Так ты со мной?

      Юнги очень хотелось обнять парня. Очень-очень хотелось. Но он не мог. Такая короткая фраза, а столько боли. Вместо этого мужчина сильнее, чем надо, сжал ладони на плечах Юнхи, смотря на мучающегося, похоже, головной болью, Чимина. — Юнги-хен, ты чего? — немного поморщился мальчик. — Прости, — быстро спохватился Мин, чуть отстраняя от себя племянника, но не сводя взгляда с блондина напротив.       Пак был словно не здесь, продолжая жмуриться и терпеть удары молота по голове, как по наковальне. Яркие вспышки перед глазами все еще не пропадали. Череп начал давить на мозг, заставляя стонать от боли и сжимать еще сильнее пальцами бедные волосы и кожу.       А затем спустя еще несколько секунд все резко прекратилось, но на Чимине не было лица. Пораженный и подавленный он свалился на рядом стоявшую лавку-кушетку. Сжимая кистями лиловую больничную рубашку, он смотрел в одну точку куда-то сквозь стену напротив. Откуда-то появилась слеза слева на щеке, но парень не придал ей значения.       Мин ничего не понимал, а самое главное, не мог даже спросить, потому что уже то, что он просто пялится в сторону пустой лавки, вызывает недоуменные взгляды у Юнхи. Мужчина прокашлялся, обращая внимание на мальчика: — Все в порядке, просто задумался. У Джиен сейчас перерыв должен быть, и… — Отлично! Она в сестринской? — хлопнул в ладоши школьник, в миг забыв о странностях своего дяди. — Так, малышня, успокоились и остыли. — Если ты и дальше будешь стоять столбом, то я сам с ней познакомлюсь!       Юнги выгнул бровь, но его это веселит все же больше, чем злит. Ему даже интересно стало, получится ли у малого овладеть искусством пикапа самостоятельно. За Джиен он не боялся — она девочка сообразительная все же, добрая, хоть и боязливая в работе, она для Юнхи как старшая сестра. Тем более, это повод для того, чтобы узнать что случилось у Чима. — А вот давай. Ты у нас парень самостоятельный и серьезный, все сделаешь и без моей помощи, — подначивает ребенка Юнги, подмигивая, — я тебя догоню. — И не сомневайся, — Юнхи тут же срывается с места, убегая в противоположную сторону коридоры мимо поста. — Эй, не бегай по отделению! — кричит ему вдогонку Мин, грозя пальцем в маленькую удаляющуюся спину.       Юнги тут же разворачивается к лавочке, одновременно оглядываясь по сторонам, чтобы никого не было, и садится рядом с Чимом. — Ты в порядке? Ты меня здорово напугал.

***

      Тем временем в третьей палате реанимации стоял Намджун, внимательно осматривая парня в трубках, железках и гипсе, а затем монитор ЭКГ, что вместо брадикардии показывал пару минут назад увеличение сердечного ритма вплоть до тахикардии, а затем резкое его снижение обратно в брадикардию. — Что за херня?

***

      Чимин слышал вопрос, но не отвечал. Как тут скажешь, что все хорошо? Тут априори изначально все дерьмово, так еще и эти воспоминания, нахлынувшие как цунами, сносившие подчистую деревянные барьеры. Это было ужасно. И рассказывать Пак не знал как. Парня ошеломило то, что мозг неожиданно откопал в недрах памяти. — Я дома!       Чимин закрыл входную дверь, положив ключи на комод. Занятия танцами выматывали, старшеклассник возвращался домой вечерами без задних ног. А еще нужно было готовиться к выпускным экзаменам. — Пап? Мам?       Разувшись и сняв верхнюю одежду, Пак с рюкзаком проходит вглубь квартиры, не понимая, почему ему никто не отвечает. Обычно родители в такое время уже давно дома, оба работают в офисе до шести. Чим бросил взгляд на наручные часы — восемь вечера. Затем он увидел свет в кухне за закрытой дверью со стеклянным матовым окошком. Школьник осторожно открыл ее, заглядывая внутрь, чуть нахмурившись от увиденного — мама беззвучно плакала, закрыв лицо руками, отец нервно курил, но лицо выражало одно лишь напряжение, брови сведены к переносице. Чимин знал, если папа закурил, то случилось что-то действительно плохое, мужчина делал это только в редких случаях, пытаясь хоть как-то забыться и растворится в дыме. — Привет, — аккуратно начинает Пак, заходя в кухню. — Что случилось?       Отец на него не посмотрел. А вот мама отняла ладони от покрасневшего и мокрого от слез лица, кинув затравленный взгляд на сына, и тут же вернула их обратно, заходясь в очередном тихом приступе плача. — Мам, ты чего? — удивился Пак — Ты делаешь вид, что все в порядке? — неожиданно раздался бас отца, стряхивающего пепел прямо в пустую тарелку — пепельниц у них не было. — Что? О чем ты? — Ты идиот или прикидываешься? Почему я узнаю от твоего классного руководителя, что мой сын любит члены?       Рюкзак выпал из рук с грохотом, а мать Чимина разрыдалась в голос. Язык онемел, парню было нечего на это сказать. Глаза стеклянные, будто всю жизнь выкачали, уголки губ подрагивали.       Об этом никто не должен был узнать. А если и узнали, то сразу ясно, кто разболтал. Чимин — наивная простота, сказал об этом лучшему другу, с которым учились вместе с первого класса, знали друг друга как облупленных, даже на танцы ходили вместе. И пару дней назад Чимин решился доверить ему самую главную свою тайну, осознанную еще в пятнадцать. Ему нравились парни больше, чем девушки. Блондин боялся, что друг его не примет, но все вышло слишком тихо и спокойно. Слишком. Но беда пришла оттуда, откуда не ждали. Сэхен разболтал всему классу так, что это даже дошло до учителя? Зачем ему это? Столько вопросов, жалящих прямо в сердце бешеными пчелами. Ответов нет. Внутри полнейшее опустошение.       Больно видеть слезы матери, которая так и не проронила ни слова. — Это правда?       Есть ли смысл скрывать от родителей? А есть ли теперь вообще хоть какой-то смысл в этом всем в принципе? Мама в истерике, отец агрессивно настроен, даже долго думать не надо, что они не в восторге от самой вероятности не той ориентации своего собственного сына. Но в душе еще слабо, но все же горел уголек надежды, что родители поймут и не отвернутся. — Да, — почти что шепчет Чимин, слегка кивая с малой амплитудой.       Повисла тишина, так как мама замерла на стуле, за всхлипами услышав это робкое «Да», полное веры и… наивности. Лицо отца лучше не описывать. На пол тут же слетела тарелка с пеплом, разбиваясь вдребезги. В следующую минуту он все еще молчит, затем с отвращением выплевывает: — Убирайся отсюда, ублюдок. Ты мне больше не сын.       Слезы сами напрашиваются, но Чимин стискивает зубы, не давая слабости выйти наружу. Он абсолютно не верит в то, что слышит. Он не хочет верить. Отец непреклонен, больше на подростка не смотрит. Зато смотрела мама, встретившись со взглядом своего ребенка, полным обиды и непонимания. — Мам?..       Но женщина отворачивается, кидая короткий и побитый взгляд на мужа, поджав искусанные губы. — Собирай вещи и проваливай. Мне абсолютно плевать, куда, чтобы через час тебя здесь не было.       Чимин хватал ртом воздух, поймав во взгляде любимой матери то, что он никогда не забудет — она не может помочь ему ничем — авторитет крепко держался за супругом. Но ей хотя бы не было противно так, как отцу.       Через час он уже стоял на улице в холодный вечер апреля с двумя спортивными сумками и рюкзаком на плече, ломящимся от мелочевки и канцелярии. Но все равно вещей было не слишком много для семнадцатилетнего парня. В одной сумке одежда, в другой — различные книги, ноутбук и прочее.       Идти некуда. Точнее, не к кому. Лучшему другу он не стал звонить, так как просто не в состоянии выяснять отношения. У него были некоторые сбережения, которые он откладывал на дальнейшую учебу и просто на «черный день».       Который, похоже, и настал.       Снял комнату в дешевом и требующем ремонта хостеле пока на неделю, далее он планировал найти работу, что было проблемно с его режимом учебы. А на следующий день в школе был вполне ожидаемый сюрприз в виде насмешек и издевательств со стороны сверстников. Как еще до директора не дошло — вот это было не понятно. Сэхен высокомерно посматривал, ухмыляясь и так же, как и все, обходя стороной, в компании новых друзей.       Об этом узнали и на танцах, куда они вместе ходили. На Чимина смотрели, как на прокаженного, порой не желая даже стоять рядом и тренироваться. Это все было настолько невыносимо, что Пак постоянно начал лажать, не попадая в такт. А через неделю мучений его главное место в постановочном танце отдали Сэхену. — За что ты так со мной поступил? Я тебе доверял, твою мать! — орал Пак, сидя на полу в пустой раздевалке, если не считать Сэхена, стоявшего напротив. — Ты, конечно, извини, но мне захотелось наконец-то быть лучшим. В танцах ты первый, в школе постоянно в центре внимания, заебало, если честно. А я как хвостик за тобой мотался. С меня довольно. — И поэтому нужно ломать чужую жизнь? Ты в своем уме? — Резко вскочил с пола и подлетел к нему Пак. — Ну, не обижайся сильно, все же забудут потом, — делая вид, что ничего особенного не произошло, говорит брюнет.       Чимин не соображал, что делает, рука сама дернулась. В следующую секунду костяшки правой кисти обожгло, как и левую скулу с губой напротив. — Ненавижу тебя. — Взаимно, Чимин-и.       И все это за два дня. Тогда подростка просто разрывало от переполнявших чувств. Чья-то зависть может почти полностью если не физически, то морально уничтожить человека. Испытать предательство друга, отказ от него самого родителей и усмешки окружающих — несложно понять, что все это неблагоприятно повлияло на психику еще не совсем сформированную до конца.       Танцы Чимину пришлось бросить — либо работа, и ты продолжаешь существовать, либо подыхаешь от голода, но занимаешься танцами и калечишь психику дальше в том же самом коллективе. Но он нашел по чистой случайности работу в детском хореографическом кружке, образование там высшее не требовалось, платили среднестатистическую зарплату, параллельно он заканчивал последний класс в той же самой школе, благо учиться оставалось всего ничего.       Что-то внутри ломалось еще больше с каждым разом. Сидя сейчас в больничном коридоре, понимая, что ты еще и в коме и никому нахер не сдался, — слишком страшно. Ему слишком рано пришлось стать самостоятельным. Он не общается с родителями. У него нет друзей. Именно поэтому никто не приходит к нему в палату. И так уже почти шесть лет, что тоже вспомнилось само по себе. В университет не поступил, каждый день дом-работа, и, кажется, было что-то еще, что не давало покоя. Чем же он занимался все эти шесть лет, неужели только танцы детям преподавал? И почему он больше не пробовал завести друзей? Хотя это понять еще можно — психика у парня сломанная, он вполне мог быть с развившейся социофобией, например, так как ему могло казаться, что его осуждают все вокруг, и стоит довериться, то все тут же рухнет. — Юнги, — шепчет обессилено Чимин, переводя глаза, полные апатии на мужчину, сидевшего рядом и все еще ждавшего ответа. — Я не в порядке. Но вспомнил многое. И знаешь что?       Мин почти ничего не понимает, удивленно и завороженно продолжая смотреть на коматозника. — Лучше бы я никогда этого не вспоминал. Я не хочу просыпаться, Юнги. Я не хочу возвращаться! Не хочу! — Пака прорывает на крик, глаза расширены от ужаса осознания… одиночества?       Ведь это и было что ни на есть самое обыкновенное одиночество.       Монитор ЭКГ в реанимации опять показывает тахикардию и повышение артериального давления, вызывая трехэтажный мат Намджуна.       Юнги не знает, что сказать. Он даже обнять не может. — Чимин, — пытается начать он тихо, чтобы не спровоцировать Пака на новый всплеск, — Я с тобой, слышишь? Если ты очнешься, то не будешь один, я тебе обещаю. Слышишь меня? — Я никому не нужен, — как в бреду бормочет Чимин, смотря куда-то сквозь врача. — Эй! — окликает его Юнги, — Чимин, посмотри на меня, черт возьми! — чуть громче начинает распаляться невролог, ударяя по обивке кушетки. — Юнги, — поднимает серые глаза на него Пак, — ты только не бросай меня, ладно? Пожалуйста. Хотя бы ты.       Мин чуть хмурится, тяжело вздыхая, с состраданием вглядывается в потускневшее лицо. А ведь когда-то на пухлых губах играла счастливая улыбка. Мужчина тяжело сглатывает.       Блондин опять резко хватается за голову. Новые вспышки. Новая боль, отбивающая марш в затылке и темени. — А! — с надрывом кричит от неожиданности парень, хватаясь за голову, — Когда же это кончится? Я так больше не могу! — слезы градом вытекают из покрасневших от давления глаз, — Юнги! — Черт, — ругается про себя Мин, стискивая зубы и испуганно глядя на Пака.       Он злится, потому что бесполезен. Он не может притянуть это страдающее до невозможности тело и прижать к себе, поделиться теплом, доказать, что все будет хорошо, что он не один. Хотелось биться головой о стену от безысходности, наблюдая, как Чимин воет белугой, чувствуя еще более острую, чем до этого, головную боль. — Чимин! — он забывается, и пытается прикоснуться к напряженным чужим рукам, но промахивается, проходя сквозь них. — Как же больно… — Чимин, я здесь! Все будет хорошо, слышишь? Я тебя не оставлю. Ты невероятный, ты неземной и только мой, понял? — сбивчиво, но вполне уверенно быстро проговаривает испугавшийся и раздосадованный от несостоявшегося прикосновения Юнги, — Я… Я люблю, — срывается неожиданно с губ Мина.       Когда он вообще в последний раз произносил это словосочетание? Он настолько отвык от этого, что сначала даже не понял, что сказал. Это что-то забытое, что таилось глубоко внутри за семью печатями и под большим камнем с названием «Работа» сверху. Еще это таилось за обычной, но довольно сильной симпатией. И вырвалось наружу, когда человеку, который стал дорог за непродолжительное знакомство, точнее его душе, настолько плохо. Но было ощущение, что все правильно, и он не хочет отпускать от себя этого парня.       Чимин изменил что-то в самом Юнги. Все изначально было неправильным, он не должен видеть человека, прозябающего в коме. Он не должен был привязываться. Но этот мальчишка просто какой-то особенный сам по себе, ему даже не надо было особо стараться, чтобы связать человека невидимыми нитями. И Юнги это нравится до чертиков. И он наконец-то любит. Жаль, что понял только в такой экстремальной ситуации. С одной стороны, он хотел бы, чтобы прямо сейчас парень пришел в себя, а с другой он жутко боялся, что что-то сейчас идет не так, и Чимин умирает.       Нет. Это невозможно. Паника накатывает сама собой, Юнги уже абсолютно не замечает, что на него смотрят, как на сумасшедшего, проходящие мимо пациенты и медперсонал. Все, что его интересовало сейчас — это Пак Чимин.       Этот Серый Кот. — Любишь, — эхом повторил Пак, приоткрывая глаза.       «Не люблю, прости. Ты ждал чего-то большего?»       Чимин выгибался под чужими руками, принимая всю ласку без остатка. Стоны разносились по комнате, погруженную во тьму, ударяясь о стены в бежевых обоях. Однушка его первого парня. Чимину восемнадцать, и он более менее оправился от ударов судьбы, правда тревожность никогда не покидала организм, срастаясь с ним едино — это было неизбежно после таких потрясений. Но сейчас, в мягких и нежных руках, ему хорошо. Первый раз все же был особенным. И, как оказалось, всего лишь. Далее происходили странные вещи для все еще пока сохранившего остатки наивности Пака  — в тот же день после нескольких заходов, они лежали на мокрой и изрядно помятой кровати, пытаясь отдышаться. Чим поворачивается к старшему парню: — Я тебя люблю.       От чего тот дергается, закуривая сигарету, слегка улыбаясь. — Чимин, ты как ребенок. Ты думал, мы встречаемся? Серьезно? — затем он удивленно смотрит на нахмуренного Пака. — Да, — как-то неуверенно отвечает Чимин.       Парень вздыхает. — Послушай, я думал, ты взрослый мальчик и понимал, к чему я клонил несколько недель — а ты какой-то слишком правильный. И очень приятно, что я у тебя первый.       Блондин растерялся, не зная, как реагировать на такие слова. Это его первые отношения, которые были будто подарком кем-то свыше за все то дерьмо, что пережил паренек, ведь ему стало тяжело общаться с людьми. Но тут все получилось проще, тем более этот парень сам гей и точно не станет осуждать Чимина, поэтому он подпустил к себе. Имени он его сейчас так и не вспомнил. — Ты меня не любишь? — Не люблю, прости. Ты ждал чего-то большего, Чимин-а?       И так было с каждым следующим мужчиной, которых за шесть лет было прилично. Будто методом тыка он все искал «того самого, который полюбит меня и не бросит». Но каждый раз его использовали. И ни о каком высоком, возвышенном чувстве речи и не шло. Пак настолько привык к этой боли, что ему начало казаться, что так оно и должно быть. Ему казалось, что любви и вовсе нет в этом мире, что другие люди притворяются и нагло врут в журналах, в телевизоре и интернете.       Смирение пришло через три года поисков после очередного секса на одну ночь в двадцать один. А на двадцать третий день рождения Чимин и вовсе вызвал проститута на дом, прося трахнуть его так сильно, как только сможет, а сам кусал губы и кисти до крови, плача навзрыд.       Мысли о таком чувстве как любовь он похоронил в себе окончательно именно тогда.       И на следующий же день его сбивает гребаный джип на зеленом светофоре.       Вот и вся хронология событий, оттачивающая на светловолосой голове, резко избавившейся от амнезии, точные удары ножом. Все реалии жизни Пак Чимина. Которого угораздило полюбить того, к кому не может прикоснуться, и вызвать к себе такие же чувства в ответ. Что-то трещит в области сердца и сильно болит, будто кровавый орган протыкают медленно спицами.       А Юнги рядом, все еще рядом. Он не отшатнулся от него, он не бросил, ему нравится Чимин, он хочет быть с ним. И он его любит? Действительно ли это возможно? И возможно ли то, что и сам Пак испытывает нечто подобное?       Да, это возможно. И блондин чувствует, как сердце окончательно рвет на куски. Он отрывает от все еще болевшей до одури головы руки, с усилием заставляя красные глаза посмотреть на напряженное с тенью паники лицо врача. — Мне страшно. Я умираю, да? — Нет! Только посмей, и я тебя с того света, блять, достану! — орет этот некогда черствый человек напротив, бешено жестикулируя.       Пак вымучено, но мило улыбается. — Я надеюсь. А то я так и не прикоснулся к тебе, доктор Мин Юнги.       Обеспокоенный невролог зарывается пальцами в волосы, нервно ероша их, наблюдая за тем, как фигура парня перед ним постепенно исчезает. — Нет, мать твою! Стой! — орет он изо всех сил, привлекая внимания почти всех в коридоре, кто-то даже из палаты выглянул, но ему было откровенно плевать.       Юнги тут же сорвался с места, наплевав на больные колени, на всех вокруг, он понесся со скоростью света наверх, на шестой этаж. Только бы успеть, только бы все было хорошо — единственные мысли в голове. Без маски, в расстегнутом халате, как есть, он пробегает в реанимации по коридору через открытую дверь пустой медсестринской.       Первая дверь.       Вторая дверь.       Третья, откуда слышится громкий голос Намджуна. Юнги распахивает со всей дури дверь, забегая внутрь и приковывая к себе внимание медсестры Суен и Нама, который что-то до этого указывал девушке. — Ты что здесь делаешь, Юнги-хен?       Мин, кажется, вообще не слышит его. Он слышит только нормальный сердечный ритм на ЭКГ. Видит, что Чимин лежит с полуоткрытыми глазами, а интубационных трубок больше нет. Пухлые губы сухие и бледные, но все же розовые. Он что-то хрипит, глядя куда-то в потолок. Мужчина тут же подбегает прямо к кровати, отпихивая в конец охуевшего, будем говорить прямо, Джуна, беря худющую и прохладную руку в свою горячую. — Чимин! Ты слышишь меня? Я рядом, тут, пожалуйста, посмотри на меня!       Серые глаза, открывшиеся впервые за много дней, медленно перекатились с потолка на трясшего его за руку светловолосого мужчину. Губы были приоткрыты, все еще вырывался слабый хрип. — Ты помнишь меня? Только попробуй сказать нет, я заставлю вспомнить, черт возьми, — нервно чеканит Юнги, выжидающе смотря прямо в эти больные и до невозможности красивые глаза. — Блять, иди на хер отсюда, что ты творишь, Юнги! — Орет сзади Намджун, но к счастью у него звонит телефон, вынуждая заведующего ответить, поэтому он кивает Суен, потерявшей дар речи вообще, — Позаботься о нем. Чтобы все мероприятия были выполнены, я через пару минут вернусь.       И выходит за дверь с бурчанием «дурдом, блять», оставляя их троих. — Мин-ним, я могу…? — неуверенно начинает медсестра, все еще приходя в себя от увиденного и услышанного.       Юнги даже не смотрит на нее, махнув коротко одной рукой. — Да-да, делай, что нужно.       Очнувшийся Пак тем временем тоже смотрел на врача перед собой. — Пожалуйста, Чимин. Я же люблю тебя, ты помнишь? Я только что говорил тебе об этом. Ну же.       Чим хрипеть перестал, но никаких изменений на лице не было. — Серый Кот, Чимин, помнишь?       Сухие губы шевельнулись, выпуская язык, который быстро их смачивает, на что Юнги невольно залипает. И чувствует, как его ладонь в ответ слабо, но сжимают. — Юн… — только и получается прохрипеть у Чимина.       Невролог облегченно и шумно выдыхает. — Я отвезу тебя на море, которое ты так любишь, даже в космос, вот куда угодно, Чимин. Ты со мной?       Еле-еле контролируя мышцы шеи, Пак слегка кивает, откопав окончательно и отряхивая от земли любовь в своей душе.        И Юнги считали потом психом после выступления с криками и бегством из отделения, недолго, правда. Но это все не мешало его необычно и внезапно возникшему счастью с еще более неожиданно появившемся в одинокой жизни таким же одиноким когда-то Серым Котом.

***

Спустя пять месяцев. — Это обязательно? — Так, блять, кто из нас тут врач? — Ты. — Вот молчи и не рыпайся. — Юнги, я всего лишь несильно упал на репетиции, у меня нет сотрясения. — Так, мне виднее! Рот на замок.       Младший блондин рассмеялся, сидя на диванчике в кабинете Юнги, ощущая на себе отточенные до профессионализма прикосновения заведующего неврологией. — М, а можно понежнее? Как вчера, например? — подмигивает Пак, пару раз играя бровями. — Ты у меня сейчас договоришься. Сидеть. Молчать. Что непонятного? — прищуривается Юнги, заканчивая осмотр головы своего парня. — Не могу молчать, когда передо мной сексуальный мужчина в белом халате, — пошло шепчет Чимин и прикусывает нижнюю губу, откровенно издеваясь.       Мин как уже умудренный годами мужчина с невероятной выдержкой, обреченно вздыхает: — Я запрещу тебе забегать ко мне на работу, ясно?       Слышится стук в дверь, позже она открывается и заглядывает Джиен. — Мин-ним, я закончила на сегодня, можно уйти чуть раньше? О, привет, Чимин! — кланяется девушка — Привет-привет! — отвечает тем же Пак с широкой улыбкой. — Да-да, опять на свиданку с моим племяшей? Ему всего лишь восемь, Джиен, — потирает от усталости лоб Юнги. — Мы в парк аттракционов, — смущенно опускает глаза медсестра в пол. — Ой, иди уже. Ты за него отвечаешь! Отзванивайтесь мне там, и его маме. — Спасибо! — девушка быстро поклонилась, выбегая из кабинета.       Мин устало шлепается на диван рядом с Паком, который тут же прислоняется к его плечу. — Поверить не могу, что он ее закадрил своей детской непосредственностью. Кошмар, что за дети пошли?       Чимин тихо смеется. — Я доверяю Джиен, она хорошая и все контролирует. — И это он на ней жениться собрался потом. Они же как брат и сестра, — фыркает врач.       Опять раздается стук в дверь, затем она открывается, являя Джина. — О, Джин-хен! — радостно приветствует Чим вошедшего терапевта. — Чимин-а, рад видеть. Все хорошо у тебя? — Ага, уже начал тренироваться, чтобы прийти в форму и вернуться к преподаванию. В планах поступление в универ! — Ты чего здесь забыл? — раздается бурчание прикрывшего глаза Юнги, на что Чимин кидает обиженную рожицу в его сторону. — И тебе привет, — тянет Джин, чуть улыбаясь, — Мы вас вдвоем с Намджуном приглашаем на большие посиделки в выходные, Чимин, ты как, сможешь? — Конечно! — Вот и отлично — А меня спросить? — вяло кидает Мин, понимая, что эти двое слишком сильно сдружились, что почти не обращают на него внимания, когда общаются. — А ты мне уже все вчера сказал. Я чего зашел — завтра беру отгул, так что консультация дедули твоего переносится на послезавтра, окей? У него все равно ничего серьезного. — Без проблем.       Когда Джин ушел, то опять воцарилась долгожданная тишина, прерываемая мурчанием Юнги, потому что Чимин гладил его уставшие плечи. — Все-таки они красивая пара, хорошо друг другу подходят. Пожалуйста, сильно не злись на Джин-хена. — Я стараюсь. Между прочим, все для тебя, — бормочет Юнги, отдаваясь во власть мягким пальцам, — Там кстати жена Хосока беременна, вот что за посиделка на выхах будет. — Да ладно? — подпрыгивает Чимин, — Уже хочу скорее поняньчиться, я люблю детей! — А я — нет, — кривит губы старший, — кроме Юнхи. — Другого и не ожидал услышать, — дует губы Чимин, — и вообще, хочу тебя, Юнги, — если уж не мяукает, то что-то близко к этому выдает Чимин на ухо Мину.       Последний же только усмехается: — А вот против этого как раз ничего не имею.       Страстный поцелуй прерывается громким стуком. — Блять, мой кабинет — проходной двор, что ли? — раздраженно выдыхает в истерзанные пухлые губы смеющегося Пака.       В кабинет залетает Тэхен, громко распахивая дверь. — У, Чимин-а, ты такой обворожительный, когда губы искусанные, — не в лоб так по лбу выдает Тэ, заставляя Чима залиться алым цветом. — А ты такой уродливый, когда в этих вырвиглазных линзах, — закатывает глаза Юнги, складывая руки на груди, — У тебя есть ровно минута, пока я не вышел из себя. — Твой мужик — тронутый, Чимин-а, как ты его терпишь? Давно пора ко мне на прием, — наиграно возмущается психиатр. — Благодаря ему я сейчас тут сижу, — широко улыбается Чимин, замечая, как кончики ушей Юнги краснеют. — В общем, Чонгук-и сделал мне предложение!       Звук сверчков и ошеломленные лица на диване. — Чего? — быстро моргает Юнги, выгибая бровь. — Ух ты! Поздравляю, Тэхен-и! — Мы отметим это в выходные у Кимов. Готовьтесь к серьезной атаке по печени, — квадратно улыбается Тэхен, — Вот, кстати, заключение по тому пациенту из 506 палаты, — Тэ кидает лист А4 на стол, — Ну, не отвлекайтесь больше, ухожу!       После этого урагана настала звенящая тишина. — Юнги, ты мне, помнится, море обещал? — хитро глядит Чимин. — Обещал.       Не скажешь же, что билеты он собрался подарить как раз в выходные вместе с платиновым кольцом в знак его глубокого и сильного чувства. Чимина ответ этот не устроил, но продолжил ластиться к мужчине. — Нет, ну ты представляешь, Чонгук сделал предложение Тэхену? — все еще не мог отойти Юнги. — Они же любят друг друга. — Ты мне еще скажи, что Намджун с Джином обручились, и я тогда точно обращусь к Тэхену, он меня уже давно ждет. — Ну, — неуверенно начинает Пак, наблюдая за реакцией врача, — А ты как думаешь, почему мы именно у них дома собираемся?       Еще долго Юнги смотрит на начинающего хрюкать от сдерживаемого смеха Чимина. — Класс, теперь все будем с кольцами ходить. — Что? — Что?