Misty

Небо сегодня днём до странного чистое, ровное и голубое, будто не настоящее. В Окмонте следует почаще смотреть под ноги ради собственной безопасности. Но сейчас мой взгляд цепляется за сизый клубящийся призрак, тонко тянущийся из тёмной трубы жилого дома на западе Коверсайда: блёкло-жёлтый кирпич, четыре этажа, нижний занят опустевшим магазином мужской одежды. Простенький танец домашнего дыма оживляет неподвижный голубой фон и завораживает меня, заставляя прервать шаг. Я стою посреди тротуара, задрав голову, не в силах пошевелиться и теряя счёт времени. На очередном вдохе всё моё нутро вдруг сжимается, дыхание комкается в пересохшем горле, а ноги моментально делаются ужасно ненадёжными, и мне хочется встать на четвереньки, чтобы обрести опору. Звук церковных колоколов, шум ночного дождя, мерцание вывесок в тумане – эти обычные городские детали, что должны приносить успокоение, в Окмонте либо ввергают в тоску, либо в ужас. Так и этот безобидный пейзаж поднял во мне волну паники. Своей отстранённой нормальностью что ли, бытовым равнодушием и отчуждённостью от безграничной жути здешнего бытия. Будто подавая очередной знак, что привычная некогда реальность с её набором здоровых банальностей мне, оказавшемуся внизу, уже недоступна. Усилием воли я опускаю взгляд на пустые трамвайные рельсы, похлопываю себя по ногам и дышу глубоко, чтобы взять нервы в узду. Рыжий сырой песок приятно поскрипывает под подошвами. Возможно, стоит увеличивать дозу лауданума. Мне нужно обратно в мой мир волшебных фей. Я натягиваю шляпу пониже на лоб, чтобы избежать искушения глазеть на небо. Но, худо-бедно обретя себя, вместо отеля продолжаю путь в редакцию «Окмонтских вестей». Придерживаться плана – таков мой план. Редакция в моих глазах – славное надёжное убежище, пахнущее отсыревшей бумагой и типографской краской. Мельком я прикидываю, сколько этого добра должно оставаться в запасах, чтобы поддерживать городские сплетни на должном уровне. Хелен спускается со второго этажа, одетая в бордовый брючный костюм с бледным живым цветком на лацкане и кипой бумаг в руках. Она приветствует меня, приподняв брови. С уверенной жестикуляцией и неизменным блеском в глазах, журналистка выглядит так, словно в её шкафу все скелеты чистенькие и опрятные. Не знаю, за счёт чего она держится, но получается неплохо. Может, стоит напроситься на ещё одно интервью, раз уж наше сотрудничество стало более тесным? В редакции дела отданы в женские руки. Удивительно, сколько в этом городе самостоятельных образованных девиц. Однако в отличие от библиотеки здесь шум скорее приветствуется. Ротационные машины молчат, но сверху доносится стрёкот машинок, бумажные листы шуршат как-то веселее, а посетителей, сигаретного дыма и успокоительной суеты больше. Рыться в газетных подшивках – что может быть безопаснее? Перебирая каталог, я раздумываю о том, что в последнее время специально, хотя и не желая честно в этом признаваться, затягиваю основной сюжет своего присутствия в Окмонте ради сторонних заказов. Желающих воспользоваться моими услугами не убывает, даже наоборот. И каждый раз, когда Виктор протягивает мне почту, я предчувствую, что среди написанных и печатных строк встретится что-нибудь тайное, личное, интимное от кого-то, кого я прежде в глаза не видел. Неужели славный капитан Лайонс не справляется со своими обязанностями? Я не сверяюсь с дневником, лишь машинально перелистываю картонные карточки. Убиваю время, которого у меня и так немного. Таков мой план. Почему я погружаюсь во все эти весьма далёкие от меня дела? Не потому ли, что не верю, будто мою собственную историю увенчает хоть сколько-нибудь положительный финал, да и вообще хоть какой-нибудь… И мне страшно, и потому даже обычный городской пейзаж ввергает меня в отчаяние. Мне нужно поговорить кое с кем.                                * – Я бы хотел поговорить с ван дер Бергом. – Поговорите. – Если бы я его застал, я бы вас не побеспокоил, Грэм, – хотя мы с ним многое перепробовали за закрытыми дверьми, мне всё равно странно звать мистера Карпентера по имени, особенно при свете дня. Не знаю даже, печально это или нормально. – Театр закрыт, домашнего адреса я не знаю, телефонные будки здесь не больше, чем декорация. Сам он странным образом всегда в курсе, где меня искать, даже когда я в отключке, а я не могу его найти, несмотря на то, что я не самый бездарный сыщик. Я явился ровно в приёмные часы, и потому мне странно наблюдать, как мистер Карпентер – без пиджака – весьма фривольно сидит на краю письменного стола и крутит в руках так и эдак часы на толстом кожаном ремешке. Я лично этим модным нововведениям не доверяю и предпочитаю свои карманные – старомодные и надёжные, пусть и частенько забываю их заводить. Может быть, дело в женщине, которая спешно вышла из кабинета, едва я успел постучать? Сложно что-то сказать про неё, кроме наличия стройных ног: слишком уж плотно она была закутана в чёрное, блестящее и дорогое – вплоть до непроницаемой вуали на лице. Вдруг мистер Карпентер завёл дамочку со вкусом к современным механизмам, устав мучиться одинокими вечерами? Я ведь не самый надёжный партнёр, а он и без того позволяет мне слишком многое. Я осматриваюсь. На карте, растянутой на стене, красные булавки сосредоточились в районе Рыбного рынка. Достаточно удобно сидеть трехногом табурете, но балансировать на двух ножках уже сложнее. И сломанная ножка – это Марши. Подозреваю, что вокруг рынка после их исхода идёт такой же непростой раздел сфер влияния, как и в других районах, а может даже и более активный, в конце концов, ТОД и джентльмены в капюшонах всё ещё имеют вес в городе, не говоря о более мутной рыбе. Но у меня нет никакого настроения касаться этого противостояния. Хотя втайне я завидую мистеру Карпентеру: спасение утопающих наполняет его жизнь смыслом. Я усаживаюсь на стул для посетителей, сидение отзывается недовольным скрипом. На несколько мгновений вокруг меня вспыхивает пикантное эхо сладких духов, отчего я возвращаюсь мыслями к недавней посетительнице. Возможно, в кабинет заглянула лишь очередная просительница, прячущая под вуалью уродливое иннсмутское лицо, или председательница «Женской лиги трезвости», возмущённая семейным бизнесом Карпентеров, а пиджак в тонкую полоску висит на спинке стула, потому что в кабинете натоплено. Да и я прекрасно осведомлён, какой у мистера Карпентера делается дурацкий взгляд даже после непродолжительного утешения. Но сейчас он полностью владеет собой. Впрочем, мне ли выискивать следы порока на его лице, учитывая мой собственный любовный анамнез? – Ну, я смотрю, вы вообще не трудитесь проявить фантазию, Рид, – Грэм звучит задумчиво, и слова успевают подтаять, пока он их произносит. – Оставьте ему драматическую записку под дверью, опрыскайте её женскими духами или капните пару капель крови на конверт: Йоханнес любит интригу. Я в очередной раз задаюсь вопросом, обязательно ли тонкое умение раздражать должно идти в комплекте к этому десертному голосу? Впрочем, даже у Джой получается играть на моих нервах своим пугливым упрямством из-за Старой Ткачихи. Неужели проблема во мне? – А как вы общаетесь – перебрасываетесь кровавыми записками? Или, может, зашифрованными объявлениями в газетах? – Я откладываю шляпу на стол, с тоской отмечая, что моей приятельнице не помешала бы хорошая чистка. – Занятно, – сладив наконец с часами и подтянув манжету, Грэм обращает взгляд ко мне, – но, если подумать, Йоханнес и правда обычно появляется сам. Так было и во Франции. Я не ждал его, даже понятия не имел о его прибытии в страну, а он явился прямо в госпиталь. Да ещё так помпезно. На одном из этих странных самобеглых экипажей с кошмарной подвеской, что в то время могла предложить французская автопромышленность. Представьте, какого цвета была эта модель. Вместо этого я начинаю прикидывать детали его сегодняшнего туалета. Отчего-то мне интереснее фантазировать, как он или Джой каждое божье утро неторопливо оборачивает – нежели наоборот – свою наготу слой за слоем в очередной наряд со всеми успокаивающими тонкостями, вроде однообразных рядов пуговиц, каждая из которых нуждается в своей собственной уравновешивающей петельке. Сегодня мистер Карпентер в том же костюме, что и в первую нашу встречу, и это воспоминание лёгкой рябью тревожит моё сердце. – Что ж, я напишу вам адрес, однако если застать Йоханнеса такая задача, можете сходить на регулярное собрание его философского клуба. Называется «Вечность» или что-то подобное… – Грэм поднимается, шуршит в ящике стола, затем, сделав пару росчерков пером, протягивает мне пожелтевшую брошюру с изысканным вензелем и выцветшим объявлением, набранным мелким шрифтом. – Неужели вы его ещё не посещали? – Пока не приходилось. – А мне да, – он замолкает на мгновение, чтобы чиркнуть спичкой, поджигая табак, и тушит её одним резким движением. – Сперва кажется, что ты слушаешь нечто невероятно умное и утончённое, пусть и напыщенное. Но чем дольше вслушиваешься, тем сильнее создаётся впечатление, что в обилии этих речевых оборотов нет никакого смысла, что слова складываются друг с другом, просто чтобы выглядеть рядом красиво, как женский костюм. Это философски-эзотерическая словесная игра, только выиграть в неё невозможно. Потому что у этих рассуждений нет цели. Он выдыхает дым через нос, как мне кажется, несколько раздражённо. – Представьте, если бы вы вели расследование, обнаруживая всё новые и новые улики, но виновного никогда бы не нашли, потому что преступления на самом деле не было. Шутки как раз в духе Йоханнеса. Возможно, он просто смеётся над своими гостями, пока они упражняются, увязая в интеллектуальном бреду. Я перестал туда наведываться, потому что каждый раз выходил с ощущением, словно я милое летнее дитя. Возможно, отец воспитывал меня без особой фантазии и оттого я слабо восприимчив к метафизике, но я не люблю чувствовать себя глупо. Бессмысленность – худший вид человеческой деятельности. Прослеживая взглядом затейливые графические изгибы, я начинаю серьёзно задумываться над тем, не посулил ли и мне ван дер Берг в своём приглашении ответов на вопросы, зная заранее, что я не найду здесь ничего кроме дождя, грязи и всего того, что хочет моей смерти? Может, это великолепная, с его точки зрения, шутка – и сейчас он ухахатывается в своём клубе за бокалом шерри, представляя моё дурацкое выражение лица, пока я бегаю по городу, пытаясь найти решение, которого здесь отродясь не было? Я машинально сминаю рекламный листок. – Не поймите меня неправильно. Йоханнес чуток и заботлив, он умеет взывать к разуму в нужный момент. В Париже меня мучили такие боли, что впору было потерять рассудок. Не говоря уже о том, что раньше я никогда так не чурался зеркал. И даже когда боль стихала, мне казалось, что проще покончить со всем... одним махом.   По живой половине лица пробегает тень, будто он сболтнул лишнего, но мистер Карпентер натренирован быстро возвращать себе благопристойный вид. – Однако Йоханнеса сложно разгадать, – так и не присев, Грэм поправляет пиджак на спинке, хотя с ним всё в порядке. – С одной стороны кажется, что для него всё происходит вскользь, не всерьёз, будто и понарошку. Возможно, это следствие пресыщенностью умственным гедонизмом. Но с другой, он словно специально появляется в трудный период, когда приходится делать выбор. Серьёзный выбор. Как, например, между смертью и страданием. Это некоторым образом мефистофельский акт. Я не утверждаю, что Йоханнес делает это специально, но в его присутствии, в лабиринтах его рассуждений проясняются варианты – реалистичные, пусть и малоприятные. Но раз я, да и вы здесь, значит, мы оба когда-то выбрали «страданий временных божественный бальзам». Знаете эту строчку? – И почему? – я выпрямляюсь, умолчав, что строчки этой я, конечно, не припомню, – почему вы его выбрали? – Потому что вместе со страданием мне захотелось весь остальной мир. – Например? – Например, первым делом Йоханнес посоветовал мне сменить форму на хороший костюм, и, знаете, не могу не заметить, что это сработало. – Ясно, – я откидываюсь обратно на жёсткую спинку и вытягиваю ноги, – продались за пару брюк. – И кофе с булочками. Но не стоит недооценивать значение костюма, скроенного по вашей мерке умелой рукой, он может здорово скрасить будни. – То-то я гляжу на здешних улицах полно модников. Для Олдгрова это истинная правда. – В плохие времена элегантность – редкое по доступности спасение, а для кого-то вообще единственное, – мистер Карпентер подходит ближе и похлопывает меня по плечу в исключительно добрососедской манере. – Я уже слышал нечто подобное как раз от ван дер Берга. – Да, некоторые наши мысли будто и не наши вовсе. Руки он не убирает, и я, скосив зрение, замечаю на его мизинце перстень, который раньше носил Брут.  Должно ли это значить, что окончательный транзит власти состоялся? Невольно начинаю беспокоиться за старика. Иногда я вспоминаю боевую гвардию настоящего папы Брута, которую мне пришлось прикончить вслед за ним, особенно проститутку Мэри. В других обстоятельствах я бы не тронул женщину. И я думаю: молился ли за их грешные души мистер Карпентер после того, как его люди выгребли из убежища трупы? Он же должен был послать своих людей за телом отца. А как насчёт других? Упокоились ли они в земле или хотя бы в воде? Молился ли он за Мэри? Или в его глазах смерть этих несчастных ублюдков – лишь сопутствующий ущерб? Дело, конечно, не в семейных побрякушках, а в том, что когда я только появился на пороге этого дома, в облике Грэма, в тоне его голоса, в сомкнутости рук ещё проступала неуверенность, вполне уловимое волнение, может, поэтому он так безрассудно доверился мне. Но теперь от этого колебания не осталось и следа, и его замершее прикосновение уже не в первый раз чувствительно до боли. Искусственный свет, запертый в лабиринтах драгоценного камня, преломляется десятки раз безвольно и благородно. Я невольно прикидываю, каким был папа Брут в свои тридцать. Тогда, наверно, ещё даже не наступил расцвет его сил. А мне бы не хотелось встретиться с Брутом в расцвете его сил, и сейчас мне отчего-то хочется, чтобы мистер Карпентер убрал руку, но я молчу. У каждой дружбы своя цена. Хотя, возможно, подобные мысли и правда не мои, а лишь параноидный шёпот в подкорке, голос отчуждённости, которая затопила всю душу. И как только я приму настойку, и паранойя вернется в своё гнилое гнездо, мне станет стыдно перед Грэмом, как уже не раз случалось прежде. Я не успеваю придумать ответную реплику – мистер Карпентер возвращается за стол и теряется в желтовато-белом потоке бумаг, оставляя меня наедине с мыслями. Спешить, кажется, некуда: на его внимание пока никто не претендует, а клуб ван дер Берга сегодня закрыт, в этом я убеждаюсь, сверившись с диагональю газетного листа на столе. Хорошо всё-таки, что Хелен не сдаётся, иначе я вообще не понимаю, как успевал бы соотноситься с ходом времени в этом лимбе. Навестить Йоханнеса по частному адресу меня пока совершенно не тянет, нечто крайне неуютное чувствуется в идее таких домашних посиделок. Я складываю рекламу вдвое и убираю в дневник. Мистер Карпентер, слава богу, не из тех, кого нужно мучительно развлекать беседами. Я мог бы проторчать на этом стуле добрый час, не говоря ни слова, как сижу порой на ступени его ванны, пока он болтает о всяких пустяках во время своих банных вечеров. С улицы доносится короткий испуганный крик, прерывая вялое течение мыслей. Быстро поднявшись, я подхожу к окну и вижу трёх скачущих по Голдбридж-Роуд стигийцев, должно быть, выбрались из чьего-то подвала. Очень быстро они находят свой конец от пары выстрелов. Со своего места я даже не понимаю, кто стреляет. Скоро от вайлбистов не остается и следа. Весьма предупредительно с точки зрения их природы. На тротуаре возобновляется движение. Потревоженные вороны возвращаются к странному танцу на заросшем газоне. Небо посерело и хмурится. Я отворачиваюсь и вяло машу рукой на вопросительный взгляд Грэма. Типичные окмонтские будни. Порывшись в кармане пальто, достаю сигарету, но не закуриваю, просто грызу фильтр, пока окружающее пространство не делается фоном, бесцветным и немым. Главный вопрос, который меня занимает – шутник ли ван дер Берг или нет? И если да, то до какой степени? И что случится, если моё дело решится успешно? Что, если мне удастся избавиться от голосов в голове, от образов перед глазами, от тягостного присутствия тяжёлого таинственного разума, этого тошнотного сна наяву – и я смогу вернуться в Бостон с посвежевшей головой? Разве это не значит, что вместе с тем я потеряю и свой пророческий дар, превращусь в среднестатистическую ищейку, с нюхом не острее, чем у капитана Лайонса? На обилие клиентов при таком раскладе рассчитывать не придётся. Да и что у меня будут за заказы? Слежка за неверными супругами вместо поиска зловещих гримуаров или путешествий в подводные храмы, поиск пропавших собачек вместо охоты на салемских ведьм? Никаких монстров, ни следа чёрной магии. Скука. Тем временем в Окмонте у меня образовалось новое хобби. Теперь я забираюсь в заражённые зоны не столько для того, чтобы поживиться чем-нибудь ценным; смельчаков хватает и без меня, в основном менее удачливых. Моя цель скорее – удовлетворить любопытство. Например, в западном Шеллз есть крайне интригующий «Храм бога» из серого кирпича, основанный ещё в 1868 году, если верить гравировке на входе. Кем? Зачем? Что это за бог? Что там внутри? Разве это не повод проникнуть за двери этого сооружения, которое, по правде говоря, похоже вовсе не на храм, а на обычное административное здание? Это тем более подозрительно. А сколько неизведанных домов стоит там, почти в каждом районе: из дерева и кирпича, высоких и низких, полуразрушенных и целёхоньких, оставленных жильцами, но полных секретов, плодов их частной жизни, удивительных деталей, которыми я могу сполна насладиться, будучи единственным зрителем? Подобные мысли ласкают сознание, хорошие, успокаивающие мысли, но вместе с тем вселяют тревогу: я давно и прочно в ловушке болезненной мании – любопытства, раздразненного Окмонтом сверх всякой меры. Стоит ли удивляться, что моя психика так перегружена впечатлениями, что меня в состоянии напугать невинная труба и кусочек синего неба? В этом городе просто не получается оставаться нормальным. Я убираю покусанную сигарету обратно в карман. Кофейный набор по правую руку от Грэма соблазнительно поблескивает серебристым боком и подманивает густым ароматом. Но с меня хватит. Сейчас как никогда прежде меня гнетёт соображение о том, что не стоило и начинать. Никаких больше искушений, никаких роковых мужчин и хорошеньких девушек в беде. Никаких сторонних заказов, заброшенных храмов и потаённых комнат, полусыгранных шахматных партий и недочитанных вслух книг, иначе я никогда отсюда не выберусь. Я застёгиваю пальто, беру со стола шляпу, несколько прощальных слов просачиваются меж губ. Мистер Карпентер на своей волне: он с рассеянным видом отрывается от исписанных листов и приподнимается только, чтобы подать руку на прощание. Он привык ко мне, будто даже смирился с моим невротичным расписанием, и это тоже часть проблемы. * Я отшвартовываюсь от причала рядом с особняком Трогмортона. Путь до Коверсайда короток, но я приглушаю мотор посреди тёмной воды и под накрапывающим дождём достаю из карманов ключи от дома Джой и ключ из особняка Грэма. По кусочку железа на ладонь. Не пора ли бросить их в эту холодную замусоренную бездну? У всего своя цена, в том числе у моего возвращения на Большую землю. К моей простой нормальной жизни, ради моего здравого рассудка и твёрдой памяти. Может, хватит уже быть такой размазнёй? * Улицы пропитаны влажными сумерками, жёлтые сферы фонарей перемигиваются со своим отражением в холодных лужах, сырой мусор чавкает под ногами. Ветер крепчает, я поднимаю ворот пальто, но снова не решаюсь поднять взгляд. Нужно поскорее попасть домой: встать под слабый душ, принять настойку, написать пару страниц и улечься спать. То есть, не домой… в гостиницу, разумеется.   Вместо того я второй раз за день поднимаюсь по ступеням редакции, чтобы поговорить с Хелен. В последние полчаса перед закрытием помещение опустело и притихло. Хозяйки за стойкой нет, и в ожидании я достаю буклет клуба «Вечность». Бумага хранит едва уловимые запахи кабинета мистера Карпентера: сигарет, одеколона, благовоний. Я подношу её ближе к лицу, невольно прикрыв глаза. Хелен появляется с улицы, в пятнистом от дождя пальто, прерывая мой маленький ритуал, и вежливо интересуется моей персоной, снимая на ходу шляпку. Короткие тёмные волосы цепляются за коричневый фетр. – Нет ли у вас каких-нибудь, – мне приходится откашляться, пока я прячу рекламу обратно в дневник, – новых дел? У меня как раз появилось свободное время.