Синий на чёрном

      — Прошу тебя, юная Хиро, только без глупостей.       — Разумеется.       Если бы за каждую отсеченную таким образом за сегодня глупость её гладили по голове, возможно, к этому моменту на ней не осталось бы скальпа.       — Не рискуй и не делай ничего бездумно. И помни, что я рядом.       — Конечно.       Будь её шея хоть на пару сантиметров тоньше, от количества сегодняшних кивков она, вполне возможно, уже сломалась бы пополам.       — И умоляю тебя, ни во что не втягивай юного Бакуго. Вообще, просто оба ни во что не влезайте. Чуть что — сразу возвращайтесь.       — Даже не думала.       Вздумай Хиро сложить все взятые с неё за первую половину сегодняшнего дня обещания, мог бы получиться справочник духовных наставлений лидера какой-нибудь особо фанатичной лжерелигиозной секты толщиной как минимум с предплечье среднего легкоатлета. Причём сколько из этих обещаний в итоге окажутся выполненными точь-в-точь, сложно было даже предположить. Как минимум, во что-то она уже ввязалась. Да и Бакуго ввязала. И Всемогущему было это прекрасно известно.       Как Ивамура и просила, её выпустили за территорию академии Юэй сразу после уроков в компании из Бакуго Кацуки и няньки-Всемогущего, любезно предоставив возможность прокатиться в город на автомобиле — вопреки всеобщему к ней отношению, даже не в багажнике с кляпом во рту. Всю дорогу Символ Мира неустанно увещевал девушку, что не за чем понапрасну рисковать, убеждал бросить эту затею, собирал бесчисленные обещания, намекал на неизбежные неприятности; из-за чего порядком утомившаяся Хиро то и дело ловила себя на желании спровоцировать недовольно сопящего Бакуго и тем хоть ненадолго переключить внимание куратора.       Даже теперь, выйдя из машины, стоя на углу в начале до боли знакомой ей улицы, Всемогущий продолжал сыпать призванными посеять сомнения фразами, а она — отвечать, всё неохотнее и односложнее. Не привыкшей испытывать подобное давление на свои давно принятые решения Хиро это откровенно не нравилось.       Кто знает, сколько ещё зрело бы желание подравнять челюсть главному кумиру поколения, если бы не Бакуго, которому, очевидно, надоела роль третьестепенного статиста.       — Слышьте, хорош, а? Меня уже тошнит от вашей болтовни ни о чём! Главное, что учитель Айзава разрешил хорошенько врезать ей. — Под конец этой фразы он так многообещающе похрустел кулаками, что Ивамура невольно улыбнулась; незаметно для самой себя она всё больше проникалась отношением звёздного первогодки. В отличие от одноклассников, в нём не чувствовалось того навязчивого и навязанного дружелюбия, которое неустанно искали вокруг себя Мику и Аки и которое так претило Хиро. Пожалуй, Бакуго единственный воспринимал её так же, как она себя ощущала — ни больше, ни меньше.       Символ Мира рвения ученика не разделял и осуждающе поцокал языком.       — Откуда столько кровожадности по отношению к девушке, юный Бакуго? Постыдись.       — Это с какого перепугу?! — мгновенно взвился Кацуки. — Вообще, какого хрена вы нас вечно сводите? Я не нанимался нянькой!       — Раз Айзава решил, что так будет лучше… — глубокомысленно изрёк Всемогущий, театральным жестом сложив палец к пальцу, за что тут же удостоился уничижительного взгляда. Однако даже задира-камикадзе не нашёл в себе сил броситься с кулаками на героя всей своей жизни.       — Так и будет лучше, — подала голос Хиро, провожавшая глазами спешащих по своим делам случайных прохожих. Ей совсем не хотелось вносить сумятицу в их повседневность своими делишками. — При тебе мне хотя бы не нужно прикидываться, что я кайфую от школьной жизни.       С этим она неспешно зашагала вглубь квартала, даже не оглянувшись на своих спутников — жутко недовольная тем, сколько ненужных взглядов притягивает один только вид школьной формы геройской академии. Да и Символ Мира и победителя спортивного фестиваля Юэй отнюдь не назовёшь неприметной парочкой. Подсознательно хотелось натянуть пониже отворот шапки и опустить голову, хотя местные обитатели едва ли могли представлять какую-то угрозу, страшнее случайного толчка в плечо или пролитого на пиджак лимонада. Она прожила здесь достаточно, а потому могла быть уверена, что никто не полезет к незнакомцу без видимой причины — и что все уж точно проигнорируют заваруху, если таковая начнётся. Никто и никогда не думает о другом, тем более постороннем, человеке дольше, чем о самом себе.       Спустя буквально полминуты её нагнала подчёркнуто тяжёлая от недовольства поступь Бакуго, очевидно успевшего между делом получить последние наставления от бывшего номера один; возможно, даже более дельные, чем сотню раз обмусоленный совет не лезть на рожон.       — Может, хотя бы пояснишь…       — Какого хрена, мы здесь делаем? — тряхнув головой, оборвала его Хиро, недовольная тем, как резко это прозвучало. Слишком нервно. — Не волнуйся, твоя роль легче некуда — сиди и молчи. А лучше просто прикинься глухим. Целее будешь.       — Чего? — приподняв брови, переспросил Кацуки. Его явно смущало то, что Ивамура уже даже не пыталась сделать вид, будто её хоть как-то трогает его присутствие. И то, что она впервые настолько заметно волновалась о чём-то. На каком-то очень глубоком уровне подсознания это по-своему пугало.       А когда она заговорила, стало откровенно не по себе — каждое слово звучало, словно признание, вытягиваемое под пыткой ценой вырываемых ногтей или отрубаемых фаланг. Выглядело так, будто это её сюда притащили, а не наоборот.       — Слушай, давай хотя бы сейчас обойдёмся без тупых придирок и острот, ладно? Я здесь ради того, чтобы попытаться избавить вас всех от своего общества, поэтому просто сделай, как я прошу, и не задавай лишних вопросов. Пожалуйста.       Очередная «тупая острота» застряла у парня в горле, стоило только последнему слову растаять в воздухе. Выходило совсем уж по-дурацки, учитывая общую подоплёку ситуации, — уверенная в себе девчонка, которая несколько дней назад говорила, что легко пришибет его, если потребуется, теперь выглядела не способной даже оторвать взгляд от асфальта.       И чтобы не усиливать впечатление, Хиро прибавила шаг. Снова не обернувшись.       Она и сама понимала, что слишком сильно отпустила вожжи в присутствии одного из учеников А класса, но почему-то это ощущалось гораздо правильнее, чем думалось. Глухая тоска раненого зверя петлёй обвивалась вокруг всего нутра, давя наружу нечто потаённое, годами скрытое внутри; хотелось говорить без умолку, изливать из себя, рыдать, кричать, ругаться, неважно, в какой последовательности. Хиро впервые остро осознавала, что её душевные силы, так похожие на запасы воды в колодце, кажущемся бездонным, в итоге тоже конечны — у всего есть предел. Предстоящая встреча делала этот предел как никогда осязаемым.       Но она же требовала натянуть на лицо самую искрящуюся радость, какая только была возможна.

***

      Хиро мало что могла сказать о работе, занимавшей все мысли и время приёмного отца. Ещё меньше — о людях, окружавших его в это время. Все они в её воображении слипались в безликую бесполую фигуру, запихнутую в лабораторный халат, пропахший медицинским спиртом, с запавшими глазами, руками-щупальцами и пепельного оттенка кожей. Но всякое правило должно подтверждаться исключением; таким была Масаоми Азуми. Безвозмездно преданная молодому гению генетики, она в определённом смысле заменяла детворе Ивамуры если не мать, то бабушку — во всяком случае, запомнилась такой. Всю жизнь посвятившая кафедре биологии в родном университете, эта женщина средних лет с кротким нравом и манерами придворной служанки тем не менее оставалась ярчайшим персонажем в жизни Хиро, полной мало сказать что эксцентричных личностей.       И виной тому была обувь.       Хиро всего однажды довелось побывать в доме вечной лаборантки. Та не слишком любила принимать гостей. Это становилось ясно уже на пороге.       У кого-то дом начинается с семейных фото. У кого-то — по старой памяти, с мудрых свитков или икэбаны. У кого-то — с голых стен. У Масаоми-сан всё начиналось со стопки детских вещей.       Броским интерьерным акцентом сложенный стопкой комплект уличной одежды покоился на верхней полке шкафа для обуви. На вид их хозяину должно было быть лет пять или, может, семь. А сразу под этой стопкой, на полу, на постаменте из обувной коробки стояли неубранные кроссовки, которые даже сухонькой Масаоми едва ли налезли бы и на ладонь. Их девственно-чистые подошвы, лоснящиеся глянцем узоры молний по бокам, неоново-желтые шнурки, нетронутые уличной пылью, резанули Хиро глаза ещё тогда, несколько лет назад. Она не осознала до конца значение этого, лишь неясный, тоскливый ужас зазмеился под кожей и душил, подобно питону из передач о дикой природе. Пробирал до костей.       Многое с тех пор изменилось. В том числе и тот самый ужас. Теперь он стал в разы больше.       Войдя за открывшей дверь хозяйкой, девушка на несколько секунд замерла на пороге, почувствовав, как немеет за рёбрами, внутри грудной клетки. Как воздух закручивается в горле комком. Она попятилась было, но помешал недовольный возглас идущего следом Бакуго. Поэтому Хиро с тупой покорностью шагнула вперёд и присела, чтобы развязать шнурки. Ноздри защекотал запах свежего дыма благовоний, уши резанул звук запирания стенной алтарной ниши дальше по коридору.       Она не повернула головы на оклик Кацуки, и тогда парень грубо толкнул её в плечо.       — Эй, Шапка, ты чего? — поинтересовался первогодка как будто даже с искренним недоумением, однако Ивамура слепо отмахнулась и уставилась на ступеньку, ведущую вглубь дома.       — Просто дай мне минуту. Не бери в голову.       — Чего? Я думал, ты знаешь, что делаешь. А получается, боишься эту тетку, — заключил Бакуго, дёрнув подбородком туда, откуда доносилось бормотание Масаоми-сан и стук посуды.       — Нет, я… — Хиро осеклась и замотала головой, понимая, как жалко выглядит, однако не умея ничего с этим поделать. И снова пробормотала: — Не бери в голову.       Парень пожал плечами и хмыкнул. Почти удовлетворённо, будто наконец получил ожидаемое решение долго мучившей задачи.       — Как знаешь. Странно видеть, что ты, типа, тоже нормальная.       Хиро не ответила и, держа взгляд опущенным, прошла в коридор. У неё ещё оставались драгоценные мгновения на то, чтобы заставить себя успокоиться хотя бы ненадолго. Теперь она слишком хорошо представляла, что могли означать нетронутые детские вещи в доме насквозь одинокой вдовствующей женщины. Так же, как и стыдливо прикрытый алтарь.       Будто тонкая деревянная панель цвета стен могла убедить гостей в том, что ниша за ней пуста.       Дом Масаоми-сан выделялся разве что запахом — обжитой, он всё равно пах свежим деревом и, совсем немного, лаком. В остальном это был типичный современно-традиционный дом, где гэнкану со ступенькой и полу, покрытому татами, в общей комнате приходилось мириться с соседством межкомнатных дверей и и пластиковых окон, а икэбане на комоде — с телевизором у себя под боком. Однако устроившиеся за низким столиком, на котором красовалась бутылка ячменного чая и чашки, подростки никак не могли отделаться от ощущения, что попали в логово оборотня.       — Неважно, что ты услышишь — просто молчи. И ничего не запоминай, — вполголоса произнесла Хиро. Ровно за несколько секунд до того, как в комнату, лишив Бакуго возможности сказать хоть слово, вошла Масаоми-сан с огромным блюдом в руках.       — Бог мой, Хиро-чан, как ты выросла!       Хиро улыбнулась, открыто и приветливо, где-то на краю зрения заметив, как перекосилось лицо Бакуго — если и случались в его жизни обескураживающие события, то подставленное к имени старшей Ивамуры ласковое обращение явно было одним из них. Всё равно как увидеть, чтобы кто-то ворковал с обшарпанной стеной.       — Так и должно быть. Мы ведь давно не виделись, Масаоми-сан.       — А внутри всё та же рыбка фугу! — упрекнула её женщина, присаживаясь напротив гостей. За прошедшие годы цепкий взгляд человека науки стал совсем потерянным, словно с уходом из университета для бывшей лаборантки закончилась и осознанная жизнь; сказочная дорога из жёлтого кирпича вдруг оборвалась, вытолкнув её на глухой пустырь, откуда можно было идти куда угодно — и никуда в итоге не дойти. Лучики морщинок разбегались к вискам, словно обхватившие голову ладони. Пальцы, ещё, вроде бы, недавно ловко управлявшиеся с мензурками, колбами и шприцами, полными химических реактивов и бесценных биологических образцов, теперь чуть подрагивали. Волосы большей частью выцвели и поредели, а кожа стала похожа на бумажную кальку.       Хиро вдруг поймала себя на мысли о том, что перед ней сидел единственный человек, несмотря ни на что, благодарный профессору Ивамуре Кадзуо. Какой полагалось быть и ей. Хотя бы в стенах этого дома.       — У меня сложный период в жизни.       Масаоми-сан, услышав это, резко повернулась к Кацуки, словно только теперь вспомнив о его существовании в общем пространстве. Парень заметно напрягся, но, по крайней мере, не ответил. Хиро было приятнее всего думать, что он внял предупреждениям и продолжит молчать.       Тем временем пристальное внимание сменилось на лице женщины мягкой понимающей улыбкой и вскоре она снова обратилась к Ивамуре.       — И правда. Говорю же, выросла. Ну так, что же ты здесь делаешь, милая?       — А? Разве я не могу просто навестить вас?       Ответом — и слишком красноречивым — стала грустная усмешка и пустой взгляд в стену за её спиной.       — Хиро, я ведь не дура. Ты и раньше не была способна на такие жесты, а теперь… Раз уж пришла, значит тебе что-то от меня нужно.       Секундный стыд уколол Ивамуру в самое нутро — туда, где продолжала прятаться девочка, которая когда-то пришла в новый для себя дом и познакомилась с помощницей названного родителя, однако не ощутила никакого желания давить натужные извинения и спорить. По сути, сейчас она просто использовала удобно подвернувшийся инструмент для возможной пользы в достижении своей цели, не более. Хотя это и отдавалось внутри вязким чувством, какое обычно возникает, если начинаешь переступать поставленные в раннем детстве рамки дозволенного, вроде запрета мочиться в штаны. Ведь втягивать людей в тёмные делишки — плохо. Бросать близких — плохо. С осознанной корыстью врать, глядя в глаза, — плохо. Это начали вдалбливать ей в голову едва ли не раньше, чем у неё прорезались первые молочные зубы, намного раньше, чем всплыла на поверхность её дефективность. Проблема лишь в том, что носители этих ценностей в итоге сами нарушили слишком многие из них. А дурной пример заразителен.       К тому же, у неё осталось слишком мало готовых вариантов и слишком мало времени на поиски новых.       — Я… Масаоми-сан, а что, если бы отец предложил вам снова работать с ним?       Потухшие глаза напротив на несколько мгновений вспыхнули прежним, цепким огнём холодного интереса, оглядели неподвижно застывшую Хиро. Потом, не моргая, обратились к Бакуго — девушка уже слышала едва различимые хлопки мелких капелек пота на его ладонях. Но прежде, чем превосходные рефлексы первогодки нашли бы применение, Масаоми снова обратилась к Хиро.       — Понятно… Значит, Кадзуо-кун снова взялся за старое, — задумчиво протянула она и, дождавшись кивка Ивамуры, спросила: — Так где же он теперь? Насколько я знаю, из Осакского университета он ушёл года три назад.       Вроде бы незначительное замечание заставило внутренности Хиро подпрыгнуть, дурнота скрутила горло — осведомлённость женщины могла бы выйти боком её усыпанному сквозными дырами вранью, но она же давала бесценные сведения. Выходит, так или иначе, профессор Ивамура планировал перебраться из Осаки куда-то, где, наверняка, теперь и находился; но что-то спугнуло его раньше времени, иначе как минимум Хиро находилась бы с ним. Он не мог оставить её. Что и кого угодно, только не её.       Чем бы ни занимался приёмный отец, всегда подспудно подчёркивал важность Хиро во всём этом — даже шестилетка догадается, что раз в несколько недель у неё берут кровь не просто так.       Значило ли это, что он ищет её так же, как она — его?       Обо всём этом ещё предстояло подумать, но уж точно не в такой обстановке. Не под приобретающим обеспокоенные чёрточки взглядом Масаоми-сан.       — Начал сотрудничать с кем-то в частном порядке. Нашёл спонсора, согласного на его условия. Вроде того.       Губы женщины тронула искренняя, почти материнская улыбка. И до чего же диким казалось то, что она адресовалась человеку, подобному профессору Ивамуре.       — Не так-то просто удовлетворить его потребности, когда доходит до работы. А почему же он сам меня не спросит?       Хиро сжала в кулаке подол юбки, отчаянно надеясь, что столешница полностью скроет это секундное движение. Потому что тогда удивительно непродуманная для неё легенда рассыпется мгновенно.       — Он разрешил мне помогать в лаборатории. Пока по мелочи, но со временем…возможно, я даже займу ваше место.       На этот раз Масаоми звонко рассмеялась, прикрыв глаза, дав Ивамуре долю секунды на рваный вздох, а потом виновато покачала головой.       — Ясно. Что ж, извини, детка, но не могу. Я очень ценю Кадзуо-куна и то, чем он занимается, но с меня хватит. В моём возрасте такая наука превращается в погоню за сказками. Да и вы уже не дети, верно? — Она задумчиво взглянула на обоих подростков. — Уверена, при желании, из тебя выйдет хорошая замена.       — Спасибо за доверие, Масаоми-сан, — вежливо поклонилась девушка. — Но могу я вас ещё кое о чём спросить?       — Для тебя что угодно, Хиро-чан.       — Чего же он в итоге хочет добиться?       Масаоми непонимающе вскинула брови:       — Он до сих пор не рассказал тебе?       Хиро уклончиво передёрнула плечами.       — Сказал, что всему своё время, но… — она воровато оглянулась и, пригнувшись к столу, произнесла вполголоса: — Вы же понимаете, как в моём возрасте раздражает ожидание.       Масаоми, позабавленная поведением девушки, порывисто коснулась рукой её щеки в том месте, где всё ещё — должно быть, уже навсегда — розовел рубец от ожога, оставленного встречей со Старателем.       — Конечно, понимаю. Но кое-что до поры стоит всё-таки держать в секрете, да ты, возможно, и сама скоро всё поймёшь. К тому же, — она кивнула на напряжённо посапывающего Кацуки, — ты не одна. Я так понимаю, новый братик?       — Вроде того, — торопливо выпалила Хиро, не дожидаясь, пока «братик» вопросительно вскрикнет. И тут же предупредительно коснулась ладонью его спрятавшегося под столом колена.       Парень резко втянул носом воздух, но промолчал; лишь, отвернувшись, нетерпеливым движением скинул с себя чужую руку. Однако Масаоми заметила неладное и, очевидно, неверно истолковав недовольство Бакуго, ласково произнесла:       — Не волнуйся, парень, с ними не так плохо. По крайней мере, толпой вам скучно не будет. — И вдруг она всплеснула руками, подвигая поближе к гостями тарелку с уже остывшим угощением. — Чего это я! Пожалуйста, угощайтесь! Должно быть, после уроков есть хочется. А я как почувствовала, что вы придёте, с утра решила приготовить тайяки. Хиро раньше их обожала.       — Только ваши, Масаоми-сан.       Снова улыбнувшись, Ивамура подхватила с тарелки одну из «рыбок» и откусила сразу половину, давая понять подозрительному соседу, что никакой опасности тесто с начинкой не представляет. В конце концов, рыбой фугу здесь действительно можно было считать только её. Уж никак не гостеприимную хозяйку, тянущуюся инстинктивно к любым детям вокруг себя.       Бакуго ещё с полминуты помедлил, но в итоге взял угощение. И, едва укусив, потянулся за следующей штучкой.       — Вот и славно, — заключила женщина. Несколько минут наблюдала за трапезой, а потом вдруг с беспечным смешком произнесла: — Хиде тоже на днях две тарелки умял, так ещё и с собой прихватил на десятерых. Жаловался, что школьную еду невозможно есть. Да по нему и видно, совсем исхудал… Боже мой, милая!       Хиро не знала, что что-то идёт не так, ровно до того момента, пока на запястье не сомкнулась железная хватка Бакуго, настойчиво оттягивая её руку в сторону. Только тогда Ивамура осознала струящийся по пальцам другой руки ячменный чай, который она минутой раньше взялась налить себе. Тонкими ручейками полупрозрачный напиток стекал в рукав, на столешницу из переполнившейся чашки, оттуда — на школьную юбку, а она продолжала держать бутылку над посудой. И никак не могла разжать пальцы.       Всё это не имело значения. После прозвучавших слов ничего уже не имело значения.       В конце концов, парень резким движением выдрал бутылку, обрызгав их обоих — только тогда Хиро опустила чашку на стол. И лишь мелькнувшее во взгляде замешательство, выдавшее то, что первогодка заметил пробившую её дрожь, привело её в чувство.       — П-простите, Масаоми-сан, — кое-как борясь с подкатившим тошнотным комом воспоминаний, выдавила Хиро. Ещё ни разу в жизни, ни в одной тёмной подворотне ей не приходилось так напрягаться, чтобы голос не дал позорного петуха. — Но я… впервые слышу, что Хиде был у вас.       Лицо Масаоми-сан приобрело глубоко возмущённый вид.       — Ну надо же, он тебе не рассказал? Точно копия отца, такой же скрытный! А ведь раньше вы хвостом друг за другом ходили.       — Мы сейчас учимся в разных школах, так что… — сбивчиво начала Ивамура, но женщина нетерпеливо махнула рукой.       — Да, он пожаловался мне, что отец отправил его подальше. Вечно у этого мальчишки все виноваты.       — А больше он ничего не говорил?       — Только зачем-то спрашивал, не общаюсь ли я с тобой. Как будто ты бы ему не ответила, честное слово!       — У нас… небольшие разногласия, — неловко выдавила Хиро, чувствуя себя так, будто вот-вот потеряет сознание. Несмотря на тепло комнаты, по конечностям расползался прямо-таки могильный холод, словно в них не осталось ни капли крови, словно сосуды в одночасье скукожились до размеров волоса. Удары сердца отдавались в голове грохотом сцепляемых в депо вагонов. — В отличие от меня, отец не разрешает ему помогать.       — В отличие от тебя, он бестолковый разгильдяй, каких поискать. Видела бы ты, как он был одет, уму непостижимо! Будто последние пару лет одевается в мусорных баках, — вздохнула Масаоми казалось, совершенно не обращающая внимания на состояние собеседницы. Зато его заметил внезапно зашевелившийся Бакуго.       — Слышь, Шап… Хиро! По-моему, пора бы собираться. У нас еще дополнительные сегодня.       — А? А, да. Точно! — с трудом разобравшись в путанице звуков его слов закивала Хиро и принялась разгибать трясущиеся от слабости ноги. — Совсем из головы вылетело. Масаоми-сан, простите, но мы, наверное, пойдем.       — Конечно, милая, я понимаю, — небрежно отмахнулась хозяйка. — Сама когда-то училась в старшей школе. Даже занятия в вашем возрасте интереснее посиделок со старухой, вроде меня.       — Я…еще зайду       — Не утруждайся. Это не в твоей натуре. К тому же, я уверена, что Кадзуо-кун о вас позаботится. Всё хорошо.       Лишь тусклыми обрывками Хиро запомнила, как попыталась возразить, как они собирались и выходили из дома, как на прощание Бакуго вручили коробку с оставшимися тайяки. Как парень уже на улице несколько раз окликнул её. Как она запнулась о собственную ногу и позорно упала, едва успев подставить руки. И теперь сидела на асфальте, тупо уставившись в его тёмно-серое полотно, ощущая шевеление одной-единственной мысли, сороконожкой кружащей по мгновенно опустевшему сознанию.       Хиде был здесь совсем недавно.              Хиде был жив.       И хотя собственная память твердила обратное, хотя здравый смысл цеплялся за версию, что Масаоми-сан могла обознаться, могла перепутать, могла начать сходить с ума от одиночества, невозможно было об этом не думать.       Она так и не услышала от бывшей помощницы профессора заветное «он просто ставил на вас опыты», однако и молчания было достаточно для подтверждения самых мерзких догадок. А может это вовсе и не было догадками? Может, Хиро с самого начала знала, куда и ради чего попала? Ради чего их, брошенок, собирали, как коллекцию редких бабочек, насаживая на булавку сытой жизни. И именно благодаря ей, Хиро, всё это оказалось возможным. Ей и её исковерканной, неправильной причуде, сделавшей из неё удачный ресурс.       Неважно.       — Хиде жив… — едва слышно просипела девушка, стараясь прогнать из памяти то утро, тот ужас, те мысли. Выходит, всё оказалось просто ошибкой.       Хиде был жив. Он был здесь. Это он — «парнишка её лет, похожий на драного кошака» — приходил в бар Ишики расспрашивать бармена. Двух вариантов быть не могло — он искал её, наступал на пятки.       Зачем? Слишком сложный вопрос, если мальчик, которого она знала, не изменился. Но в таком случае… Каков шанс, что он действует по указке отца? В идеально выверенное с виду уравнение последовательных действий, должных привести к цели, внезапно ворвалась переменная, определить которую не под силу никому, которой вовсе не должно было существовать, многократно увеличивающая риски, выглядевшее пустячными. Теперь она могла всерьёз сомневаться в том, хочет ли кого бы то ни было находить. Возможно, лучшим вариантом было бы просто скрыться. Но тогда что будет с остальными? Если Хиде решит действовать через них…       — Так и будешь валяться?       Грубый голос Бакуго спугнул наваждение, как вспыхнувший свет прогоняет тараканов — оно не ушло, но притаилось там, где его было никак не достать. Если бы парень пнул её под зад, возможно, Хиро осталась бы ещё благодарнее.       — Извини, — глухо отозвалась она, поднимаясь на ноги. Ободранные ладони саднили, и оставалось только благословлять рефлексы, не позволившие оказаться на их месте лицу. — Просто… — тут, осознав кое-что, она резко обернулась к нему, заставив отпрянуть: — Ты тоже слышал, что она говорила про Хиде?       — Не пялься так, стервозина! И нефиг называть меня глухим!       — Извини, — бездумно повторила Хиро, снова отворачиваясь. Надежда на отрицательный ответ была, конечно, вялая, но всё же была. Только что её не стало. Выходит, она влипла даже больше, чем предполагала изначально.       — Что за тип этот Хиде? — вытаскивая из коробки один из подаренных тайяки, поинтересовался Кацуки. Ивамура невольно позавидовала лёгкости его сегодняшнего бытия, в котором имя её сводного старшего брата было всего лишь пустым звуком. — Когда она его упомянула, тебя аж перекосило. Я уже решил, что откинешься прям там.       — Ты обещал не задавать вопросов, — с усталым вздохом напомнила девушка, но что получила закономерный ответ:       — Да нахрен ты мне не сдалась! Но я, знаешь ли, и так достаточно услышал, чтобы догадываться, зачем в школу копы приходили.       Хиро окинула его бездумным взглядом и невесело дёрнула уголками губ.       — Наверное, стоило взять кого-нибудь поглупее тебя, да? Но того, что ты знаешь, уже много, так что я ничего не скажу, уж прости. И прости, что потащила с собой. Получается, не так уж это и было нужно.       Бакуго осмотрел её в ответ и, неопределённо хмыкнув, отвёл глаза.       — Забей. Один хрен, так Айзава-сэнсей сказал.       Ивамура снова едва-едва улыбнулась, прекрасно понимая, как он хотел бы добавить, что она теперь выглядит для него ещё отшибленнее чем прежде, и сколько вопросов крутиться у него на языке. По крайней мере, он не станет больше приставать с расспросами или пытаться неуклюже помогать просто ради того, чтобы влезть.       Чего ей сейчас точно не хотелось, так это чужого вмешательства. Слишком многое предстояло переварить и передумать. Ей одной.

***

      У большинства подростков внутри живёт детская мечта — наивная и слегка нелепая, глубоко загнанная в угол внешними обстоятельствами, но ещё не опалённая пламенем гормонального пожара и нетронутая цинизмом «взрослых» проблем. Мику не была исключением. У неё тоже было заветное желание, которое она лелеяла. Ей всегда хотелось отпраздновать свой день рождения. Не их, общий на шестерых, маленький праздник, по большей части всё равно сосредоточенный на Эцуко, а её — Мику — личный особый день. День, когда она получит уйму подарков, выслушает десятки добрых слов от десятков любящих её людей, наестся вкусной еды до отвращения, а, проснувшись наутро, будет долго разминать уставшие от улыбок и смеха мышцы лица.       Увы, реальность была с ней жестока.       Даже в хорошие времена жизни в пусть и захламлённом, но все же доме профессора, лучшим, на что можно было рассчитывать, оставались купленные в соседнем магазине килограммы сладостей. Но в памяти Мику всё же остался один из «праздников». Пару лет назад, после того, как все, с трудом добытые лакомства были подъедены и они уже готовились к очередной промозглой ночи в очередном тесном сыром убежище, Аки подошел к ней и тайком протянул маленький сверток. Замотанный в кое-как оттёртый от пыли пластиковый пакет, тонкий квадратик лёг в ладонь приятной тяжестью. Развернув его трясущимися пальцами, Мику обнаружила внутри томик манги. Глянцевая плёнка в нескольких местах была прорвана, яркая обложка с парой обнимающихся большеглазых школьников так неуместно смотрелась среди грязи и мусора. Откуда такой вещи вообще было здесь взяться. Мику это не волновало, несмотря на очевидно плохую предысторию. Подняв глаза на неуверенно переминающегося рядом Аки, она поняла, что будет до конца жизни беречь эту одинокую книжку про любовь, означенную даже не первым номером.       С той минуты Мику не покидало чувство стыда. Стыда за то, что она-то брату ничем не ответила — потому что не могла себе позволить украсть что-то с витринной полки. И после много раз в пылу ссоры обвиняла его во всех смертных грехах. Называла идиотом, бестолочью, клялась никогда больше с ним не разговаривать — и ни разу не задумалась о том, насколько эмоциональный Акихико на самом деле был терпеливее и искреннее её.       И сейчас, в этот самый момент никак не могла отделаться от мысли о том, что теперь собиралась предать его грубее чем когда-либо.       Мику вовсе не хотела подражать параноидально настроенной Саюри, играть в частного детектива. Не собиралась лезть, куда её не приглашали. Она была единственной, кого устраивала жизнь в Юэй такой, какой та была. Но после того, как Тетсу притащил её подслушать разговор Хиро с Сотриголовой, уверенность пошатнулась; Мику вдруг ясно осознала, что не сможет вечно отворачиваться от очевидного — от того, что их дружной семье приходит конец, что уже ничто не станет таким, каким оно было прежде. Даже не будет казаться таким. Взаимное доверие ускользало сквозь пальцы с неумолимостью падающей с высоты фарфоровой статуэтки.       Нужно было что-то делать. Но что? Мику не представляла. Зато точно знала, у кого это могло бы получиться.       Но для начала её нужно было остановить.       В учительской царила атмосфера офисного улья — кто-то стучал по клавишам клавиатуры, кто-то шуршал бумагами, кто-то разговаривал по телефону. В воздухе разливалось то самое тягучее предвкушение окончания рабочего дня, когда дела делаются либо исключительно для вида, либо исключительно для убийства времени в ожидании зарядки телефона. Впрочем, для школьных учителей, обреченных на сожительство со своими учениками, рабочий день вообще никогда не заканчивается.       Судя по выражению вытянувшегося лица Всемогущего, сегодня он позволил себе забыть об этой простой вещи.       — А? Юная Мику, неожиданно видеть тебя здесь в такое время. Что-то случилось?       Сперва Мику хотела дать заднюю — сказать, что все прекрасно, а она просто зашла узнать расписание на завтра. Но, во-первых, ничего не было прекрасно, а во-вторых, только конченный бытовой инвалид поверит, будто старшекласснице легче узнать расписание уроков от учителей, чем от одноклассников.       Поэтому, не давая себе шанса споткнуться о собственный прерывистый вздох, уже приготовившийся слететь с губ, Мику зажмурилась, инстинктивно склонив голову, и скороговоркой выпалила:       — Почему вы позволили Хиро выйти? Нам ведь запрещено покидать территорию Юэй, правда?       В тот момент герой номер один, кажется, впервые пожалел о решении поработать сегодня в окружении коллег, а не в пустоте собственного кабинета. Зато теперь он точно знал, что от переизбытка чуткости не страдала лишь Полночь; из всей учительской братии только она не попыталась придумать себе дело за пределами кабинета или хотя бы выйти в уборную. Вместо этого подалась назад, выкатившись на стуле прямо в центр прохода между столами. За это на нее вполне можно было разозлиться. Если бы не покаянно склонённая голова Мику.       — Откуда тебе это известно?       — Я подслушала её разговор с Сотриголовой, — просто отозвалась Ивамура на мрачный вопрос. Увиливание не принесло бы сейчас никакой пользы.       В ответ, тоже прекрасно это понимая, Символ Мира улыбнулся широкой, но слишком усталой даже для учителя улыбкой; в изгибе этой улыбки отчётливо просматривалась кривизна, вот-вот должная превратить её в гримасу.       — Как будто я мог ей помешать.       Мику возмущённо вскинулась.       — Но вы же отвечаете за нас, разве нет? Это же опасно! Это же… — Тут Ивамура резко осеклась, услышав за своей спиной глухой смешок Полночи, больше походивший на хрипение откашливающей комок шерсти кошки.       — Мику-чан, милая, тебе ли не знать, насколько ваша сестричка бывает целеустремлённой.       Это не было ответом на вопросы Мику, это было вялой попыткой снять с себя ответственность, взваленную на них полицейскими и по дурной самоуверенности ими принятую. Не все учителя могли знать, зачем в школу уже дважды приходила представитель комиссии общественной безопасности, — да и не все хотели, откровенно говоря — однако только слепой мог её проглядеть. И не сложить два и два. Тем более переживающая за судьбы беспризорников Полночь.       Всемогущий на этот раз даже не попытался скрыть своей кривой усмешки. Он знал, что маленькое приключение старшей Ивамуры вылезет ему боком, ещё когда соглашался на него. Ещё когда инспектор Микадо настойчиво рекомендовала ему не препятствовать никаким попытками Хиро что бы то ни было предпринимать. Стоя у машины с выскальзывающим из его потной ладони пультом, Символ Мира понимал, что в кои-то веки проиграл битву, и даже не вселенскому злу — а всего лишь тщедушной девочке с глазами пусть и опасного, но успевшего изрядно устать от охоты и травли хищника. Её придушенный вид и тяжёлое сопение Бакуго, когда они вернулись, сказал слишком много. Если кому-то и удастся спасти эту девочку, то уж точно не ему. Для неё он никогда не станет большим, чем навязанный школьный учитель, болезненно похожий на постер в мальчишеской комнате или игрушку на полке сувениров.       Вопросы Мику резали по-живому, но что он мог на них ответить?       Мику, уже будто ничего от него и не ожидавшая, тем временем перевела умоляющий взгляд на Полночь.       — Но вы же…вы же герои. Вы же можете что-то сделать, правда? Вы же… — она вдруг притихла, снова опустила взгляд и просипела так, словно собиралась прокричать в мегафон государственную тайну в разгар военного положения, — вы же можете её спасти, да?       Она сама не верила в то, что говорила. Кому как не им было знать о отношении Хиро ко всему «геройскому», — от школ до костюмов — и едва ли старшая будет в восторге от вмешательства сообщества в дела, которые и среди семьи-то не обсуждались.       Хиро привыкла решать проблемы сама, она не хочет спасения.       Но Мику — хилая, слабохарактерная, ведомая и трусливая — не могла остановить её сама, не могла просить братьев о помощи, и потому уповала на людей, чья жизнь завязана на спасении тех, кому это нужно, а не только тех, кто этого хочет. Даже если Хиро в итоге будет ею недовольна.       Ивамура слабо дёрнула носом, ловя колебание воздуха, выдавшее то, что Полночь поднялась со своего кресла, услышала, как слабо зашуршала ткань, когда героиня двинулась ей навстречу. Потом в нос ударил деликатный парфюм, отдающий розовым кустом на утренней заре, так не вяжущийся ни с женщиной в латексном комбинезоне, ни с пыльной учительской обителью. Мику коротко всхлипнула, прижимаясь щекой к героине, зарываясь носом в растрёпанные волосы — мечтавшая в глубине души о матери, она на мгновение ощутила её рядом с собой. Ту, кем Хиро пыталась, но всё же никогда не смогла бы стать.       И на секунду — всего на одну секунду — Мику забыла, зачем пришла. Но не винила себя.       — Поверь, Мику-чан, мы сделаем всё возможное, чтобы помочь Хиро. Это наш долг.       Именно это слово старшая Ивамура и ненавидела всей душой, а младшая видела в нём нерушимое обещание, хотя бы и только в это мгновение.       Всемогущий, помрачневший быстрее, чем ясный день перед грозой, наблюдал молча; чем дальше заходило дело этой семейки, тем острее он ощущал своё бессилие. Всё было так просто — следить за запутавшимися по жизни детьми, наставлять их на правильный путь, поддерживать. А в итоге он только и делает, что колется изо дня в день о ядовитые шипы сомнений, посеянных внутри него словами инспектора Микадо, явно осознанно добивавшейся его бессонницы. Символ Мира уже с трудом понимал, во что в этой истории он может лезть, а от чего должен держаться подальше — и как можно помочь одному, не навредив другому.       Не будет ли благом для остальных то, что Хиро в итоге заберут у них?       Он не мог ничего обещать этой девочке. Потому что она хотела не того, что могло оказаться нужным.

***

      — Саю-чи, и ты здесь! Не спится?       Чего Саюри уж точно не ожидала, спускаясь попить среди ночи, так это наткнуться на старшую сестру. Она даже не заметила её отсутствия в комнате; да и не хотела замечать. И вот они оказались лицом к лицу, впервые после своей совместной вылазки в полицейский архив, перевернувшей и без того пошатнувшийся мир с ног на уши.       Не включая света, Хиро сидела за столом, которым никто толком не пользовался в учительском общежитии, обнимая ладонями белую фарфоровую кружку. Можно было с уверенностью утверждать, что её содержимое давно остыло, нетронутое и позабытое — просто, когда сидишь ночью на кухне, в руках обязана быть кружка с чем-то горячим. Или горячительным. Чёрные глаза, несмотря на отсутствие освещения, слабо блеснули кое-как пробивающимся в окно отсветом фонаря на аллее, когда старшая Ивамура обернулась на вошедшую. Саюри не смогла бы заставить себя признаться, но всякий раз, стоило только встретиться взглядами, как она на несколько секунд превращалась в оленя, застигнутого на трассе светом дальних фар. Хотя её никто не пытался запугивать, организм сам выбирал для себя роль жертвы.       Даже плюшевая с виду шапка, будто приклеенная к макушке, умудрялась поддерживать образ охотника. Возможно, не окажись её хотя бы в этот момент, всё повернулось бы иначе.       Но Саюри об этом знать не могла.       — Последние пару недель, — нехотя буркнула она, злясь на себя за то, что отвела глаза. Проиграла, не вступив в битву.       Хиро тихонько засмеялась, отодвинула кружку и, вытянув одну руку поперёк стола, прилегла на неё щекой, как если бы собиралась уснуть прямо здесь.       — А мне — последние пару лет. К этому быстро привыкаешь.       — Мне и так было неплохо, — огрызнулась Саюри, проходя мимо сестры к кувшину с водой, стоящему на кухонной тумбе за ней. Хиро неопределённо хмыкнула, но промолчала. Спор о пользе постоянного недосыпа едва ли подходил под окружающую обстановку.       Несколько минут они молчали, позволяя взять слово повисшему между ними вакууму; обе понимали, что оказались в это время и в этом месте не случайно, и обе хотели бы избавиться от общества друг друга. Однако время шло, а их по-прежнему оставалось двое на тёмной кухне. В конце концов, в молчание, разрывая его, как камень рвёт натянутую бумагу, врезался стук отставленного Саюри стакана.       — Почему ты не рассказывала, что у него был родной сын?       Если Хиро и оказалась выбита из колеи этим вопросом, то виду не подала. Хотя и помедлила с ответом пару секунд.       — А зачем вам было о нём знать? Разве это на что-то повлияло бы?       Она не спросила, откуда сестра узнала о существовании Хидео, не разозлилась на его упоминание — только сжала кулак с такой силой, что Саюри, не оборачиваясь, угадывала и этот жест, и глубокие отпечатки ногтей на коже. Будто старшая заранее знала обо всём.       — Что значит «зачем»? — резко спросила Саюри, с трудом удерживая дрожь в горле, чтобы не дать ей просочиться в слова. — Может, потому, что это важно.       — Нет, не важно.       Чуть ли не впервые за всю жизнь она услышала в голосе Хиро бессильную злость, настолько болезненно явную, что её невозможно было замаскировать ни подо что иное. Саюри удивлённо обернулась, ожидая увидеть хотя бы случайные слёзы, но, конечно же, не увидела. И горько усмехнулась про себя; разве можно было ожидать от старшей Ивамуры эмоциональной реакции.       Возможно, покажи Хиро себя нормальным человеком в этот момент, всё сложилось бы по-другому.       Но Хиро осталась собой. Саюри и не дёрнулась, когда по кухне разнёсся твёрдый, как закалённая сталь, шёпот:       — Я не хочу и не буду говорить о Хиде ни с кем из вас, и ты это прекрасно понимаешь, Саю-чи.       — Выходит, у нас нет права говорить с тобой ни о чём важном.       — Выходит так.       Она не стала отпираться и это взбесило бы Саюри, не будь таким закономерным исходом для Хиро. Хотелось расхохотаться от нелепой безысходности происходящего; будто они строгая мать и дочь, решившая к шести годам вызнать все тонкости человеческих взаимоотношений, о которых ей не полагалось знать. Даже если на то существовали серьёзные причины, Саюри на них было плевать, она хотела знать правду.       Вот уже который день она чувствовала, будто тонет — медленно, сантиметр за сантиметром опускается в зловонную кучу гниющих кишок, в которую неуклонно превращалась окружающая реальность, а любая попытка выбраться лишь ускоряла погружение. Саюри не доводилось лежать в обнимку с разлагающимися червивыми останками живых существ, но она готова была спорить, что именно такую тошноту, как сейчас, ей пришлось бы ощутить. Из часа в час, изо дня в день она давилась желчным комком отвращения, рискуя захлебнуться. Осклизлые, мягкие, не существующие, но такие осязаемые частички плоти лизали тело на физически ощутимом уровне, заставляя дрожать по ночам в постели, кутаясь в одеяло и пряча голову под подушку. Нигде нельзя было спрятаться. А глухое хлюпанье мерещащихся повсюду органов превращалось во вкрадчивый, обманчиво сочувственный голос Ивамуры Хидео.       «Вся твоя жизнь — пустышка. Вы просто зверьки для опытов. Тебя не должно было здесь быть, бедняжка», шипел он снова и снова, как зажёванная кассетная плёнка.       Саюри не хотела ему верить, но верила. Не хотела думать, но всё же думала. Осознавала, что медленно слетает с катушек, и не могла ничего с собой поделать.       А единственная, кто мог помочь, раз за разом отталкивала, предпочитая молча вариться в собственном котле. И будучи уверенной, что этим сделает кому-то лучше.       — Саю-чи, не держи в себе, если что-то тебя беспокоит.       Тут Саюри не выдержала, смех рванулся из неё, как кровь из раненой артерии — фонтаном, окршенным в ярко-алый цвет туманящей разум ярости. Но даже тогда ни лице Хиро не мелькнуло ни долей взволнованности больше, чем было необходимо. Ни морщинкой больше.       — И это мне говоришь ты? — с трудом вырывая у дьявольского приступа доли секунд, выдавила Саюри. — Ты! Ты, кто никогда не рассказал никому из нас ничего! Ничего, что стоило бы хоть чего-то! Всё, что нам, по-твоему, стоит знать, бесполезная хрень. И не надо заливать мне, что это ради нас! — взвизгнула она, заметив, как дёрнулся рот Хиро, готовый к возражениям. Она искренне хотела поговорить со старшей сестрой, попытаться хоть что-то узнать, хотела, чтобы та доверилась ей. Однако не сдержалась. Потому что знала, что это бесполезно.       Сказать что-то просто — сложнее предугадать последствия.       — Саю-чи, ты… — осторожно начала Хиро, когда Саюри наконец затихла в беззвучной тряске, обхватив себя руками. Встала со стула и двинулась к младшей сестре. Всё с тем же отсутствующим выражением на лице. — Прости, я… Не могу. Не могу сказать, это… Не за чем это тебе.       — Откуда тебе знать? — прошелестела Саюри, чувствуя холод бегущих слёз на разгорячённом лице.       Хиро на секунду замерла на месте.       — Разве не проще жить в неведении? — горько усмехнулась она, протягивая руки в несвойственном по отношению к Саюри, но явном намерении обнять.       Только Саюри это было не нужно. Возможно, раньше. Уж точно не теперь.       Она сама не поняла, когда схватила со стола кружку и замахнулась. Почему она вообще потянулась именно к ней, а не к стоящему куда ближе стакану — может, случайно, а может инстинктивно хотела взять предмет потяжелее. Никогда не поймёт, почему просто не оттолкнула. Будет помнить только глухой звук, с которым кружка врезалась в скулу старшей. И свой надломленный голос:       — Вот и живите в нём.       Сейчас, когда обеих забрызгало, когда на полу образовалась лужа, стало очевидно, что Хиро мусолила обычную воду. Правда, кому теперь какое до этого дело…       Когда Саюри, выпустила кружку из дрожащих пальцев и ушла в спальню, Хиро снова села на стул. Уронила голову на руки. Часто, прерывисто задышала. Но так и не заплакала. Ей болезненно хотелось догнать и поговорить, объяснить, рассказать… но она не могла. Она поклялась себе, что защитит их от всего, что никогда не допустит повторения того, что уже видела, и не представляла, как сделать это иначе.       Откуда же младшим было знать, как много мучило её саму. Почему она на самом деле так часто не спала по ночам с пистолетом в руке. Почему боялась закрывать глаза.       Когда она уйдёт, станет легче — Саюри обо всём забудет, Мику, Аки, Тетсу и Эцуко не за чем будет даже думать ни о чём. Её место в итоге не с ними, оно рядом с тем, кто наградил её такой жизнью. Она должна вернуться к нему. Давно должна была.       Но не успела.       Следующей ночью ушла Саюри.