Мой отец Феанор

                    — Кано!       Окрик был громкий и неприятный, но не пугающий. Макалаурэ вообще мало что пугало всерьез: оттенки чувств он считывал хорошо, как и положено творцу, поэту и музыканту, но детской свежести восприятия давно было не вернуть. Сильнее всего его насторожило бы, исходи окрик от отца; но тот не звал его громко — чаще тихо, и эта вкрадчивость заставляла насторожиться. Этот окрик был иным. «Отец или Курво», — решил он про себя и устало обернулся.       Это был брат.       — Что?       Тот догнал его в два счета и хлопнул по плечу. Не по-дружески — брат скорее пытался зацепить его и не дать уйти.       — Резец. Маленький. С деревянной ручкой. Я знаю, ты брал его.       — Что? Нет.       Если бы его слова могли так легко успокоить братца!       — Ты заходил в мастерскую. Я видел.       — М-м-м… — Макалаурэ не ответил, а задумался на миг, и это сыграло против него. Вернее, он хотел ответить: «Да, заходил, и что с того?» — но отбрить парой хлестких фраз, как умел старший брат, Майтимо, не решился, и попытался отстраниться от Курво мягко. Осторожно накрыл его руку своей и попробовал убрать — не вышло, тот держал цепко. Он попытался выкрутиться по-иному: — Зачем он мне?       Курво не сомневался ни секунды:       — Ты им подрезаешь струны, когда натягиваешь на свою арфу.       Это было правдой — вернее, половиной правды, поскольку в последнее время эта вызолоченная красавица стояла заброшенная, а Кано проводил время в библиотеке за написанием исторических очерков.       — Я не брал, — только и нашел он что возразить.       — Пойдем к тебе и проверим?       — А если нет, Атаринкэ?       Это вырвалось невзначай, но успело прилично взбесить брата. Кано успел сжаться — как было сказано, не потому, чтобы сильно боялся того, а скорее от нехорошего предчувствия, которое сбылось уже через полторы секунды.       — Тогда ты его достанешь, куда бы ни…       — Атар!       Феанаро не стал расспрашивать, что случилось. Он вообще не открыл рта, а молча оттащил одного от другого и кивнул Макалаурэ: не по-доброму, но и без презрения. Скорее, очень понимающе. И дал ему выйти, даже дверь отворил и проследил за тем, как тот поднимается по узкой лестнице. Кано, конечно, слегка трясло от поздно нахлынувшей злости, но ступал он размеренно и спокойно и точно бы обошелся без этого знака внимания. И уже ступив на порог и прикрыв дверь, услышал сзади, из глубины, доносящееся: «Твой несчастный резец у меня, у меня, у меня, и я в ум не возьму, как можно было забыть за два дня…»       Курво молчал и, наверное, по обыкновению своему просто зло кусал губы.       На этом Макалаурэ вышел и постарался выкинуть поскорее случившееся из памяти; это у него почти что вышло, не считая появившейся к вечеру одолевающей его страстной тоски и желания уехать куда-нибудь… куда глаза глядят. Отчий дом он любил, да и вообще был не слишком прихотлив, но атмосфера дома временами стояла удушающая.       Куруфин, покинутый им, в этот миг действительно молча стоял возле отца. Губы он не кусал. В первый миг гнева он готов был вцепиться в поднявшуюся против него руку, даже к кинжалу потянулся; во второй — ощутил оторопь. Осознание ошибки окатило его неприятной холодной волной. Феанаро красноречиво проследил взглядом за его метаниями, включая движение руки:       — Что? Давай, давай. Заверши, что начал.       — Н-нет.       — Ты что — испугался?       Это звучало издевательски. Впрочем, Феанаро и раньше предпочитал поддеть его таким образом, наблюдая, как сын выбивается из сил, пробуя повторить созданную его рукой вязь квэнья на листе бумаги — или выковать такой же гибкий и прочный клинок. Но бояться? Бояться Курво не то что не любил — считал это самой позорной чертой у любого создания, от эльфа до зверя. Потому клинок он все же выхватил, наблюдая, как отец усмехается и ждет его. Бой был шуточный, и подсечь и без того сбитого с толку Курво было, должно быть, просто; но Феанаро и это не оправдывало.       — Что же ты, Атаринкэ? — повторил он снова, придавливая сына к полу и прижав клинок к его шее. И имя это в устах отца тоже походило на насмешку. — Ты что, поддался?       — Отпусти, Атар.       — Макалаурэ минуту назад говорил тебе то же самое.       — Я не знал!       Феанаро наконец убрал острие в ножны, но по-прежнему сидел сверху, — похоже, ему было вполне удобно. К облегчению своему, Курво видел, что тот решил перейти от действий к словам и начать назидательную речь.       — Так, Куруфинвэ, нельзя. Ты удерживал брата силой. Ты обвинял его, не убедившись в его вине.       Курво сглотнул и кивнул, насколько позволял прижатый к полу затылок: по крайней мере, медленно опустил веки — и это был утвердительный жест.       — Ты не должен делать так, Атаринкэ. Посмотри, я держу тебя всего минуту, а ты уже весь извелся.       — Н-нет. — Собственное положение казалось Курво глупым: не приглашать же отца держать его так сколько угодно?       — Да, я понял. Это больно.       — Тебе не больно. Тебе, Курво, не было по-настоящему больно. И тебя очень давно никто не спускал с небес на землю. И это плохо кончится однажды — а я не хочу этого. Понимаешь? Потому что ты особенно дорог мне. — С этими словами отец вдруг мягко провел рукой по его груди таким касанием, в котором, в противовес недавней насмешке, были и забота, и затаенное любование, и интерес. И руки он не убирал, а оставил ее — горячую, горячее кожи Курво — под рубахой и кожаным передником, и добавил: — Я вижу в тебе себя и я не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки. Поэтому уж лучше я сделаю это сам. А ты помни меня, и помни, что тебя ждет то же самое, что и меня.       — Что сделаешь, Атар?       Феанор приподнялся — не настолько, чтобы отпустить сына, и продолжил его держать. Курво встал тоже — точнее, успел только перевернуться и встать на колени, когда отец, ухватив за ворот рубахи, удержал его на прежнем месте и приказал стоять. Курво повернулся только затем, чтобы увидеть, как Феанаро тянется к полке, вдоль которой длинной чередой висели скребки, резцы, обрывки лошадиной упряжи и прочий не слишком тщательно охраняемый инструмент. Затем он услышал отрывистый приказ отвернуться, опустил голову и ощутил хлесткий удар. Отец задрал на нем рубаху, и по прохладной коже он показался настолько же жгучим, насколько и обидным.       В этот раз Курво разумно сдержался и не пискнул — даже к концу, когда хлыст полосовал его так, что не отклониться инстинктивно было невозможно, старался держаться прямо; он удержал слезы, хотя глаза тоже жгло. Вместо этого соленым вдруг стала отдавать слюна во рту — пока он не сплюнул и не понял, что это кровь и он опять прикусил губу, сдерживаясь. Это не укрылось и от Феанаро: он с непониманием проследил, как капает из угла рта сына прозрачно-красная капля и разбивается об пыльный пол темной кляксой, — а потом отпустил его. Курво упал на пол — больше от неожиданности, чем от боли, и сразу вслед за этим ощутил, как отец бережно поднимает его и несет куда-то дальше вглубь дома, сам протирает ссадины ледяной водой. Курво вывернулся, едва только тот закончил и снова натянул на него рубаху.       — …Лежи на животе, — увещевает его отец. — Так будет не слишком больно.       Курво мотает головой отрицательно и, устроившись поудобнее, снова ловит руку отца и прижимает к груди.