Мой отец Феанор

                    «Всё-таки сбежал!» — подивился мысленно Феанаро, когда стройная, скрытая до поры во тьме фигура сына возникла за окном.       — Я тебя всё равно люблю, — бормотал Курво, вцепляясь в протянутую ему руку. — Я знаю, ты не хотел плохого.       — Ты от него сбежал, — констатировал Феанаро, гладя прохладную руку сына своей — горячей.       Он говорил это скорее самому себе, но осознавать, как сильно сын к нему привязан, было приятно. Он обнял Курво, перегнувшись через низкий подоконник, потом растворил раму шире, подхватил сына под колени так же легко, как в детстве, и перенес в комнату. Устроил у себя на коленях и прижал к груди, не отпуская, слыша, как успокаивается его дыхание и любуясь, как тот прикрывает глаза, смежает веки и засыпает. До дома Финвэ было неблизко, и весь путь он проделал в полной тьме, чтобы не выдать себя, и неудивительно, что так вымотался и устал, — и уснул на руках отца.       — Хороший мой…       Феанаро бережно устроил его на своей постели, снял верхнюю одежду, вычистил ее — а потом устроился рядом, приобняв сына. Оба крепко уснули. Курво вырывался и глухо стонал во сне, но стоило ему услышать голос отца, который согревал его, лучше укрывая, — и он снова успокоенно сопел и проваливался в глубокий сон. Феанаро же не спал, а грезил, припоминая случившееся.       — Ты не понимаешь, — звучал холодный голос Финвэ. — То, что он так к тебе привязан… Оказался привязан… Это не говорит о тебе хорошо. Это не говорит о твоих успехах. Даже наоборот.       Увещевания эти были неприятны.       Прошло уже несколько десятков дней с тех пор, как Финвэ, увидев располосованную спину внука, решился забрать Атаринкэ к себе; Феанаро же он и близко запретил показываться. Впрочем, такое случалось регулярно и не было чем-то выходящим из ряда вон. Но забрать у него сына! Феанаро злился. Как назло, казалось, что именно Курво ему всё время и не хватало, остальные казались чужими, и только Курво — его родным и собственным. Нельо по своему обыкновению совершенно бестактно спросил, что случилось; Кано молчал — но казалось, что если он раскроет рот, то сумеет высказать нечто такое, что мало обрадует всех их. Один Морьо был на его стороне. Тьелко уехал, как назло — наверное, ему сейчас здесь было и не место, Феанаро непременно позволил бы себе лишнего с ним и снова жалел бы о том.       Едва небо посветлело, сын вскочил.       — Вернешься к нему? А я думал, ты насовсем.       — Нет. Слугам попадет. Он вернется к вечеру с охоты.       Но он вернулся раньше, и не с охоты, а сразу сюда. Дверь отворилась, Финвэ чуть пригнулся. Шурша, прополз змеей по полу синий тяжелый плащ.       — Ты неправильно делаешь, — обратился он к Феанаро. — Я не могу посадить тебя под замок, — это было уже к Курво. — Что толку? Отец и так держит тебя в клетке.       Курво взглянул на него с искренним недоумением.       — Ты и так не можешь вырваться. С моей стороны будет негуманно… Я не хочу, чтобы ты разрывался между двумя домами. Ты уже не дитя. Пойми, поднимись повыше над своими чувствами — и взгляни. Ты поймешь, что он тобой играет.       — Что? — возмутился внук. — Нет, нет, нет, нет… Это неправда.       — Ты доиграешься. Ты его сломаешь.       Как будто он был игрушкой!       — Макалаурэ потребовалось и того меньше!       — Он таким родился! — огрызнулся Феанаро, но быстро успокоился.       На лице Финвэ была безмерная усталость и горечь — совершенно, по мнению Курво, неуместная и оттого казавшаяся напускной.       Феанаро, на удивление и вопреки его пламенности, не кидался на Финвэ. Даже смотрел с улыбкой. Даже поклонился. Как будто знал, что тот расстарался и приехал сюда напрасно, и вообще всё зря, и говорил он зря и пустые вещи, и всё совсем иначе.       Когда Финвэ ушел, отец снова поманил его к себе. Курво тоже поклонился и подошел с радостью. Тот прижал его к себе; оба постояли, вжавшись друг в друга, и Курво обвил руки вокруг его шеи.       — Я ведь тебя не держу. Ты можешь жить где хочешь, отправиться, куда хочешь.       — Я не…       Но отцу не нужны были эти объяснения.       — Понравилось тебе у Финвэ?       — Красиво там.       — Ну, у нас тут временное жилище. Тоже можем заняться этим, вымостить пол камнем, подберем цветной гранит и устроим мозаику. И витражи… Помнишь, как отливать цветное стекло?       — Но слишком уж там пышно. Кругом эти… богатства. Рукой ничего не задеть: сразу уронишь чернильницу или свиток, — бросился опровергать его слова Курво. — И вслух ничего не скажи. Всё не в простоте. Всегда боишься, что не так.       — Так ничего и не понравилось? — притворно вскинул брови Феанаро.       — Арафинвэ понравился. С ним легко. Он всегда смеется. И всегда готов помочь.       Да, это на него походило: Арафинвэ бывал услужлив и добр, и Феанаро раньше приписывал это его восхищению перед собой, пока однажды не понял, что так — ровно и по-доброму, умея подобраться к каждому — Арафинвэ ведет себя со всеми.       — Да, с ним легко, — кивнул Феанаро согласно. Он вообще мог припомнить много моментов, когда ему с младшим братом было легко или даже слишком легко, точнее, слишком приятно, чтобы отпускать его от себя; он вообще был единственным, о чем он жалел, покинув дом Финвэ сам.       — И ничего нельзя. И каждый раз надо носить парадное. Обед? Переодевайся. Еда не то событие, чтобы…       Феанаро расхохотался: так это было забавно и приятно слышать, так отвечало его собственному ходу мыслей.       — Правда? А я бы тебя сейчас отправил в купальню и переодел, — подхватил он его на руки, невзирая на то, что тот брыкался, как молодой бычок. — Ночью ты пробирался не вдоль дороги, а по оврагам.       Курво недовольно отстранился и заставил-таки отпустить его на землю.       — Я думал, ничего страшного; ты все равно в запыленной одежде после работы в мастерской. — И решился открыться, подумав: — Они говорят про тебя плохое, но я не верю, — продолжал сын. — Они не знают тебя так близко, как я. Они думают, я слабый, но я сильный. Такой же, как ты, отец. — И он сам подхватил Феанаро: это казалось небрежным, почти грубоватым, особенно то, как крепко он прижал к себе отца, — но стоило взглянуть в глаза сына и увидеть благоговение и искреннее обожание, чтобы развеять эту иллюзию.       — Тебе от меня достанется, как только отпустишь, — пообещал он сыну, но сам в действительности ничего делать не собирался — даже наоборот, планировал наблюдать, что тот решится сделать и как далеко зайдет.       — Тогда я не отпущу, и всё.       — Никогда?       Курво уже успел дотащить его до бассейна и уложить на край, усевшись сам верхом. Вместо ответа он помотал головой: рот у него был занят шнурком на рубахе, который спутался в узел и не желал поддаваться пальцам.