Мой отец Феанор

      Сквозь сотни и тысячи лет прозревая в памяти, я смотрю на сияние света, что отразился от гладкой поверхности твоих лат — хотел бы я так же рассыпаться в пыль, исчезнуть, как и ты, снова и снова произнося давно надоевшую всем истину: бессмертие — не благо, оно проклятие. Особенно без тебя.       Я благоговейно касался металла, что сковывал тебя, такой совершенно подогнанный, так украсивший своими чётко очерченными линиями твою фигуру, и невнятно произносил свои несмелые слова одобрения твоему мастерству.       — Идеальный, — я отхожу на шаг, окинуть их глазами ещё раз. Глаза твои кажутся стальными, под их цвет, яркие, с черными ресницами, и твоя улыбка лучезарная как никогда, смелая и гордая; никто не назовет её хищной — сейчас, со мной, ты мягок и приветлив.       — Что ты там бормочешь? — ты переспрашиваешь меня, чуть склонив голову в мою сторону. Я нагибаюсь — одернуть выбившуюся кольчугу, тонкую, плавно переливающуюся, как шёлк.       — Великолепно сидят, — я окидываю его взглядом, от широких плеч до узкой талии, потом помогаю убрать длинные волосы в косу — и под доспех. Их даже снимать было бы жаль — я ждал этой просьбы, боясь.       Нет, ты этого не спросил.       Вместо этого я не менее благоговейно трогаю иссиня-черные гладкие твои пряди, сплетаю их узлами в простую косу и прячу её под кирасу; коса длинная и тяжелая, и сделать это сразу не выходит.       — Они мешают?       Я киваю и слышу в ответ:       — Ты бы мог помочь мне, Нельо?       Неужели? Сердце громко бьётся. Я покрываюсь краской стыда — глупо, конечно. Наивно с моей стороны.       — Да, атто?       — Ты бы мог взять клинок поострее и аккуратно отхватить их — пониже плеч, пожалуй.       Я качаю головой.       — Нет.       Ты хмуришь брови.       — Жалко, атто, — упрашиваю я. — Ещё не битва.       — А когда будет битва, будет некогда, — милостиво поясняешь ты, и я соглашаюсь и в один взмах отхватываю их. Видеть тебя без длинной косы непривычно, но ты меня утешаешь, говоря, что она ещё успеет отрасти длинной до возвращения в Тирион.       А всё это не сбылось, и возвратиться нам не было суждено, и я долго жалел о том, как легко разделался с нами враг, уединившимися в этой крепости, — зато стало ещё одной чертой к твоему характеру, атар, и к тому, что не стоит жалеть о том, что тебе мешает.       В Форменосе не было безмятежности, что окутывала течение жизни в Валиноре, но там была свобода; а наказание мы все вслед за тобой приняли с поднятыми головами. И там не было безопасно, и мрак, как казалось, полнился тёмными тварями — но мы боялись не их, а того, что не покажем себя достойными тебя. И там было тяжело, но мне не казалось, что я был изгнан из рая — потому что рай был рядом с тобой, атто. Ты выковал себе доспехи; наверное, они спасли бы от самого Моргота, а мерзкие твари не смели тебя задеть. Мне нравился металл твоих лат и металл в твоём голосе. Нет, ты умел показаться не грозным, а веселым и смешливым, но только там я понял, что следую за достойным. И я был уверен, что если мы и терпим наказание, то только потому, что ты не побоялся сказать о своих опасениях прямо. Ты бросал вызов всем: разве не моим долгом было встать за тобой?       Никакая череда бедствий не отвратила бы меня. А тот момент, когда я потерял тебя, я сам хотел уйти из жизни — как ты хотел вслед за Финвэ. Но ты тогда не покончил с собой, а отправился мстить, так и я, потеряв тебя, должен был продолжить намеченный тобой путь. И я всё время думал о том, что должен бы быть сильнее — так, как ты и надеялся, глядя на меня.       Но всё равно что-то окаменело внутри меня, когда ты погиб, атар, и пламя твоё угасло, и осталась лишь одна память о несбывшемся между нами. Почему я был так несмел, почему так бездумно проводил долгие дни до нашего Исхода? С тобой я жил, атто, а без тебя долго умираю — и всё никак не могу умереть до конца. Я хотел бы принести тебе Сильмарили назад: какая разница, как бы они достались, если бы ты был рад? Ты бы кивнул мне благосклонно, и твоя рука потянулась бы ко мне — а я стоял бы перед тобой, преклонив колени и протягивая добытые сверкающие камни. Какая разница, истинным было это сияние или ложным, если на то, чтобы вернуть их, была твоя воля?       Но ты не улыбнёшься мне больше никогда, атто. Сколько бы я не искал пути назад и не просил валар — этой дороги нет. Кроме клятвы, что мы принесли самому Эру. Но я верю, видя всё, что мы сотворили, он нашел бы силы если не повернуть время вспять, то уж точно — простить нас. Что бы ни говорили. А чего бы я сам просил у него?       "О, верни меня туда назад, там, где не было ещё светил, и древа осеняли меня и тебя, атто, гуляющих под их кронами по мощеным улицам Тириона и по его садам. Туда, где мы были так давно и безмятежно счастливы, рука об руку с тобой бродя по землям Оромэ и Эльдамару. Туда, где мы сами создавали то, что хотели видеть вокруг, в те девственные, потертые дымкой, полустёртые из моей долгой эльфийской памяти леса и поляны в их глухой чаще, и мелкие серебром журчащие ручьи, и не пугливые ещё звери, и никакой вражды, и вообще никого — кроме меня и тебя, растворяющихся в этой дружбе. Картины эти покрываются дымкой, как камень — мхом, скрывая холодную четкую ясность. Теперь они вечно в тумане, который придает им еще больше очарования. И всё-то, что я запомнил, теперь разрушено, и всего-то этого не вернуть, а я помню и воссоздаю, и в снах являешься ты мне, атар, и потягиваешь руку, и улыбаешься; а даже если и злишься, то всё равно я привязан к тебе, — а потому верни меня назад", — так просил бы я.       Там ты ведешь меня с собой за руку и внимательно заглядываешь мне в лицо. Похоже, тогда я впервые понял, что мне не стать ни таким искусным, ни таким умелым; разве что в бою я могу сравниться с тобой, но разве стал бы я радоваться, побеждая собственного отца, сражаясь на клинках? Я прижал бы тебя к земле, капля крови бы показалась на твоей светлой коже из царапины, что появилась от неловко упёртого в твою шею кончика меча.       — Ничего страшного, Нельо.       Ты вытираешь кровь пальцем — будто и не было её никогда, и улыбаешься одобрительно. Тебе нравится моя сила — я только сейчас это понял, потому и не спешу быстро тебя отпускать. Мне хочется показать, что я ещё сильнее — я сжимаю тебя до боли.       — Хочешь показать свою власть надо мной, Нельо?       Ты просишь страстно — нельзя не отказать. Кто прекраснее тебя? Разве Моргот сам не назвал тебя совершенным творением Эру? Ты задыхаешься, но, кажется, доволен, судя по улыбке. Но едва ты сдвигаешь брови и проявляешь малейшее недовольство, спешу отпустить и оправить твою одежду и отряхнуть от пыли. И склоняю голову перед тобой, как покорный сын.       — Если на то будет ваша воля, атто.       Ты молчишь, смотря оценивающе и строго: неужели я зашел слишком далеко в своих желаниях? "А что ты сам хочешь, Нельо?" — но ты не спрашиваешь меня. И я доверчиво сообщаю тебе:       — Мне так жаль, что я не похож на тебя.       Ты гладишь меня по голове и бережно проводишь по тёмно-медным волнам волос, гладя их и успокаивая мои мысли.       — Мы всё равно любим тебя, Нельо, — снова говоришь ты.       И я знал, что меня любишь и ты, и Финвэ. Как я отчаянно боюсь, что окажусь вас обоих недостоин! Если бы мы остались навсегда в Эльдамаре, и я навсегда остался бы просто твоим единственным сыном и младшим принцем!       Но тогда ты, наверное, не был бы мной так доволен?       Пусть даже и не туда я хочу вернуться, но в то место, где бы мог просто смотреть на тебя и восхищаться, потому что я люблю тебя, атто.       Я часто думаю, каким казался тебе, и искренне сожалею, что не похож на тебя, как похожи Курво и Морьо; но впоследствии, долго размышляя, думаю, что ты видел во мне свою собственность, своё первое произведение, которым ты дорожил, и оттого мне становится особенно приятно. Я думаю о том, что, может, не я один любовался твоим совершенством и пламенем в твоих глазах, и неукротимой энергией, а и ты в ответ оглядывал мои простые черты благосклонно и любил их — хотя бы и так, как любят свой дом, или своего коня, или свое поношенное платье.       Но ты всегда хотел многого, и ещё многих сыновей, и многое хотел создать, и всё реже у тебя находилось время для меня — только для меня. А я ждал его — поскольку был так отчаянно и безнадежно привязан. Я думал, что его надо заслужить. Ты хотел многого, а я думал: "Значит, наверное, так оно и следует поступать — требовать большего, нет, не большего — лучшего, требовать справедливости для себя, разве не это — правильно и естественно?"       Я люблю тебя, атто. Тебя всего, от твоей злости до твоих сокровенных мыслей, что прорываются в словах, от того яркого света, которым ты ослепил всех нас, до привычно надменного изгиба твоих губ. Ведь я-то знал, что ты не такой, что ты можешь быть испуган и можешь рыдать от горя, и мне ты доверял эти редкие и драгоценные моменты.       Как исходящий от тебя свет был ярок, как я хотел дотронуться до него и стать ещё немного ближе — и не решался. Многим ты помнился грозным, а со мной всегда смеялся, атто. Кто мог вселить в меня больше силы, чем ты? Ты шел к цели, невзирая на все препятствия — и я, надеюсь, усвоил этот урок в полной мере, и следовал ему всегда, и ни один надменный вала или майа не встал бы на моём пути — а об эльдар я молчу. И даже когда висел на скале, прикованный за запястье, потому что те, кто схватил меня, взяли верх, я не молил о смерти — потому что это значило бы предстать перед твоим ликом, и предстать побежденным, а я не хотел этого. Твоя воля была важнее, и я не собирался сворачивать с указанного тобой пути. И даже когда я камнем падал вниз, обжигаемый пламенем, и понял, что ты ошибся, я не стал любить тебя меньше, атто.

***

      Феанаро вслушивался в мысли сына, долгие и спутанные. А когда сын пришел к нему, показывая обожженные ладони, то протянул свою руку в ответ, как тот и видел в долгих своих снах, наконец обнимая его, и, улыбаясь долгожданной им доброй своей улыбкой, сказал, что ни в чём, ни в чём его не винит. Сыну этого хватило.