Мой отец Феанор

Кано он всегда опасался трогать. Чувствовал во втором сыне недоступную себе тонкость чувств и понимал, что не предугадает, как отзовется в его душе несвоевременное или слишком строгое наказание. Но Феанаро ждал от него проницательности — а тот оставался отстранен от общей бурное жизни и предпочитал наблюдать со стороны. Странное и дивное это было дитя. А когда он вырос, Феанаро однажды понял, что напрасно считает его неудачей или позором. Он полюбил наблюдать за ним, как остальные смотрели за вдохновленной работой в кузне самого Феанаро; и то, что делал он, оставалось непостижимым, магией. Отец вслушивался в отзвуки струн и не понимал, как известные и привычные переборы превращаются в долгую, щемящую сердце песнь, как умеет он сделать их такими, чтобы трогали? Теорию он понимал хорошо и сам умел касаться струн, но оживить лютню или арфу, так, чтобы говорила в них, умел один Кано. Он вслушивался в песнь, которой его сын приветствовал Индис, в золотые переливы его голоса, созвучные инструменту, и ощущал укол ревности в сердце. Отчего Кано славил ее, когда должен был бы — его, отца, во всем блеске его ума и таланта? Но сам он от гордости ни за что не попросил бы, а Кано не предлагал; оттого же, из ревности, он поспешил увести сына раньше, отняв у него кубок с вином. Они шли вдоль аллеи сада, что вела от палат Финвэ к чертогам Феанора, и он с прискорбием ощущал, что до сих пор боится даже коснуться сына. — Не считай меня хуже, чем я есть. Иногда мне и самому кажется странным, что я произвёл на свет тебя, настолько возвышенного и утонченного. — Это не так, атто, — и сын улыбнулся как бы сам себе. Феанаро притянул его к себе, так же властно, как до этого приказал оставить праздничный стол, и вжался, вдыхая слабый влажный запах его волос. Сын замер, как Феанаро показалось, настолько пугливо, что один стук сердца и собственное дыхание прерывали установившуюся в саду тишину. "Вправе я делать это? Вправе овладеть тем, что мое по праву?" — и Пламенный, не терпевший трусливых сомнений и редко когда задававшийся этим вопросом, вдруг отступил, чувствуя, что не вправе и понимая, что рискует сломать прекрасный цветок, обжечь его своим огненным дыханием. Он как наяву увидел рыдавшего Кано, сжавшегося в постели и обнимающего себя самого за плечи, только чтобы больше не допустить чужих касаний, и не решился. Только и выдохнул негромко: — Береги себя. Кано вновь улыбнулся задумчиво и непонятно. Не знай Феанор его, сказал бы, что улыбка нолдорски насмешлива, но без ума считавший сына тонкой натурой, он ни за что бы не согласился с такой трактовкой. Поэтому ему хотелось уберечь сына ото всего, где тот мог испытать риск; не хотел воспитать изнеженным, а сильней всего боялся зло сорваться, и потому остальные сыновья нередко видели его в гневе, а Кано — никогда. Может, увидев ярость Пламенного, он выслушал бы его со всем смирением, терпеливо принимая любой наказ, но Феанаро не хотел падать в его глазах, выставляя себя несдержанным и порывистым. Как будто что-то могло спрятать его натуру! — Куда ты? — тревожился он, видя, как рано утром седлают лошадей. На собиравшегося тут же Турко он и внимания не обратил, но Кано тут же хотел удержать. — На охоту, атто. Феанаро повернулся к среднему: — Ты, охотник! Не завези его в болото! — Атто, да ведь я старше, — тоскливо и с еле скрытым раздражением простонал Кано. — Ничего, ничего. Когда вы вернётесь? — Потом! — нагло прокричал сын, не давая Турко и рта открыть, запрыгнул на коня и вылетел со двора, как стрела, пущенная из лука. "Что на него нашло?" — ответа не было. Феанаро прошёлся по опустевшим покоям, мимоходом оценив, что сборы велись тщательно, и походная лютня с собой, и подаренный им же серебряный венец, и смена одежды... кажется, сын решился покинуть его надолго. Он представил, о чем Тьелко мог ему поведать, и похолодел. Сон его в эту ночь был беспокойным. Феанаро охотно бросился бы выслеживать его по свежим следам; по счастью, сия светлая мысль пришла ему на ум лишь к часу смешения света древ, а плутать в лесу усталым ему не хотелось. Он свалился в постель с твёрдым намерением отыскать его, чего бы то ни стоило. Поздний час света тельпериона встретил его росой и прохладой. Конь пугливо ржал, переступая в глухих зарослях. Звать сына через осанвэ не хотелось. Феанаро ведь жаждал не встречи, а только посмотреть. Таланта находить звериные тропы в лесах ему недоставало, зато с лихвой было желания разыскать их. Да и конь, очевидно, почуяв собратьев, негромко приветственно заржал. На счастье, шум реки заглушил его, и никто не обернулся. Феанаро остановил его у густых кустов и спешился, приглядываясь: оба сына то ли просто соревновались в скачке, заставляя своих коней брать высоту, перепрыгивая стволы поваленных деревьев вдоль водоема, то ли впрямь преследовали небольшого зверя — его видно не было. — Кано, на спор! Я его первым... — Ха! — и Кано пришпорил коня, не давая Тьелко спуску. Его обычно такой тихий и скромный Кано обогнал брата, бесцеремонно оттолкнул, оттеснив в сторону плечом; лицо его было измазано не то илом, не то пылью, глаза горели, и Феанаро не узнавал своего Песнопевца. Надо думать, он даже ошарашенно приоткрыл рот и еле успел отступить в сторону, когда оба наследника чуть его не сбили. Погружённые в скачку, они его не заметили продолжили увлечённо бороться; ставший предметом преследования неприметный серебристо-серый зверёк тем временем выскользнул и добрался-таки до своей норы. Феанаро ждал большего — но, вопреки всему, сыновья бросили бороться и начали готовить привал и ночлег, изредка переругиваясь; после Кано и вовсе исчез, приказав Тьелко готовить шатёр и отправившись за добычей. Феанаро отступил в лес, отойдя для верности шагов на сто вглубь, и сам удобно устроился у раскидистого дуба. Он вымотался, и теперь заснул бы крепко, если бы... Сквозь похожий на тяжкий морок сон пробивался чей-то мелодичный голос. Прохладные ладони касались его горячих плеч. — Атто, очнись. Не ко времени ты прилёг здесь. Феанаро недоуменно приоткрыл глаза, увидев, как нависает над ним лицо второго сына. Глаза, такие же, как у него самого, чуть раскосые, но светлее, без угольной черноты, блестели, будто даже улыбались, и вообще в свете Тельпериона Кано был чудо как хорош: словно жидкий мифрил струился по его длинным прядям и одеждам, стирая следы грязи и маскируя неприглядную черноту. — Отчего, — еле выдавил Пламенный. — Отчего... не ко времени? — Оттого, что сегодня я побуду охотником, — и Кано, его стыдливый Кано, медленно и неожиданно откровенно провёл узкой холодной ладонью вдоль горячей груди отца, сразу проникая под одежду и бесстыдно задирая ее, осторожно лаская соски, спускаясь вдоль живота вниз к паху, медленно и мелодично уговаривая послушать и покориться, — смотри, атто, кажется, я поймал крупную дичь. С этими словами ладонь его накрыла крепко стоявший бугор у него в паху. Кано коротко расхохотался, но тут же оборвал собственный смех долгим поцелуем, кусая губы отца, а потом и вовсе оседлал его, придавив к земле, долго гладя и повторяя, как отец дивно хорош собой. Феанаро от неожиданности и сам замер и не противился: — Ты так утонченно красив... я... всегда боялся сломать... — Можешь отдаться мне сам, — ласково и своевольно предложил тот, прикусывая кожу до боли, так что приходилось сдерживать не то чувственный стон, не то вскрик. И сын снова коротким смехом оборвал его. — Разве может быть Тельперион ярче Лаурелина? — Они равно хороши, — признал Феанаро. — Но ты... Тьелко услышит, тише... — Он крепко спит. — Правда? И ты меня не боишься? — Да нет же, — негромко прошелестел его смех. — Я уже видел, как Морьо входил к тебе. Иначе бы не решился. Феанор без злости, но крепко шлепнул его по заднице, а сын расхохотался еще громче, спрятав лицо в его одеждах.

***

С этого дня Феанаро узнал сына совсем иным и признал в нем свою кровь; но он все равно ставил его выше остальных, и мысли его оставались тайной. — Кано, ты бы мне не помог? Скоро третья сотня лет, как я узнал твою мать, и я хотел бы... — и Феанаро замолчал, опустив взор вниз и разыскивая запропастившийся невесть куда листок. Кано понятливо поднял на него глаза: — Спеть ей песнь, атто? — Да нет же! А, вот он. Я уже сам сложил ее: на, погляди, — и он протянул сыну череду криво и, как видно, торопливо записанных строчек на квенья. Сын склонился над ними, вчитываясь и разбирая сплетения отцовской мысли, иногда хмурился, иногда широко улыбался, а под конец и вовсе смешливо расхохотался. Феанаро недоуменно вскинул брови: — Осмелись спросить, что вызвало твой смех? Я до последнего не решался показать тебе ее — вещь достаточно откровенно повествует о моих чувствах, и, кажется, ничего забавного... Кано оборвал его: — Атто! Что это за косноязычные строки: "...я сжимал твои полушария?" Впечатление создаётся, что ты пишешь трактат о сопротивлении материалов или твердении бетона, а не ласках с любимой девой. Честное слово, только ты, да ещё, наверное, Атаринкэ могли сказать так! На щеках Феанаро выступили яркие пятна, свидетельствующие о подступившем гневе, но столь неожиданного нападения на свою поэму он не ожидал и потому едва смог выдавить: — А... как надо? — Песнь, помимо образности, должна иметь и связность, и созвучие, и ритм. Ну, разве стоит описывать близость так механистически? Ну и, чтоб угодить матери, атто, ты бы лучше взял с собой на неделю-другую близнецов и съездил с ними куда-нибудь. Поверь, не только она, но и все мы будем благодарны.