Предел мечтаний

С момента их пленения прошло от силы несколько часов, а находиться в трюме становилось все невыносимее с каждой проведенной в нем минутой. Карцер «Голландца» был, вне всякого сомнения, самым жутким местом из всех, где Элизабет только довелось побывать. В нем царили всепроникающие сырость и влажность, превращающие любые порезы на телах измотанных моряков в гноящиеся нарывы, затхлый воздух порою сжимал шею не хуже пеньковой веревки, а прогнившие бревна облюбовали омерзительные членистоногие паразиты. Элизабет собственными глазами видела, как поросший водорослями краб с миниатюрными клешнями-скальпелями вскарабкался на бессознательного китайца, сноровистыми движениями расширил рану, оставленную абордажной саблей или топором, и незамедлительно юркнул внутрь. Иные крабы резко выделялись из общего числа сородичей. По цвету они напоминали известняк, панцири их были практически прозрачными, что позволяло без труда рассмотреть внутренности, а из головы рос тонкий заостренный стебелек, которым ракообразные ловко прокалывали кожу и насыщали свои нескладные тела питательной кровью, на глазах наливаясь краской, невообразимо увеличиваясь в размерах. Но страшнее всего были многоногие существа, напоминавшие сухопутных многоножек, который с наступлением темноты хозяйничали на затемненных улицах Порт-Ройала. Их серповидные челюсти походили на заточенные тесаки, позволяющие яростно кромсать, резать и вгрызаться в плоть, выбирая самые лакомые куски. Впрочем, когда Элизабет подумала, что список выпавших сегодня на ее долю испытаний ограничится борьбой с готовыми сожрать ее заживо падальщиками, ведущая в трюм дверь с грохотом распахнулась и на лестнице раздались чьи-то хлюпающие шаги. Кисловатый запах водорослей, переплетавшийся со смрадом протухшей рыбы, и утробное рычание не оставляли сомнений – к ним спешит один из разных на лицо, но совершенно одинаковых по своей ужасной сути подручных жуткого морского дьявола. Существо выплыло из-за угла с нарочитой вальяжностью. Мускулистое тело, покрытое коралловыми полипами, венчала голова молотоголовой акулы. Проклятый, Маккус, кажется, не спеша отпер усеянную морскими желудями решетку, наслаждаясь ужасом, который отразился на лицах немногих уцелевших членов экипажа. Левая рука его превратилась в щипцы из крабовых конечностей, правая поигрывала увесистым абордажным топором. – Прошу прощения за беспокойство, капитан, – кровожадно ухмыляющееся чудовище отвесило Элизабет издевательский поклон, – мы вынуждены позаимствовать одного из членов вашей команды. Проклятый шагнул в карцер, осознанно оставив дверь открытой; он прекрасно понимал, что ни у одного из пленников не хватит духа на попытку бегства в его присутствии. Какое-то время он кружил меж перепуганных китайцев с невозмутимостью и спокойствием готовой к нападению акулы, знающей, что у жертвы не осталось сил на сопротивление. И вот, когда казалось, будто проклятый собирается повторно осмотреть заключенных, ища подходящего, тот, с необыкновенной для его массивного телосложения стремительностью, в один прыжок очутился у бессознательного матроса и с размаху всадил ему в шею крюк абордажного топора. Тело несчастного содрогнулось, доселе висящие безжизненными плетьми руки напряглись в последний раз, а из сабельной раны хлынули на днище и закопошились потревоженные крабы-мясоеды. Маккус с урчанием поволок оставляющий кровавый след труп к выходу, неторопливо запер ржавую решетку, и, увидев застывший глазах Элизабет немой вопрос, с жестокой игривостью подмигнул ей. Напоминающие клешни пальцы левой руки трепетно – почти нежно – пробежали по лицу усопшего, очертили дугу на щеке, задержались у проколотого в нескольких местах уха. Раздался треск. Невесомым движением проклятый оторвал покойному ухо, случайно сняв заостренными пальцами кусок скальпа, и поднес к ощетинившейся клыками пасти. Кто-отвернулся. Кого-то вырвало. Но большинство в приступе немого ужаса наблюдали за тем, как проклятый рыбомордый практически не жуя проглотил клочок плоти, снова – на этот раз по-сытому добродушно – подмигнул Элизабет и поволок тело к выходу на палубу. Вопрос, для какой именно цели был позаимствован один из членов ее новоявленной команды, отпал сам собой. Последующие события Элизабет помнила как в бреду; отовсюду раздавались плач и стенания. Задумка Маккуса сработала безотказно: доселе отважно державшаяся команда превратилась в стадо случайно очутившихся в лесу овец, которых неспеша, со знанием дела перережут волки. Ей и самой сделалось паршиво. Словно сломалась последняя перегородка, отделявшая ее разум от стенающего отчаяния, и на плечи ей чудовищным грузом обрушились все переживания и беды прошедшего дня, удушая, перемалывая, хороня заживо. Возможно, ей удастся избежать участи приведенной на убой скотины, но уготованная ей судьба все равно лишена красок. Амбициозный лорд с лапами еще более скользкими и хваткими, чем клешни Дэйви Джонса, наверняка вовлечет ее в свою заведомо выигрышную партию по искоренению пиратства с маячащей в конце перспективой попасть либо на виселицу, за предательство, либо в постель самого Бэккета, но уже в качестве военного трофея. При мысли о возможном браке по расчету пробудились воспоминания об обделенном лаской перед прощанием Уилле, и стало совсем, до одури плохо, словно не потерявшего сознание моряка, а ее людоед-Маккус утащил на палубу, где бесновались его голодные до человеческого мяса товарищи. Поглощенная раздумьями, она и не заметила, как по ее штанине важно, с чувством собственного достоинства, взбирается полупрозрачный паразит. Элизабет собралась было тряхнуть ногой, но внезапно передумала. Словно богомерзкое судно с населявшими его страшилами и дьяволом-капитаном закралось ей в душу под видом переживаний, а потом с корнем вырвало ее тягу к сопротивлению. Действительно, зачем сопротивляться если можно не сходя с места отдаться во власть вездесущим кровососам, которые избавят ее от страданий и позора, а ее врагов – от возможности истязать в будущем. Ракообразное, словно прочитав ее мысли, услужливо забеспокоилось; из недр его напоминающей лабиринт пасти показался заостренный, словно гарпунный наконечник, хоботок. Существо навело свое орудие ей на ногу, подобралось, и резким выпадом выпадом вонзилось в податливую плоть. К своему удивлению, Элизабет не испытывала боли. Разве что самую малость, и то в самом начале. Видимо, слюна этих диковинных созданий притупляла чувства, словно опиумная настойка, позволяя им беспрепятственно лакомиться кровью ничего не подозревающих пленников. Что же, забытие это как раз то, что необходимо в данный момент. Очертания окружающих ее объектов с каждой минутой становились все более размытыми, звуки – отдаленными и приглушенными, а примостившееся у нее на голени, словно канарейка на насесте, существо – более крупным и упитанным. Со всех сторон к нему заспешили собратья. Их движения показались ей настолько заторможенными, что невольно захотелось их поторопить. Внезапно, тело паразита словно пронзила судорога. Многочисленные конечности прорезали штанину, а хоботок стал лихорадочно тыкаться ей в голень. Карабкающиеся у нее по ногам твари кубарем скатывались вниз и разбегались кто куда, забиваясь в отдаленные трещины в гнилом дереве. Что-то блестящее и тонкое торчало из белоснежного тела бьющегося в агонии кровососа, что-то упрямо ускользающее от ее одурманенном сознания . Элизабет подняла измученное лицо и, несмотря на то, что она едва осознавала, где и почему находится, она ясно различила перед собой обеспокоенное лицо Джеймса Норрингтона.