Предел мечтаний

– Джеймс? Ее голос преломился на полуслове и вместо хорошо знакомого имени из ее гортани вырвался пронзительный клекот умирающего буревестника. Лицо Норрингтона, слегка подернутое молочно-белой дымкой, исказилось от испуга, а саму Элизабет спустя секунду подхватили сильные руки. На мгновение в ее воспаленном разуме промелькнули воспоминания о несчастном, которому суждено было превратиться в груду обглоданных костей, и она, взвизгнув, собиралась было рвануться прочь, но проклятый дурман свинцом отложился в конечностях, не давая пошевелиться. Норрингтон на эту неумелую попытку к сопротивлению отреагировал своеобразно – лишь что-то проникновенно зашептал ей на ухо и еще крепче прижал к себе. Затем совершенно иным тоном – холодным и властным – обратился к ее недоумевающим подчиненными и стремительно покинул карцер, заставив Элизабет с головой погрузиться в полумрак затхлых коридоров «Голландца». Бесконечные, однообразные и путанные, будто старые кротовые ходы, они мелькали перед затуманенными глазами настолько резко, что у нее закружилась голова, а желудок настойчиво потребовал опорожнения. Отвратительный запах, смесь источаемого гниющей плотью смрада и не менее мерзкий сладковатый аромат чего-то еще лишь усугубляли ее и без того плачевное состояние. Но в тот самый миг, когда Элизабет, с трудом боровшуюся с подступающими к горлу рвотными массами, должно было вывернуть наизнанку, прямо на роскошный, шитый серебряными нитками адмиральский мундир, ночная прохлада с материнской нежностью прикоснулась к ее лицу, неся долгожданное облегчение. Словно в бреду она слышала, как адмирал, ни на секунду не разжимая своих объятий, инструктирует бывших матросов скоропостижно скончавшегося Сяо Фэня, а ныне – ее не слишком-то лояльную команду. Узкоглазые моряки изредка кивали, перешептывались между собой, но вступать в открытый диспут с Норрингтоном, да еще и в такой леденящей душу обстановке, не решился никто. Было видно, что сделанное им предложение было невероятно заманчивым, и многим уже не терпелось им воспользоваться. «О ней я позабочусь сам», – долетел до отчаянно пытающейся разобраться в происходящем Элизабет обрывок фразы. Моряк постарше, очевидно боцман или квартирмейстер, согласно мотнул головой и – к безраздельному ужасу Суонн – дал знак остальным, – те принялись с обезьяньей ловкостью карабкаться по канатам на палубу взятой на буксир «Императрицы». Спеша, подгоняя друг друга, они малодушно сбегали, словно крысиная стая, предчувствовавшая кораблекрушение. Никто из моряков ни разу не оглянулся, не осведомился о дальнейшей участи их новоявленного капитана; они друг за другом продолжали покидать «Голландец», бросая ее в объятиях одного из самых ненавидимых ею врагов. С кошачьим воем Элизабет вырвалась из ласковых рук не ожидавшего подобного сопротивления Норрингтона и, все еще будучи под воздействием дурмана, растянулась на прогнивших досках. Тупая боль пронзила бок от таза до локтя, но Суонн не обратила на нее никакого внимания и, более того, предприняла отчаянную попытку встать на ноги, чтобы последовать вслед за своей командой – на волю, подальше от беспринципного солдафона, готового пожертвовать сотней невинных жизней, лишь бы лишний раз пощеголять в расшитом золотом мундире. Но, прежде чем ей удалось подняться, кольцо объятий заключило ее в нежный плен, заставляя беспомощно трепыхаться, словно бабочка, пойманная в паутину. – Что ты делаешь? – теплое дыхание ударило ей в ухо. Элизабет отпрянула, извернулась, пытаясь зубами впиться в гладко выбритую щеку. К ее удивлению, Джеймс не зажал ей рот ладонью, а поднес запястье ей к губам, позволяя как следует сжать на нем челюсти, и проникновенно заговорил. – Элизабет, прошу, выслушай меня. Поверь, я действительно непричастен к гибели твоего отца. Бэккет играет с союзниками так же легко, как и с врагами, мы все пребываем в неведении до тех пор, пока не станет слишком поздно. Незадолго до этого он поделился со мной своими планами на губернатора Суонн: ему отводилась роль, пусть и незначительная, в восстановлении полного контроля Ост-Индской компании над Карибским бассейном. – его лицо омрачилось, а в голосе послышалась неподдельная скорбь. – Зная о моей привязанности к твоему отцу, зная, что я могу рискнуть своим положением ради его спасения, он усыпил мои подозрения, а потом разделался с несчастным губернатором, как с охромевшей лошадью или иной прекратившей приносить прибыль скотиной. Она не желала ему верить. Не желала, но все сказанное им произносилось таким пронзительным и откровенным тоном, с такой безнадежной мольбой в дрожащем от волнения голосе, что не поверить ему, непутевому человеку, который предал их, в буквальному смысле оставив на растерзание зверюшке Джонса, она просто не смогла. И оттого злилась еще больше – отчасти и на саму себя, из-за неспособности испытать ярко-выраженное презрение к человеку, некогда не оправдавшему ее надежд в прошлом – и оттого еще сильнее сжимала челюсти на его запястье. Но Норрингтон, чутьем обострившимся, словно получивший надежду на спасение смертник, безошибочно определил, что в ее некогда безупречной обороне из ненависти и неприязни образовалась спасительная брешь, сквозь которую пробивается лучик света. – Каюсь, – он сумел возобладать над эмоциями, но в его голосе иногда по-прежнему проскальзывала небольшая дрожь. Что, впрочем, не мешало ему быть пылким и убедительным, – на моей совести немало других грехов. Ради охоты за назойливыми химерами я отдал то, что некогда желал заполучить больше всего на свете. – он взглянул на нее с такой нежностью, что у нее внезапно пересохло во рту и, совсем позабыв, что его запястье стиснуто у нее между зубов, Элизабет попыталась было судорожно облизнуть губы, в последний момент – к своему ужасу – понимая, что ее язык предательски коснулся ребра его ладони. Норрингтон, к его чести, сделал вид, будто ничего не почувствовал, лишь на мгновение осекся и на секунду отвел взгляд в сторону, но тут же продолжил, вновь смотря ей прямо в глаза. – Я грешен, Элизабет, и всем своим существом чувствую, что жизнь моя на исходе... Но по крайней мере один грех искупить в моих силах. И я знаю, что не смог бы оказать твоему отцу большей услуги, чем гарантировать ему, что тебе, его гордости, его любимой дочери ничего не будет угрожать. Несколько мгновений она стояла, словно громом пораженная его исповедью, чувствуя, как безвозвратно покидают ее немногочисленные остатки прежней злости, а затем медленно разжала зубы на его ладони, словно давая понять, что он прощен. И в тусклом свете одинокого факела блаженная улыбка, появившаяся на его лице, будто вернула ее в те яркие и беззаботные времена, когда она, несмышленая одиннадцатилетняя девочка, позабыв обо всем сидела у него, тогда еще простого лейтенанта королевского флота на коленях, упоенно слушая его увлекательные истории о знаменитых путешественниках, первооткрывателях Нового Света, о необычных созданиях их населявших, и лихих разбойниках их заполонивших. И в какое-то мгновение – или подобные эмоциональные всплески были вызваны постепенно прекращающимся действием ядовитого укола – ей нестерпимо захотелось вновь быть заключенной в его объятия. Приступ безумного хохота, сопровождающегося хрустом, чавканьем и хлюпаньем, вернул обоих к реальности. Не знающая усталости команда морского дьявола, покончив со своей леденящей кровь трапезой, развлекалась как могла, пугая и высмеивая брезгливых солдат королевского флота. От воспоминаний о произошедшем в карцере Элизабет вновь начало мутить. Норрингтон же, наоборот, мгновенно посерьезнел, а его взгляд из ласкового и трепетного сделался решительным, пронзительным и необычайно хватким. – Слушай внимательно, – в этот раз в его голосе не было ни намека на робость или дрожь, лишь звенящая в каждом произнесенном слове сталь, – когда доберешься до «Императрицы», приказывай команде брать курс на Бухту Погибших Кораблей. Сама спускай на воду шлюпку, возьми компас, флягу и припасы. В нескольких милях к Северо-Западу отсюда есть небольшой островок, подходящий, чтобы в течение нескольких дней переждать там надвигающуюся... Лицо Элизабет скривилось, будто от переполняющей рот нестерпимой горечи, а сама она поспешила отвернуться, грубо оттолкнув его от себя, будто и не было вовсе никакой проникновенной тирады, заставившей ее пересмотреть к свое отношение к бывшему командору. Норрингтон с нарастающей в душе тревогой силой заставил ее повернуться к себе и, к своему безмерному удивлению, в помутненных влагой глазах и будто пронзенном судорогой лице умудрился прочесть то, с чем менее всего ожидал столкнуться в данный момент – с обидой. – Жестоко было настолько мне открыться, лишь чтобы впоследствии заставить меня спасаться в одиночку. – и, не давая ему сказать что-то до боли очевидное, навроде того, что ей угрожает смертельная опасность или того, что у них нет времени на пререкания, она продолжила. – Джеймс, никто из нас не без порока. Глядя на тебя при встрече я не испытала ничего, кроме злости и отвращения, отчасти из-за того, что боялась признаться себе в том, что в случившемся с тобой есть доля и моей вины... – Она сглотнула. – И ты окажешь мне огромную услугу, если позволишь и мне искупить один из моих грехов. Ведь в этом и заключается настоящее спасение, не так ли? Он приник к ее губам так неожиданно и настойчиво, что у нее перехватило дыхание, а едва успевшие распрямиться мысли вновь спутались в большой искрящийся клубок. Нежность, с которой он завладел ее поцелуем, пьянила и била не хуже самого крепкого тортугского пойла. От внезапно распространившегося по всему телу благоговейного трепета подкосились ноги. Он отстранился все так же внезапно, не давая ей ни возмутиться, ни ответить, ни просто войти во вкус. В душе несколько огорченная таким резким и неопределенным завершением этой нежданной ласки, Элизабет рассеянно устремила свой взор несколько в сторону и обомлела, понимая, почему Норрингтон вынужден был так бесцеремонно прервать столь желанный поцелуй. В нескольких футах от них стоял старик «Прихлоп» Билл Тернер.