Истерия

      Армин не хочет меняться и не хочет признавать, что это уже началось.       Он всегда был добр ко всем, беззлобен, забывал обиды и верил до последнего. Не бил в ответ, но и не убегал — он не был трусом, скорее, просто имел слишком большое сердце или просто не хотел становиться таким же, как и все эти люди — озлобленным, глупым и жестоким.       Он понимал, что в мире всё не так уж просто и радужно, что быть добрым попросту тяжело и небезопасно, но всё равно хранил в себе эту веру, оберегая её, как самое дорогое, что у него есть. Ведь должно же быть хоть что-то хорошее, даже если в ущерб ему. Нельзя поддаваться общему настроению и грустить вместе с остальными, если есть шанс всё исправить и сделать даже немного лучше.       Но твёрдость его веры пошатнулась, когда появился Жан. Даже после всего, что он с ним сделал — а он буквально втоптал его в грязь и забрал всё самое светлое и чистое, — Армин пытался жить, как раньше, не смотря на то, что это приносит боль.       Армин верил ему, правда. Пытался верить в каждое «прости» и «я обещаю», реально пытался, только вот зря, судя по всему. Ему было страшно находиться рядом с ним, было до стыда страшно даже просто смотреть на него, гадая, подойдёт ли Кирштайн к нему за чем-то конкретным или пройдёт мимо; он нервничал и волновался, ловя на себе его взгляд и чувствуя руки на своих плечах и лице.       Жан любил его. Любил в нём эту его детскость и веру в добро, его упорство и губительное желание если не быть счастливым, то помочь стать таким кому-то другому. Только любовь оказалась совсем нездоровой, приносила боль и синяки на запястьях, много слёз и такую горькую обиду, что сердце самого Кирштайна болезненно сжималось, заставляя усомниться в собственных поступках — а стоит ли оно того? А надо ли поступать так? А хватит ли их обоих надолго?       Ведь любить — это не держать возле себя силой, не кричать, когда кажется странное, не присвоить, как какую-то вещь, а заботиться и делать всё, лишь бы твой возлюбленный был по-настоящему счастлив: если надо, то отпустить, обещая помочь, когда потребуется; не расстраивать и не заставлять переживать за себя, когда на улице холодно, а куртка плохо застёгнута; доставать ему книги с верхних полок, если сам не дотягивается. Проявлять себя в важных мелочах, выполнять обещания и не предавать. Понимать, а не осуждать. Идти на компромисс, игнорируя вероятность дискуссии. Говорить «да», сгорая от желания отказаться.       Это, наверное, и есть то, что можно назвать здоровой любовью. А то, что творит Жан — полная её противоположность.       Он готов оправдывать себя до бесконечности, потому что вина грызет, кажется, на живую, срывая кожу и плоть, вгрызаясь в кости и ломая их с хрустом, громко чавкая. Он делает это ради Армина, пытается уберечь его, ведь люди совсем не так хороши, как он думает. Доверие — штука шаткая, но драгоценная, и вот так просто относиться к этому нельзя. Нельзя настолько доверять всем и каждому, нельзя полностью полагаться на кого-то. Нельзя. Просто нельзя. Откуда ж ты узнаешь, что о тебе думают на самом деле? Как же ты можешь быть уверен, что этот человек защитит тебя, если однажды за него вступишься? Как ты можешь быть уверен в ком-то, если не знаешь его мыслей? Каша в головах у всех разная, и ты никогда не узнаешь, из чего она, даже если будешь свято верить, что состав тебе хорошо известен.       Жан волновался за него, да. Он любит каждую составляющую Армина, но не хочет, чтобы это было доступно кому-то ещё. Не хочет, чтобы он шёл за Эреном на верную смерть в разведке, не хочет, чтобы помогал остальным с учебой, когда сам мог бы отдохнуть. Много чего не хочет, много чего хочет запретить, потому что искренне боится, что однажды всего этого не будет вообще.       Вера Армина была драгоценной, и потому Кирштайн меньше всего хотел делить её с кем-либо другим.       Ведь продолжи Арлерт в том же духе — и его не станет, как только он переступит стену Мария. Да и не будь этих стен и титанов, его наивность сгубила бы его годам к двадцати. Ему просто повезло, что нашёлся Йегер и Микаса, готовые защитить его, но не будь их — он бы столько не протянул. Слишком уж добр. Слишком доверчив. Так нельзя. — А что плохого в том, что я пытаюсь сделать хоть что-то хорошее? — спросит Армин, и Жан ответит ему незамедлительно. — Нельзя верить людям. Это может сыграть против тебя. — Я так не думаю. Ситуации могут быть разными, и без доверия мы бы не смогли добиться даже малой части того, что у нас уже есть. Люди — социальные существа, нам нужно общение, обсуждение и взаимовыручка. А как ты без доверия всё это найдёшь? Если тебе что-то понадобится — что-то, что ты сам или в одиночку не сможешь получить, — как ты поступишь? Ты попросишь помощи у человека, которому сможешь доверять. И однажды поможешь тому, кто доверится тебе.       Он выглядит и звучит умно, и оказывается абсолютно прав. Настолько, что хочется улыбнуться, но горько.       Всё относительно. Нет ни абсолютного добра, ни зла, ни того же доверия.       Всё шатко, беззащитно, тревожно. — Даже если так… Зачем ты веришь в то, что причинит тебе боль? Зачем надеешься, зная, какой будет исход? — Я не верю в такие вещи — это же глупо. А надеяться — это совсем другое. Мы ведь не можем быть уверены в чём-то на все сто — от нас зависит далеко не всё, и можно просто верить, что даже хорошее случается не только из-за чьего-либо вмешательства. Так проще. — Но если это не так — ты расстраиваешься и огорчаешься. — Не всегда. Не повезло сейчас — повезёт в следующий раз. Не может всё всегда быть плохо. А если и так, то можно вмешаться и попробовать исправить ситуацию. Это просто, — Арлерт пожимает плечами, робко улыбнувшись и прикрыв глаза на мгновение. — А когда я причиняю тебе боль, тебе не кажется, что доверять — плохо, Армин?       Эй, Армин?       Арлерт пытается верить Жану, но он словно бы всеми силами пытается доказать, что нельзя, ну просто нельзя доверять. Всякий раз, когда он обещает, что больше не прикоснётся к нему, когда он не хочет, когда говорит, что больше не будет целовать, если Армин скажет простое «нет», всякий раз, когда он вообще что-то обещает и подолгу извиняется, всё повторяется. Он распускает руки, он трогает его абсолютно везде, прикасаясь так, как не прикасался никто, кроме него. Целует с жаром и страстью, расстегивая пуговицы на рубашке, а хрупко звучащее «нет» игнорируется.       И так раз за разом.       Армину даже начинает казаться, что Жан просто избивает его, вложив в удар кулаком все свои силы, целясь в лицо. И бьются, бьются розовые очки, бьются стеклами внутрь, а в розовых линзах отражается только обида и желание разрыдаться. А он потом с остервенением собирает все осколки и склеивает их, чтобы вновь и вновь надевать эти чертовы очки и смотреть на всех сквозь пелену самообмана и глупой, неосторожной заботы.       Он не хочет меняться, не хочет становиться грубее и злее. Он все ещё верит Жану, но с каким-то отчаянием, и поэтому слушает каждое его извинение и новое обещание, кивает головой, разговаривает с ним, будто ничего плохого никогда не случалось.       Но он меняется. Он пытается мстить, пусть и не очевидно, пусть и самому от себя становится противно. Он перестаёт улыбаться, он хмурится, он чувствует желание отказать в элементарных вещах — не хочет подать ему чёртову книгу, не хочет говорить, что действительно видел Марко где-то в библиотеке, не хочет сыграть в карты или поболтать о чём-то. Взгляд голубых глаз леденеет с каждым осколком разбитой веры, и в них нет уже былого жара и желания жить. «Горячий голубой», как однажды подумал Жан, засмотревшись на его глаза, стремительно утихает; бурлящее кипение воды прекращается, температура снижается со временем, а стоит подкинуть несколько кубиков льда, как она уже становится прохладной.       И кубиков — обещаний Кирштайна и судорожно прошептанных «прости меня» — становится всё больше. Настолько, что рано или поздно наступает момент, когда вода становится ледяной, а рукам, прикасающимся к ней — больно.       Арлерт скрипя зубами игнорирует его реплики и отворачивается, делая вид, что ничего не слышал или просто не заметил. Он не смотрит на Жана, когда тот проходит мимо, оборачиваясь в — хаха — надежде, что блондин посмотрит на него, обратит своё внимание хоть на пару секунд.       Но Армин мстит. Хочет сделать больно в ответ. Хочет, чтобы Жану было плохо.       Он злится. Впервые злится настолько, что даже готов причинить боль в ответ. И не просто готов, а хочет.       Злится всякий раз, когда чувствует губы на своей шее. Злится всякий раз, когда рвано вздыхает и откидывает голову назад, когда чужие руки оказываются у него в волосах, поглаживая почти ласково и нежно. Он злится, когда Жан нависает над ним и подается вперёд, вынуждая накрывать рот ладонью и удерживать любые звуки в себе. Злится, когда становится жарко, когда невыносимо горячо и в какой-то степени даже приятно. Злится, злится, злится.       Кирштайну правда становится не по себе, когда он осознает, что всё это напыщенное безразличие Армина — тихая месть, но разве не этого он добивался? Он сам говорил, что верить людям — плохо, но почему-то не ожидал, что первым, кому Арлерт перестанет доверять, станет он сам. Он хотел уберечь его от Йегеря и всех остальных, но вынудил потерять надежду и веру в него.       …а вода замерзает, когда кубиков становится настолько много, что они маленькой горочкой возвышаются над её поверхностью. Лёд тянется по поверхности воды, прорастает вниз, крепчая.       В глазах Армина не остаётся ничего из того, что раньше было. Всё обмерзло, утратило чувствительность, побледнело и перестало шевелиться. Арлерту больно, он не хочет признавать, что изменился, не хочет верить в то, что это — правда. А обманывать себя больше нечем, поскольку нет сил выслушивать пустые обещания и осознавать, что всё без толку.       Ему больно, и кажется, словно он ходит по осколкам битого стекла. А стоит посмотреть вниз, желая разобраться, что же разбилось, как оказывается, что линзы имеют знакомый розовый оттенок.       Хочется рыдать, шагая по осколкам собственной веры и пустой надежды, держа в руках оправу вычурной формы.       Очки-сердечки.