Sincerely, me. Книга II

— Я хотел извиниться. Голос парня звучит достаточно убедительно, чтобы поверить в бдительность, несмотря на полупустую бутылку спиртного, что стоит на стеклянном столике напротив. Хочется спросить, почему и за что его потянуло на извинения. Что могло заставить самого Зейна Малика пасть столь низко. Закрадывается надежда на пробуждение в нем искренности. Но что-то наводит на мысль, что слова — простая уловка. — За что? — все же спрашиваю, но уже изнутри ощущая, что знаю ответ наперёд. Извини за то, что врал тебе. Извини за то, что убил твою любовь. Извини за то, что запер тебя в доме насильно. Да просто извини за то, что я такой мудак. Но в продолжении — тишина. Эта гнетущая, мерзкая тишина. Такая похожая на боль. Как лезвие по венам. Меня накрывает дикая смесь из двух компонентов, окончательно уничтожая в щепки. Лишь глаза парня цепляют на крючок, возвращая в реальность. Взгляд задерживается на молчаливом Зейне, что сидит буквально в метре, задумчиво разглядывая потолок. Видно, он погрузился в пучину мыслей сразу после того, как выдавил извинения. Интересно, а продолжит ли он разговор? Или можно идти? Зачем ты пришла… Кажется, что ждать придётся долго, но так неожиданно, уже через секунду окатывает ледяным потом, потому что он затронул то, что я так активно пыталась стереть из памяти, из жизни, из собственного тела. — Извини за то, что покосился на тебя. Извини за то, что надругался над тобой, — кофейные глаза мигом встречаются с моими, от чего сердце пропускает нервный удар. Внутри разливается омерзительно-едкое чувство, заставляющее вжаться в кресло всем весом. Нет, нет, нет! Только не сейчас. Абсолютно не готова говорить об этом. — Зейн, я… — яростно сжимаю коленки, впиваясь ногтями в кожу, словно пытаясь продырявить её. — Дослушай меня, — перебивает парень, переходя на более грозный тон. — Мне очень жаль. И я знаю, что мои слова не имеют почти никакого смысла, но я правда очень-очень жалею о том, что сделал, — меня начинает мутить, тошнота подкатывает к глотке. — Это вовсе не оправдание, но я бы хотел сказать, что… это все действие препаратов. Я-я-я… завязал. Просто… Прилагаю максимальные усилия, чтобы отодрать руки от нежной кожи, которая покрылась гусиной кожей от нервозности и паники, что является нынешним спутником. — Просто, что? — принимаю слегка другое положение, установив локти по обе стороны коленей, внимательно вглядываясь в черты лица Зейна. Нужно успокоиться. Он тоже нервничает, завёл сложную тему, да ещё и будучи пьяным. Даже не представляю, к чему ведёт наш диалог. — Томас лечится у Лейлы? — удивлённо вскидываю брови. Неужели сейчас самое время поговорить о моем младшем брате и его проблемах с наркотиками? — Да, он почти прошёл весь курс, — все же отвечаю, стараясь держать себя в руках, ведь эта тема очень волнительна. До сих пор виню себя за то, что упустила такой огромный промежуток времени в жизни Томми, позволив ему подсесть на эту дрянь с его дружками. Но сейчас все гораздо лучше, и я безумно этому рада. Замечаю, что в парне смешался тот же коктейль — боль и тишина. Ему плохо так же, как и мне. Мы делим эту больную тишину. Тогда решаю, что есть шанс дернуть за ниточку, попытав себе хоть немного удачи. Набрав полную грудь воздуха, добавляю, в надежде не быть осуждённой: — Возможно, уже прошёл весь курс. Если бы ты чаще позволял общаться с семьей, то я бы знала наверняка, — почти шепотом произношу, стараясь не встречаться с Зейном взглядом, потому что он всячески вселяет страх. В ответ снова тишина. Гнетущая и давящая, уже не настолько раздражающая. Видимо, страх перед Зейном берет своё. После всего, что он сделал, животный ужас сам собой нашёл место быть. Каждый раз, заметив его фигуру в комнате, сердце пропускает удар. Избегать человека в доме очень сложно, но это единственный шанс оставаться в здравом уме и здоровом теле. Касаюсь шеи, ощущая тупую боль после того, как он пытался задушить меня и гулко выдыхаю, стараясь стереть ненужные мысли. Сложно думать об этом, потому что эти мысли приносят много боли. А уж если вспомнить Джексона, так голова и вовсе идёт кругом. Это было всего полгода назад, а словно вся жизнь прошла. — Ты можешь поговорить с ними сейчас. Мне послышалось, или он действительно позволил позвонить семье? Я так давно не слышала голос Томаса и мамы, что мысль о том, чтобы говорить с ними, вызывает неподдельный интерес и восторг. Сердце кувырком, не иначе. А ещё просыпается нечто, напоминающее чувство жалости, смешанное с грустью. Неужели это тоска? Тоска по чему? По дому? По семье? По Томасу? По маме? — Ты виновата в смерти отца и никогда этого не признавала; это ты держалась за нас, чтобы не быть одной! И тут меня одернуло. А важна ли я ей? После всего, что было между нами, могу лишь надеяться. Последний приезд в Шеффилд был крайне странным; она бы, пожалуй, предпочла не видеться больше. Возможно, её напугали Гарри и Найл. В тот момент казалось, что они и сложившаяся ситуация — самое важное в жизни, но сейчас, оборачиваясь назад и анализируя, медленно прихожу к осознанию, что мне стоило обеспечить безопасность маме, Томасу, и, наверное, себе. Остаться там и больше не вмешиваться в кашу, которую заварил Гарри и Зейн. Но сейчас бессмысленно что-либо предпринимать, ведь время вспять не повернуть. Зейн встаёт с дивана, но, пошатнувшись, чуть ли не падает. Встаю, уверенно придержав его за руку. — Тебе лучше лечь, — осторожно опускаю парня на место, положив на подушку. Кофейные глаза мгновенно находят мои, в них загорается этот янтарный огонёк, заставляющий сердце трепетать. То ли от страха, то ли от… Нет, Белла. Ничего между вами не было. Ты ненавидишь его всеми фибрами души. Так и есть. Наверное. — Но я хотел, чтобы ты прозвонила им. — Пьяная ты голова, я прозвоню им завтра, — меня пробивает на смешок. Зейн замечает это и выдавливает мягкую улыбку, слегка покосив брови. — Я, наверное, пойду спать, — говорю, когда осознаю, что, кажется, засиделась с ним. Нельзя находиться с Зейном в одном помещении больше пяти минут. Наши встречи всегда оборачиваются чем-то неприятным. Если стану пренебрегать мерами безопасности, то однажды непременно пожалею об этом. Хочется верить, что он исправится, что все у нас впереди, но это наглая ложь. Нельзя врать. Нельзя врать в первую очередь себе. Поднимаюсь с кресла, задумчиво уставившись под ноги. Прохожу мимо Зейна, не удосужившись даже посмотреть в его сторону. Но когда достигаю двери, он тихо окрикивает, заставляя обернуться и вновь встретиться с этим угрожающим дьявольским взглядом. — Что? — отвечаю, словно на выдохе. Абсолютно уверена, что он услышал. — Останься. Изи, останься со мной. Изи. Изи. И вовсе теряю рассудок. — Я-я-я не могу. Зейн ощущает растерянность, что буквально вскипает в венах. Кажется, словно щеки вспыхнули, как спелый помидор, а руки опустили в ледяную воду. Кожу пробирает дрожь от одной мысли заночевать с ним в одной комнате. Это было лишь однажды. Породило столько страдания. Во мне. В моей душе. И в моем теле. — Я ненавижу тебя больше всех на свете! — только кричу, падая на колени, осознавая, что теряю последнюю надежду на спасение. Безысходность пугает. Он использовал мое тело. — Ты не можешь. Больше всех на свете ненавижу себя только я. Но разве что-то для тебя меняется, принцесса? Тяжело сглатываю, стараясь унять неприятную дрожь в руках. Это происходит каждый раз, когда эти омерзительно едкие воспоминания врываются в память, разрушая на мелкие кусочки не только мозг, но и сердце. Да и меня саму. За то, что он касался. За то, что он чувствовал меня. Может, стоило расколотиться самой, чтобы не ощущать все это. Чтобы не ощущать всю эту тихую боль. — Белла? — Зейн всегда произносит мое имя по-особенному. Слегка оттягивает букву «л», а затем резко обрывая на «а». И снова этот голос, что заполняет мысли каждую минуту. Снова эти кофейные глаза и невинный взгляд, таящий в себе столько ярости и желчи. — Это приказ? — лишь спрашиваю, все ещё застыв на месте. Малик ещё секунду смотрит, не отрываясь, после чего отводит взгляд в сторону, отрицательно покачав головой. Это значит «нет». — Спокойной ночи, Зейн, — в ответ уже такая привычная тишина.

***

Многие вещи приходится переосмысливать, живя с Маликом. Почти никакого понятия личного пространства. Полное отсутствие свободы, лишь тотальный контроль. Невозможность ступить и метр без зоркого строгого взгляда, от которого дрожь по всему телу. Ко всему прибавляются постоянные болезни, о которых я довольно часто говорю парню, но он просто не хочет слышать. Наверное, из-за дикого холода и сквозняков в помещениях. Не думаю, что болеть полезно, но у Зейна нет понятия «комфорт». Наш разговор показался чем-то крайне странным. Слишком интимным. Мы были слишком близко. Слишком откровенны. Поэтому на следующее утро меня окатило чувством ужасного стыда от мыслей и действий, совершенных ранее. Неужели нужно было идти к нему? Зачем? Порой я пугаю саму себя. Импульсивности не занимать. Но сколько бы не ругала себя за необдуманные поступки, наш диалог все же принёс плоды. Главное, что я наконец смогу позвонить семье. Сейчас нужда в них особенно остра. Наверное потому, что здесь чувство одиночества граничит с тоской, этот микс напоминает ходьбу по тонкому лезвию. Никогда бы не подумала, что буду желать набрать номер матери, ощущая надобность в ее размеренном голосе. Ещё пару месяцев назад сложной задачей казалось называть Рене — матерью. Именно по причине дикого желания поговорить с родными, все утро я сидела на иголках у себя в комнате, ожидая малейших движений в комнате Зейна. И когда он наконец соизволил проснуться ближе к двум часам дня, ноги сами понесли меня в коридор. Выхожу из комнаты, внимательно осматриваясь по сторонам. Когда замечаю еле приоткрытую дверь в его спальню, то незамедлительно спешу к ней, чтобы встретиться с парнем вновь. Осторожно стучу, ожидая ответа, который мгновенно получаю: — Да? — Ты обещал, что дашь позвонить матери, — кофейные глаза и этот тяжёлый во всех смыслах, мускусный запах вмиг накрывают с головой, заставляя мысли идти кругом. Прилагаю невероятные усилия, концентрирую взгляд на парне, стараясь унять нарастающую тревогу. Зейн, облачённый в серые трикотажные штаны и спальную рубашку, расстегнутую до груди, вальяжно разваливается на кресле, вдумчиво вглядываясь в черты моего лица, заставляя при этом краснеть. Как всегда. Он смотрит. Я краснею. Ничего нового. Вот только почему я всегда так реагирую? — Ты слышишь меня? — мой голос не дрогнет, я достаточно уверена в себе, несмотря на бурю эмоций, что сходят с ума внутри. — Можешь взять телефон. Он лежит на полке, — с трудом выдавливает парень, видимо, все ещё отходя от вчерашней ночной посиделки в обнимку с бутылкой. Лишь киваю в ответ, оборачиваясь. Сразу нахожу устройство, одиноко лежащее на верхней полке, и с трудом достаю его. — Спасибо, — говорю, внимательно вводя нужный номер. — Белла, вчера между нами ничего не было, верно? — голос парня доносится со спины, заставляя табун мурашек пробежаться по всему телу. И снова — руки ледяные, ком в горле. — Нет. Такой непривычный ответ. Между нами всегда что-то есть. — Хорошо, — и такой простой кивок с его стороны. А я схожу с ума, ты знаешь? Чтобы не накалять обстановку, поскорее выхожу из комнаты, приземлившись в кресло, где мы обычно сидим с Зейном во время телефонных звонков. Он всегда мониторит мои разговоры. И сейчас он, разумеется, не оставит без присмотра. Поэтому уже через минуту выходит из комнаты, напрочь избавившись от рубашки, что скрывала торс. Он садится напротив, не проронив ни слова. Борюсь с желанием взглянуть на подкачанное тело, усыпанное множеством татуировок. Белла, прекрати этот цирк. — Останься. Изи, останься со мной. Не смотри на меня, прошу. Не заставляй чувствовать вину за эти нелепые эмоции, что вызывает во мне твой взгляд, твой вид. Хочется задушить себя за это. От Зейна исходит легкий аромат перегара. И я тут же вспоминаю, как на вечеринке впервые выпила целую бутылку на почве нервов и стресса. Как Гарри стоял рядом со мной, оперевшись о мраморную столешницу, постоянно вскидывая брови от смеха и демонстрируя чудесные ямочки. — Белла, не стоит глушить целую бутылку, посадишь себе печень, — Стайлс, ты хоть сам понимаешь, что несёшь? — Ого, ты назвал меня Беллой уже три раза подряд! Гарри, да это рекорд, — засмеялась я, ощущая, как алкоголь медленно берет верх над моим разумом. — Тебе не нравится, когда я зову тебя Белла Мари? Или мне звать тебя Изи? Зейн плавно удобно устраивается рядом, проваливаясь в мягкое кресло и мгновенно приковывая мое внимание. Он не улыбается, не шутит. Лишь тихо шепчет, что я могу набирать нужный номер.