Хроника "10а"

      У лицея (вообще-то в документах он значился частной гимназией, но среди учеников повелось называть это место лицеем, как бы выделяя его на фоне других гимназий) было шумно. Погода сегодня не радовала: с первых же дней осени зарядил дождь. Было второе сентября, и сейчас ученики ждали начала линейки. В этом году школьный праздник так «удачно» выпал, на воскресенье, что весь смысл его названия (первое сентября) как-то сразу утратился. Но вы попытайтесь объяснить это несчастным школьникам, которым, знаете ли, на день раньше — на день позже, абсолютно всё равно, когда начнётся их персональный ад. В этом году начало учёбы сдвинулось всего на день — не слишком обнадёживает.       Перед школой раскинулся небольшой сквер. На одной из старых скамеек, покрытой облупившейся чёрной краской, сидел парень-старшеклассник. Его линейка ещё, видимо, не успела начаться, и сейчас он ждал товарищей, забравшись на спинку лавочки и поставив свои длинные худые ноги на её сиденье. Рядом стояла его потрёпанная жизнью спортивная сумка с достаточно большим количеством вещей, да и здешний двор сейчас был заполнен такими же нагруженными подростками. Дело в том, что эта частная школа предполагала, что её воспитанники будут находиться на школьной территории всю рабочую неделю, но зато получат полную свободу в выходные, праздники и каникулы. Не очень плохо, только стоит некоторых денег (правда не таких больших, школа-то уже далеко не новая). Родион Раскольников, а это был именно он, никогда в принципе-то и не понимал откуда у его матери взялись деньги на оплату не только его учёбы, но и учёбы сёстры, которая, к слову, сидела рядом (только как нормальный человек: на сидении лавки) и читала «Унесённых ветром» Маргарет Митчелл.       Летом ей взбрело в голову постричься под мальчишку, и сейчас её голова была похожа на небольшой грецкий орех, обросший короткими и жёсткими чёрными прядями. Был это какой-то мирный протест или просто волосы стали мешать, Родион не знал. Девушка постоянно касалась волос и их взъерошивала, на что парень хмыкал, но молчал. А она, казалось, вообще этого не замечала.       Раскольников докуривал уже вторую дешёвую сигарету с противным привкусом, выдыхая дым небольшими, бесформенными облаками. Он знал, что Дуне не нравилось, когда он курил, но пока она молчала. Иногда Родя постукивал по лавке каблуком своих тяжёлых ботинок, и она, отвлекаясь, шипела ему, чтобы он прекратил. С неба сыпалась слабая морось. Никого из их класса (кроме Курагиных) ещё не было, и Родю это сильно злило. Почему Разумихин (который обещал появиться к восьми) опаздывает уже почти на сорок минут? Сигарета дошла до фильтра, и парень, откашлявшись, затушил окурок о спинку скамьи, невольно стукнув каблуком о дряблое дерево. Он буквально услышал, как шумно выдохнула сестра.       — Родион-мать-твою-Раскольников! Достал уже. Ещё раз сделаешь так же, я засуну тебе этот ботинок в зад по самое твоё «не хочу»! Ты меня понял?       — Стоп, стоп, полегче, за убийство тебя посадят, — миролюбиво протянул парень, хотя сам заметно напрягся.       — Знал бы, как иногда ты меня бесишь, — мстительно ответила Дуня.       — Расслабься, скоро придёт Митя, и, может быть, вы даже поговорите.       — С чего это мне ждать его сильнее тебя, — она удивлённо повернулась в сторону брата.       — А с того, милая сестра, что ты к нему уже целый год, как неровно дышишь. Или я не прав? — снова улыбнулся Родя.       — Вздор! Митя мне всего лишь друг! А ты, мой милый брат, ревнуешь? — прищурив свои карие глаза, произнесла Дуня.       — Ещё чего!       — Ни для никого не секрет, чем вы там занимаетесь, когда любезный Женя освобождает вам комнату.       — Знала бы ты, в каких целях он так поступает, — протянул юноша.       — Поверь мне, уж я-то знаю, — прищурившись, парировала Дуня.       Их полушутливую перепалку прервала трель мобильника девушки, на котором высветилось имя Маши Болконской. Родя тихо ругнулся. Теперь он остался совсем без собеседника. Дождь тем временем решил усилиться. Сестра уже убежала навстречу подруге, когда Родион понял, что замерзает. Подув на озябшие пальцы, он посильнее закутался в свой чёрный балахон, отдалённо напоминающий мужское пальто размера на два больше того, что был у Роди. Он услышал, как к скамье кто-то подошёл.       — Извольте, блять, подвинуться, уважаемый, я пёрся пешком почти два квартала, потому что одна скотина решила не дать мне денег на такси, а автобус так рано ещё не ходит! — на спинку уселся Дмитрий Разумихин.       У Мити были светлые волосы, немного темнее тех, которых мы любим называть пшеничными, но и не слишком отдающим в коричневые оттенки. Создавалось впечатление, что Митя их почти никогда не расчёсывал. Разумихин обладал слегка грубыми, но чем-то притягательными чертами лица и необычным для его внешности (парень был довольно высокий и широкий в плечах) мелодичным голосом типичного тенора.       — Как же я рад тебя видеть, хер ты мой родной!       — Обожаю тебя, — хмыкнул Разумихин.       — Я знаю, — тихо проговорил Родя, разглядывая носки своих ботинок. — Может пойдём к остальным?       — А ты сильно хочешь?       — Нет, — честно ответил Раскольников.       — Тогда посидим ещё. Блять, десятый класс, твою мать, вот ты в это веришь?       — Честно сказать, не очень.       — Вот и я.       Родя опустил голову, стараясь не встречаться взглядом с Митей, который, казалось, был сегодня в довольно неплохом настроении. Парень широко улыбался и много шутил, будто бы, на самом деле, факт начала школы его не пугает и даже радует. У самого Родиона чувства были смешанные: с одной стороны, он сможет больше времени проводить с друзьями — с другой заимеет новые проблемы, бесконечный стресс, постоянные выгорания, недосыпы и т.д.       Из размышлений Раскольникова вывела чужая ладонь, охватившая его узкую коленку. Родя непонимающе уставился на Разумихина, а тот спросил: «Всё в порядке?» Он произнёс это так тихо, заботливо, неуверенно, что Родион просто не мог не подвинуться к чужим губам и чуть слышно выдохнуть: «Конечно». Поцелуй был смазанным, быстрым, чувствительным. Дима коснулся пальцем своей губы, на которой выступила кровь.       — Не ожидал от тебя такого порыва, — пробормотал он.       — Я тоже, — улыбнулся Родя.

***

      Огромная блестящая чёрная Мазда подъехала к зданию школы и плавно затормозила около самых ворот. Евгений, который полностью ушёл в свои мысли, даже не сразу понял, что они уже приехали, пока гневный оклик отца не заставил его придти в себя.       — Евгений, хватит мечтать, не стоит тратить драгоценное время на эту женскую чепуху, — серьёзного вида мужчина в дорогом сером костюме и тщательно залачеными седыми волосами одёрнул слегка рассеянного сына. — Ты же помнишь наш уговор: любое, даже маленькое непослушание или оплошность — ты тут же собираешь свои вещи и едешь учиться в Париж, как я изначально и хотел, — мужчина презрительно оглядел скудного вида школьный двор и само далеко не новое здание лицея. Потом взгляд Онегина-старшего перескочил на собравшихся учеников. — Бездарности. Сын, будь достойным учеником и не забудь позвонить мне вечером.       — Хорошо, отец, — наконец-то подал голос сам Женя.       Он нервно оглядел школьный двор и, к своему ужасу, обнаружил Володю, стоящего у самых ворот, который, увидев, что Женя на него смотрит, радостно помахал ему и улыбнулся. По спине Онегина-младшего побежали мурашки, и неприятным чувством на душе растянулись особенно ужасные мысли.       Отец презрительно изогнул губы.       — И пытайся держаться подальше от таких своих «друзей».       — Да, папа.       Мужчина покраснел от гнева, и обернувшись, наконец, в сторону сына, гневно прошептал:       — Никогда не называй меня так больше, щенок! Выметайся из машины, ты и так меня задерживаешь!       — Хорошо отец, — особенно выделяя голосом последнее слово, ответил юноша.       Он ненавидел все эти формальности, уступки и правила, на которые надо было идти при общении с собственным отцом, которого он, собственно, отцом-то и не считал.       — Не смей оскорблять Вову, — напоследок бросил юноша и вышел из машины, оглушительно хлопнув дверью.       Водитель протянул ему чемодан и вежливо поклонился.       — Бывай, Герман. Проследи за стариком, — хлопнув мужчину по плечу, улыбнулся Женя.       — Хорошо, парень, — добродушно ответил тот, — хорошей учёбы.       — Спасибо.       Герман вернулся к машине, а Женя, не обращая больше внимания ни на кого, кроме тонкой фигуры у ворот — Владимира Ленского, — пошёл навстречу знакомому лицу. Вова радостно кинулся ему на плечи, обнимая и прижимаясь грудью к дорогому пальто Евгения. Онегин на всякий случай поглядел, уехал ли отец, и только потом поцеловал Ленского в макушку. За лето его волнистые волосы отросли ниже плеч, и, распустив их, парень очень сильно походил на девушку.       — Женечка, я так скучал! — юноша не спешил отпускать Онегина, казалось, он сжал его в объятиях ещё сильнее.       На Ленском был его любимый светлый плащ из женского отдела, но если вы, не дай Бог, упомяните сей факт, вас загрызут, а потому — не стоит. Онегин вздохнул и мягко высвободился из крепкого захвата Ленского, разглаживая складки на пальто.       — Ты чего? — обеспокоенно спросил Володя.       — Опять отец, — коротко послышалось в ответ. — Давай уедем куда-нибудь?       — Куда? — поинтересовался брюнет.       — Куда угодно, только с тобой вместе, — с наслаждением отмечая то, как покраснел Вова, ответил Женя. — Где остальные?       — Там, — Володя махнул куда-то в сторону школьного крыльца. Юноша робко посмотрел на Онегина и тихонько шепнул так, чтобы его услышал только Женя.       — Поцелуй меня.       — Зачем?       — Пожалуйста.       Онегин нагнулся и подался чуть-чуть вперёд, легонько касаясь слегка обветренных губ своего парня.       — Так нормально?       Ленский удовлетворённо кивнул.       — Так зачем тебе это? — повторил вопрос Онегин.       Ленский шумно выдохнул.       — Онегин, тупая твоя голова, потому что я, блять, соскучился, потому что господин богач укатил во Францию на месяц, и я не видел его с июля. Вот почему! — чуть ли не вскрикнул возмущённый Вова.       — Ладно, ладно, — подняв руки в жесте «сдаюсь, только не бей», улыбнулся слегка опешивший Евгений.       Ленский схватил его за руку и потащил сквозь толпу школьников, выглядывая чью-то макушку. Наконец, он резко затормозил и, не выпуская руки Жени, принялся другой обнимать растерянного Болконского. Андрей, изо всех сил стараясь не упасть на стоявшего рядом Пьера, все никак не мог понять, что случилось с этим обычно более сдержанным, а иногда даже чересчур серьёзным поэтом (вообще-то Андрей просто плохо знал Вову после алкоголя).       — Вов, отпусти нашего любимого всезнайку, — пытаясь отодрать от бедного старосты Ленского, произнёс Женя. — Кстати, привет, Пьер, как каникулы?       — Нормально, — пожал плечами чуть полноватый юноша в очках с толстыми стёклами. — А у тебя?       — Хреново, — лаконично ответил Женя. — Вов, серьёзно, хватит! О, здравствуйте, дамы, — ослепительно улыбаясь, поздоровался Онегин.       Маша Болконская с лёгким сочувствием поглядела на брата и пожала протянутую Онегиным руку.       — Мы ищем Сонечку, вы её не видели? Ещё Родю с Митей, они тоже куда-то делись, — начала Дуня, опережая подругу.       — Да уберите его от меня! — вскипел Андрей, умоляюще глядя на сестру.       Ленский засмеялся и наконец-то отпустил затисканного старосту. Пьер сочувственно улыбнулся другу.       — Предатели.       — А что, — бесстрашно ответила Маша, — было весело.       Андрей обиженно отвернулся.       — Это Дуня на тебя плохо влияет, — пробурчал обиженный Болконский.       Девчонки прыснули и переглянулись.       — Так что насчёт моего вопроса? — повторила Дуня.       — Мы никого не видели, — ответил Ленский. — Если хотите, мы можем поискать наших голубков, — увидев одобрительный кивок Онегина, предложил Вова.       — Было бы хорошо, — одобрила Дуня.       — До линейки ещё двадцать минут, — встрял, уже видимо всё простивший, Болконский.       — Тогда здесь, через десять минут, — сказала Маша, — мы пока сходим поищем Соню и Лариных заодно.       — Может, последних не стоит, — с надеждой предложил Ленский.       — Извини, Володь, я уже звонила Тане, — ни чуть не раскаиваясь, произнесла Дуня.       Девушки отошли, оставляя парней одних.       — Пьер, может пойдём к Наташе? — показывая в сторону только что приехавшей машины Ростовых, обратился к другу Андрей.       — Угу. Пока, — рассеянно протянул Безухов, махнув на прощание Онегину и Ленскому.       Онегин посмотрел на Володю.       — Пойдём искать?       — Давай, — одобрительно кивнул поэт.       — Бля, курить хочу, когда линейка кончается?       — В одиннадцать, — на автомате ответил Ленский, двигаясь в сторону запасного входа в школу со стороны внутреннего дворика. Там уже обжимались парочки, не сумевшие дождаться официального начала учёбы.       — Они как будто бы год не виделись, — глядя на одну из них, недовольно озвучил свои мысли Ленский.       — Вспомни себя пять минут назад, — назидательно напомнил Евгений.       — Это не считается!       — Ага, как же, — хмыкнул Женя, ослабляя удушающий узел галстука, — ну вот, — замечая, как на них косятся присутствующие, протянул юноша, — теперь пойдут слухи, как мы за школой чуть ли не трахаемся. — Вова снисходительно повертел пальцем у виска.       — И пусть. О, Дима! — заметив друга, радостно закричал Володя.       Разумихин, чуть не подпрыгнув от испуга, резко отстранился от прижатого к стене Раскольникова.       — Ленский, блять, ты охренел так людей пугать? У меня же сердце не железное. Привет, Женя, — воскликнул Митя, протягивая руку Онегину.       — Привет, — тихо поздоровался Родя, явно не разделяя всеобщей радости от встречи. Он поплотнее закутался в пальто и наконец-то отлепился от школьной стены, из-под длинных чёрных прядей своих волос глядя на остальных.       — Тебя сестра искала, — протянул Онегин.       — Скоро начнётся линейка, так что может пойдём к главному входу? — предложил Ленский, заинтересованно глядя на Разумихина и неразговорчивого Раскольникова.       — Слушай, Родь, одолжишь сигарету? Я свои в чемодан с дуру положил, долго искать, — попросил Онегин.       — Они дешёвые.       — Похуй.       Родя выудил пачку из недр огромного кармана и дал Евгению закурить. Тот, откинув мешающие волосы, с наслаждением затянулся, выдыхая дым и смотря, как ветер рассеивает его по воздуху.       — Жук тебя прибьёт, — улыбнулся Митя.       — Или Пушкин.       — Ох, Вова, Пушкину точно насрать. Пойдёмте поскорее к дамам, — подытожил Женя.       Вся компания двинулась по стремительно желтевшему газону, перешучиваясь и переговариваясь. Раскольников немного отстал, рассеянно глядя в сторону небольшой группы, среди которых он разглядел Анатоля Курагина и Федю Долохова — личного телохранителя последнего — и Григория Печорина, типичного нарцисса и, прямо говоря, бабника. Последний елейно улыбнулся Роде. Того передёрнуло от увиденного, и он поспешил догнать друзей.       Пушкин скучающе крутил в пальцах уродский флажок с надписью «10 класс», будто бы его, Александра Сергеевича, не будет видно среди остальных классных руководителей без этого дурацкого флажка. «Как в детском садике», — пробормотал литератор. Он любил в первую очередь называть себя литератором, опуская вторую должность учителя русского. Молодому человеку преподавать литературу было намного интереснее, да и дети на ней меньше тупили. Пушкин являлся своеобразной звездой школы, за пределами которой в основном-то и знали только его фамилию. Александра это более чем устраивало, ведь он мог позволить себе вести себя немного не так, как подобает правильному учителю. Сейчас, стоя с этим ненавистным красным флажком, Пушкин мечтал оказаться внутри здания школы в учительской, где Есенин с Маяковским, освобождённые от такой ужасной работы, как классное руководство, распивали чаи и спорили о чём-то своём. Маяковский и Есенин вообще спорили часто, и некоторые никак не могли понять, почему эти двое всё равно общаются. Один, может быть, Саша знал истинную причину.       Пушкин уже настолько разочаровался в своём бренном существовании, что попросту мечтал поговорить даже с той же Ахматовой, которая всегда весьма умело, после любых предложений Александра, отправляла его на весёлые три буквы.       К учителю подошёл Чехов, как всегда задорно улыбающийся.       — Ну что, Александр Сергеевич, ждёте своих подопечных? Я видел их уже, наверное, повсюду, кроме как рядом с вами. Занимательно, не правда ли?       — Наверное, — глухо ответил Пушкин.       — Вы не расстраивайтесь, это всего лишь ваш первый выпуск. Потом научитесь находить подход к любому подростку, — произнёс Чехов с видом человека, знающего о чём он говорит, хотя у него самого никогда не было своего класса, и он, признаться, совсем не спешил брать на себя эту ношу.       — Я в порядке.       — Вы сегодня какой-то тихий. Переживаете?       — Да нет.       — Ну ладно, — Чехов улыбнулся, — как смотрите на то, если я попрошу товарищей Сергея Александровича и Владимира Владимировича присоединиться к нам во время торжественной линейки? — с искорками лукавства в серых глазах протянул Антон Павлович.       — Спасибо, — искренне поблагодарил коллегу Пушкин.       — Не за что, мне совсем не сложно. А вот и ваши первые воспитанники, — высматривая кого-то в толпе, биолог кивнул в сторону группы подростков, состоящей из четверых парней.       Среди них Пушкин различил Евгения Онегина, своего любимого ученика, Володю Ленского, талантливого молодого поэта, Дмитрия Разумихина, весьма милого и интересного молодого человека, и вечно угрюмого Родиона Раскольникова, своеобразную белую ворону класса. Александр радостно улыбнулся ученикам, впервые за долгое время действительно по-настоящему соскучившись по ним. Онегин лениво поднял левую руку в знак приветствия (в правой была почти догоревшая сигарета), а Ленский выдал характерное ему «Здрасьте», после чего, разбившись на пары и продолжая переговариваться, они встали рядом с Пушкиным, заставляя того вытянуть руку с флажком вверх. Линейка должна была начаться через пять минут.       Оглядевшись на предмет наличия директора и завучей и не обнаружив таковых, Онегин опустился на ступеньки школьного крыльца, вытягивая свои длинные ноги. Заметив, что Пушкин не сводит с него глаз, парень похлопал по бетону лестницы рядом, предлагая учителю присесть. Пушкин, слегка прищурившись, облокотился на перила, и по привычке растрепал свои чёрные кудри.       У Саши было два состояния причёски: «Узрите, блять, мою идеальность и то, сколько лака я сюда вылил» и «Нет, нет, это не смерч по моим волосам прошёлся, вам показалось». Сейчас на его голове присутствовал второй вариант. Кудри немного свалялись, как шерсть собаки, и живописно торчали в разные стороны, напоминая шерстяную шапку. Женя тихонько засмеялся, узрев сие на голове преподавателя.       — Ты, Женя, по охренеть какому тонкому льду ходишь. Если Щедрин притащит свою задницу раньше, чем это сделает Жук, то тебе уже сегодня придётся драить полы в мастерских, — кивая на сигарету, заметил учитель.       — Ага, именно, мои полы давно ждут, когда их поимеет какая-нибудь тряпка или швабра, — произнёс подошедший Есенин своим звонкими голосом.       — Чего вы парня запугиваете, ироды, — пробасил вечный спутник трудовика — Маяковский.       Он немного ссутулился, но, даже несмотря на это, его фигура выглядела неестественно большой на фоне остальных вокруг. Ещё бы, почти два метра, как никак. Маяковский по очереди протянул всем четверым десятиклассникам свою большую и шершавую (видимо от частого держания карандаша) ладонь. На руках кожа у него была безбожно загублена, вся в мелких шрамах и мозолях.       Иногда создавалось впечатление, что это Маяковский в школе трудовик, а не Есенин. Сам же Есенин на это отвечал: «Подумаешь, что у меня руки нежные, ещё ничего не значит!» Вообще-то значит. У Серёжи было много недостатков, и среди них присутствовало и то, что объяснения будущим «мужьям на час» он на своих уроках давал такие: «Учебники у вас есть, лобзиком и станком без разрешения не пользоваться, пальцы не отрезать, я всё сказал», — и дальше садился пить чай или даже в наглую приглашал на уроки Маяковского, обязательно начиная с тем играть в шашки. Они всегда играли в шашки. Шахматы Сергей не любил, а Владимир никогда не спрашивал у него, почему.       У этих двоих вообще образовался весьма милый тандем. На уроках они старались изображать из себя более-менее приемлемых преподавателей (у того же Маяковского на рисовании получить в году «пять» было очень сложно), на переменах, в учительской или просто при всех они играли в игру «неподходящие друг другу, но явно хорошие друзья», а наедине, в комнате (учителя жили в комнатах по двое, как и все ученики) или в закрытых кабинетах, между ними просыпалась безудержная страсть. Есенин чувствовал прикосновения Маяковского буквально везде, они приятно горели и ощущались чем-то тёплым и важным. Особенно хорошо было на выходных, когда школа заметно пустела, они могли полностью наслаждаться друг другом, не заботясь о слухах или чём-то подобном.       Потом целую неделю Серёжа ходил в приятной эйфории и в не менее приятном ожидании. Его с каждым днём как будто бы только сильнее тянуло к Маяковскому, и он часто замечал, что ни минуты не может прожить, не представляя такого знакомого лица с немного грубыми и резкими чертами; таких больших и шершавых рук, рук, определённо, трудящегося человека; такого низкого и хриплого голоса; таких тёмных, иногда непроницаемых, но родных глаз. Есенин давно забыл, как жил до этого, без Володи. Ему только хотелось, чтобы эта эйфория, эта нирвана оставались здесь подольше. Чтобы всегда были эти укромные поцелуи, шумные школьные коридоры, мокрые скамьи после дождя, басистый смех, кроткие слова, нахальные, а иногда и невинные мысли, родные лица, шершавые руки и тёплые глаза.       — Серёжа, ты чего, оглох что ли? — обеспокоенно водя ладонью перед носом Есенина, спросил Владимир.       — Нет, всё в порядке.       — О чём-то задумался?       — Да-а-а, — протянул трудовик. — О чём-то прекрасном.       — Понятно, — Маяковский довольно хмыкнул, будто бы сразу раскусив блондина. Есенину даже обидно как-то стало, что он такой простой, открытый для тех, кому это надо.       — Не расстраивайся, линейка не будет такой уж длинной, — Есенин так и не понял, была ли это попытка отвлечь его от более странных мыслей, или же Маяковский всё-таки не совсем смог его прочесть. Но на эти размышления времени у Сергея не осталось, к ним подошёл остальной десятый класс, да и директор, наконец-то, вышел из школы ко всем.       Жуковский, как и всегда, блистал. Идеально сидящий костюм, яркая блестящая запонка на галстуке, рыжеватые волосы (тут точно не обошлось без краски, но опустим этот момент), уложенные как на королевский приём, и яркая, озорная улыбка на тонких губах — всё это было неотъемлемой частью имиджа лицея. Как будто без этой улыбки и без этой запонки школа просто не продержится.       Василий Андреевич был человеком дела, а не слова. Он, конечно, относился к той группе разговорчивых повес, что постоянно интересуются и обсуждают исключительно всякую чушь, но это не отменяло в нём наличия ответственности. Да, возможно, лишь на этой ответственности, улыбке и запонке держалось всё устройство лицея, который переживал сейчас не самые свои плохие дни. Жуковский свои обещания выполнял, и это было единственное условие и единственная рамка для его коллег. Поэтому таких, казалось, абсолютно разных людей Жуковский смог сплотить как раз чувством долга.       Лицею нужен был Жуковский, а Жуковскому нужен был лицей. Без него Пушкин бы начал работать в каком-нибудь убогом пансионате для больных туберкулёзом, Есенин бы спился, а Маяковский зарабатывал, рисуя портреты на Дворцовой площади или на набережной Невы. Поэтому даже обычные ученики, созерцая этого странного человека, понимали: без него ничего не выйдет.       Жуковский пользовался полным уважением со всех сторон, и, надо заметить, совсем этим не упивался. Он никогда не показывал своё превосходство, напротив, старался ничем не отставать от своих коллег. Он заменял сразу два курса, абсолютно по своей сути противоположных: английский и математику, и, надо сказать, делал это прекрасно. Может быть эта его простота, открытость и повлияли на саму атмосферу школы, которая была такова: «О вас здесь заботятся и думают».       Обдумывая всё это, Родион Раскольников пришёл к выводу, что всё-таки правда рад своему возвращению.

Двери лицея, скрипнув, распахнулись — начался новый учебный год.