Хроника "10а"

Сквозь неплотно задёрнутые шторы в маленькую комнатку проникало бы солнце, если бы сейчас был не пасмурный сентябрь, а, скажем, май. Холодно, серо и тихо — всё это совершенно не располагало к тому, чтобы покидать мягкую постель с тёплым Маяковским под боком, и Есенин в этом был абсолютно уверен. Немного поворочавшись, он приоткрыл один глаз, старательно фокусируя зрение на соседней, ныне пустующей кровати. По его расчётам, с минуты на минуту должен был прозвонить будильник Володи. При этой мысли мужчина поморщился и вновь сомкнул веки, всё ещё лелея слабую надежду на то, что сейчас на самом деле глубокая ночь и они в праве поспать ещё пару-тройку часов. Учителя заселились сюда только вчера и ещё не успели по-хорошему расположиться. Практически все преподаватели жили в одном общежитии с учениками и должны были оперативно реагировать на всяческие происшествия, которые, впрочем, случались чрезвычайно редко. Комнаты были маленькие, но уютные и вполне комфортные, потому что были рассчитаны только на двух человек каждая. Сколько себя помнит этот лицей, Есенин и Маяковский всегда жили вместе, за исключением только их мелких бытовых ссор, на время которых рассерженный Сергей гордо уходил переночевать к Пушкину, занимавшему в одиночку целую комнату. Но, несмотря ни на что, в комнате Владимира и Сергея постоянно были сдвинуты кровати, для которых Маяковский даже специально принёс широкий матрац: чтобы никто не проваливался в щель. Всё же утреннее спокойствие длилось недолго, потому что из телефона, лежавшего на прикроватной тумбочке, во всю грянул марш. — Блять, — Есенин вздрогнул, в то время как Маяковский только лениво потягивался и медленно тянулся рукой к тумбе. — Володь, убери свой сраный гимн уже, мне твой союз нерушимый уже вот тут, — Серёжа дёрнулся, чтобы провести ладонью по горлу, но чужая рука всё ещё крепко сжимала тело мужчины. — И тебе доброе утро, Серёж, — сонно пробормотал Владимир, рассеянно утыкаясь в ржаные кудри, от которых всё ещё пахло сеном, молоком и речкой. — Всё лето просыпался, и не жаловался… — Жаловался! —…а в деревне твоей вообще с петухами вставали, так что отставить нытьё! — отчеканил Маяковский, стараясь удержать пихающегося Есенина. — Ну и иди ты, — пробубнил Серёжа, всё же перевернувшись на другой бок, чтобы смотреть на Маяковского. Он взглянул на лицо Владимира. Квадратная челюсть, прямой нос, отросшие волосы спадают на широкий лоб, тонкие губы, растянутые в добродушной усмешке, смеющиеся, но уставшие глаза. Вот он — его родной Володя, Есенин может наизусть рассказать о каждом шраме на этом теле, перечислить каждую родинку. «Шесть лет друг другу глаза мозолим, ещё бы», — любит говорить Серёжа, а потом целовать эту «глыбу». Лёгкий утренний поцелуй вполне успешно уже много лет служил хорошим аналогом есенинского пожелания доброго утра. — Пора вставать, — Маяковский быстро поцеловал Серёжу в последний раз и решительно поднялся с кровати. Уже через пару минут одетый в тёмно-синий спортивный костюм Володя стоял у двери в коридор: — Я на пробежку, а ты пока умывайся и одевайся, чтобы через пятнадцать минут, когда я вернусь, был как штык! — Ага, — лениво протянул Есенин, когда дверь за Маяковским уже захлопнулась. Накрывшись почти с головой одеялом, Серёжа перевернулся на другой бок и закрыл глаза с мыслью полежать «ещё пять минуточек». Разумеется, ни через пять, ни через десять, ни через пятнадцать минут он как штык не был. Выслушав сурового Владимира, он всё-таки с горем пополам вылез из кровати и направился в душ, предварительно получив ускорение в виде несильного подзатыльника от Маяковского. Уже как пять минут как шёл первый урок, в то время, как два учителя только шагали по коридору в сторону мастерских. — Безалаберное же ты создание, однако, — Владимир цокнул языком, — Опоздать на собственный урок! — Ставить труды первым — провокация чистой воды! — Сергей возмутился, стараясь не отставать от Маяковского. — Я вообще уверен, что там в принципе полтора землекопа пришло, спать бы и спать в такое время! Владимир закатил глаза. — Какой у тебя вообще класс? — Не ебу, — Есенин осёкся. — Не знаю. Когда учителя спускались в цоколь, Владимир одарил Сергея красноречивым взглядом: судя по шуму, там было явно больше полутора землекопов. — Здравствуйте, Сергей Александрович! — хором грянула мужская половина десятого класса. — Здрасьте, — Есенин растерянно улыбнулся. На самом деле, в глубине души он был ужасно рад, хотя скрывать это и не был намерен: десятый класс был его любимым. — И Владимир Владимирович! — произнёс Андрей Болконский, пожимавший Маяковскому руку, как это подхватили и все остальные. Все присутствующие были несомненно очень рады своему свиданию. Что-то уже обсуждая с Чацким, трудовик, наконец-то вступивший в свои права, открывал дверь. Юноши быстро расселись за парты, а Есенин заговорил, опираясь бедром о край учительского стола: — Поздравляю всех с, конечно, крайне сомнительным, но всё же вроде как праздником! Не знаю, вы в этом году ничего и не сдаёте, так что давайте я вам просто пожелаю крепких нервов и милости Михаила Евграфовича. По классу прокатился негромкий смех. — Смейтесь, смейтесь, — ухмыльнулся Сергей. — Потом же всё равно будете ко мне приходить и жаловаться, какой Михаил Евграфивич такой, Михаил Евграфивич сякой… Так! — он хлопнул в ладоши. — Курагин, Ростов, Долохов и Печорин! Ваши табуретки сран... (он снова запнулся) табуретки ваши недоделанные тут всё лето пролежали. Надоело мне о них спотыкаться, так что марш доделывать! — учитель поморщился от мысли, что он копирует фразочки Маяковского. — А остальным чем заняться? — из-за второй парты раздался негромкий голос Пьера Безухова, на которого моментально обратилось несколько угрожающих взглядов. — Остальным, — Есенин почесал кончик носа, смотря на Маяковского и ища его глазах поддержку и помощь, — Остальным… Мне тут несколько стульев и парт принесли, там гаечки, болтики местами подкрутить надо. Вот и займётесь. Когда ученики, сопровождаемые гулом разговоров, разошлись по мастерским, Сергей подмигнул Владимиру. — Ну как я? — улыбаясь, негромко спросил он. — Что «как»? Спихнул на детей свою работу, дел-то, — Маяковский хмыкнул. — Пойдём лучше чайку попьём, я у тебя там печенье овсяное видел, — он похлопал Есенина по плечу, и мужчины удалились в небольшую комнатку, примыкающую к мастерским. — Ленский, устойчивость парт задницей не проверяют, — Фёдор снисходительно посмотрел на Вову, севшего на краешек стола. — У Жени ты, конечно, что-нибудь ей проверить и можешь… Речь Долохова прервал подзатыльник от Мити Разумихина, стоявшего рядом. — Заткнись уже, а, — лениво протянул он. Федя хотел возразить ему, возможно, даже применить силу, но рядом угрожающе нарисовался ещё и Онегин, а потасовку, по правде говоря, устраивать в принципе мало кому хотелось. Сплюнув и выругавшись себе под нос, Долохов удалился в сторону своей табуретки без двух ножек. Работа проходила под мерный скрип старых парт, негромкое позвякивание гаечных ключей и тихие маты с разных сторон. Иногда не тихие, конечно, но юноши правда старались вести себя культурно. То и дело доносилось то «дай ключ на двенадцать» или «на двенадцать я сказал, это же восьмёрка», ну, или лаконичное «блять». В целом, всё было мирно и почти невинно. Наконец, спустя пятнадцать минут работы к школьникам вышел учитель. — Пьер, подкрути тут чуть-чуть, — Есенин указал на подозрительную гайку и повернулся в сторону Разумихина. — Молодец, Дим. — Сергей Александрович, эта готова, — Онегин махнул рукой, указывая на парту, над которой они с Владимиром пыхтели всё это время. — Отлично! — учитель одобрительно кивнул, ладонью поверяя её на устойчивость. — Отнесите её пока в тридцать второй кабинет. Подхватив парту с двух противоположных сторон, Онегин с Ленским осторожно двинулись к нужному классу. Только когда, спустя шесть лестничных пролётов, то бишь три этажа школы, и пять этажей отборного мата, парта наконец-то была доставлена, Евгений облегчённо выдохнул. Дверь тридцать второго кабинета закрылась за юношами, и Вова протянул Жене открытую ладонь: — Давай пятюню, мы сделали это, — парень запыхался и теперь тяжело дышал. Женя улыбнулся и прикоснулся к ладони Ленского, а тот моментально сжал пальцы, не давая Онегину отпустить его руки. Пока тот и рта не успел раскрыть, Вова быстро приблизился к его лицу и невесомо поцеловал узкие губы, от которых всё ещё пахло мятой. — Смени зубную пасту, Жень, целоваться невозможно, — Ленский поморщился. — Ага, обязательно, — закатил глаза Онегин, даже не пытаясь скрыть сарказма в голосе. Теперь он сжал пальцы юноши и наклонился, придерживая узкий подбородок Владимира другой рукой, будто бы назло, поцеловал его. Развязно, напористо, почти грубо, но сейчас Евгению особенно хотелось показать, кто здесь главный. Ему нравилось ощущать превосходство над этим мальчиком, нравилось вести и доминировать во всех смыслах и проявлениях. Вот и сейчас Ленский сопротивлялся недолго и уже через пару секунд поддался Онегину. На лестнице послышались шаги человека, явно направлявшегося наверх, и парни почти отскочили друг от друга, продолжая тяжело дышать. Женя посмотрел на раскрасневшиеся щёки Вовы и усмехнулся. — Пойдём, нас уже, наверное, потеряли. Не без некого сожаления Владимир, так и не насытившийся вдоволь их уединением, согласился и направился вслед за Евгением. Когда юноши вошли в кабинет труда, картина, бывшая во время их ухода, почти и не изменилась: разве что Сергей Александрович что-то показывал Пьеру, а Владимир Владимирович наставлял Печорина. — Смотри, если будешь так держать руку, она очень быстро устанет, — Есенин активно жестикулировал, и вокруг него собралась уже целая толпа. — Поверни локоть чуть-чуть, и будет проще. Вот, попробуй! — он вернул гаечный ключ растерянному Безухову. Пока учитель шумно объяснял это, дверь мастерских негромко скрипнула и в класс вошла девушка, с интересом оглядывающаяся вокруг. Она оказалась здесь так тихо, что её никто толком и не заметил, поэтому она просто прислонилась плечом к стене и, задумавшись, упёрлась взглядом в Колю Ростова, у которого уже минут десять не получалось собрать незамысловатую конструкцию ножек. — Дай сюда, — Дуня не выдержала. Через минуту она уже ловко сложила все детали и, протягивая их Ростову, не удержалась от снисходительной усмешки. Поправив спадавшую на глаза чёлку, она взяла с верстака их классный журнал и, поздоровавшись, подошла к Есенину, вручая ему его. Перебросившись парой фраз с братом, она вышла в коридор, направляясь обратно, на второй этаж, в, так называемый, «кабинет обслуживающего труда». Раскольникова пообещала себе, что однажды сожжёт эту идиотскую табличку с не менее идиотским названием. Как только девушка вошла в кабинет, её взору предстала абсолютная анархия. Хоть Осип Мандельштам, их учитель, говоря что-то без перерыва, и сидел с уже уставшей от всего этого Соней Мармеладовой, помогал ей с вышивкой какого-то платочка, пока вокруг творился абсолютный хаос. Изредка преподаватель, конечно, оглядывался, одаривал учениц осуждающим взглядом и в который раз произносил: — Девочки, достаём ниточки и начинаем вышивать! Впрочем, его никто не слушал, да и не слышал. Таня Ларина сидела у окна и повторяла (или честно пыталась повторять) геометрию, которая как раз стояла следующим уроком. Все её мысли перебивали звуки какой-то попсовой песни, как раз недавно вышедшей, — виной тому были её сестра Оля и подруга той Наташа Ростова. Две девушки уже четверть часа крутились перед фронтальной камерой телефона, стараясь над съёмкой очередного короткого видео. — Ты как? — усмехнувшись, Дуня подсела к Маше Болконской. — Выглядишь напряжённой. — Всё в порядке, — негромко проговорила девушка, сминая пальцами краешек юбки. Раскольникова прищурилась: — Не всё. Я же вижу. — Просто немного устала, — Маша вздохнула и осторожно заглянула в глаза подруги, ища там поддержки. — Весь этот шум, ну, ты и сама видишь… Слышишь. Дуня понимающе кивнула. Услышав едва различимую дрожь в голосе сидящей рядом девушки, она наклонилась к ней, накрывая своей ладонью холодные пальцы Болконской. Раскольникова не соврёт, если скажет, что готова драться за эту тихую, беззащитную (пусть и только на первый взгляд), но абсолютно очаровательную девушку. А сейчас всего-то нужно поговорить с одноклассницами. Впрочем, благородные порывы Дуни были сиюсекундно же предупреждены резким, громким звуком, от которого с непривычки вздрогнули все присутствующие. Первый урок закончился, сопровождаемый протяжной трелью звонка. Шумный десятый класс собрался всё на том же темном цокольном этаже, около шестого кабинета, на котором красовалась грозная табличка «математика». — Итак, что такое геометрия? — Вова почесал кончик носа, деланно весело обращаясь к друзьям. — Было бы смешно, если бы не так грустно, — хмыкнула Дуня, подошедшая к их компании. — Это блиц-опрос! — к ним внезапно подскочила Оля, подсовывая Онегину свёрнутую в трубочку тетрадь, видимо, имитирующую микрофон. — Теорема Пифагора! — Ну, это смешно! — рассеяно улыбнувшись, Женя сложил руки на груди, отводя взгляд. — Онегин, не ломайся, — Ларину поддерживала ещё и Ростова, взявшаяся вообще не понятно откуда. — Это же глупости, конечно, я это знаю! — Женя! Онегин громко вздохнул, опуская напряжённые руки: — Ладно! Каюсь! В душе не ебу. По коридору пронёсся разочарованно-обречённый гул. — Если и Онегин не знает, — донеслось откуда-то справа, — То нам точно пизда. Когда десятиклассники немного успокоились, Ленский осторожно похлопал парня по плечу. — Жень, у тебя же пятёрка была по геометрии? Онегин одарил Вову скептическим взглядом и вздохнул. — Ну, лето не пощадило никого, — он задумчиво и как-то неестественно усмехнулся. Казалось, Ленский хотел сказать что-то ещё, приободрить друга, но над коридором вновь раздалась трель противного звонка: первая, десятиминутная перемена закончилась быстрее, чем им всем хотелось бы. В класс десятиклассники входили как-то опасливо, каждый, кивая, негромко здоровался с их преподавателем — Николаем Васильевичем Гоголем. Наконец, после небольшой потасовки в борьбе за последнюю парту ряда у окна, все расселись и замолчали, учитель заговорил: — Здравствуйте, — голос Гоголя был тихим и звенящим, впрочем, очень подходящим самому мужчине: всему какому-то маленькому и незаметному. — Поздравляю всех с началом нового учебного года. В десятом классе вы не сдаёте экзаменов, но это далеко не повод расслабляться. Начнём, пожалуй, с маленькой контрольной работы. Доставайте двойные листочки, будем проверять, что вы забыли за лето! — учитель негромко рассмеялся, в то время, как ученики были готовы взвыть от досады и отчаяния.

***

— Что у тебя во втором? — спустя пятнадцать минут работы, в спину Андрея кто-то несильно ткнул колпачком от ручки. У парня нервы уже и так были накалены до бела, поэтому сейчас он был готов порвать каждого, кто хоть пальцем к нему прикоснётся. Он было повернулся, чтобы разъярённо посмотреть в глаза потревожившего его человека, но голос повторился. — Ну, Андрей! Это была Наташа. Болконский сглотнул, глубоко вдохнул, а его нервы моментально успокоились. Нет, конечно же он не имеет права поднять голоса на Наташу! Но вот незадача: помочь он ей тоже не в силах, потому что на листе после аккуратной цифры два красовался внушительный пропуск. Парень развернулся и разочарованно покачал головой, извиняясь, посмотрел в светлые глаза Ростовой. Та кивнула и перегнулась через проход, чтобы дотянуться до Чацкого. — Наталья! — Николай Васильевич угрожающе посмотрел на неё. — Живо на последнюю парту и не мешайте работать остальным. Я всё помню, вы и в прошлом году не отличались особой дисциплиной. После этих слов класс погрузился в звенящую тишину, разбавленную лишь шорохом страниц и скрипом карандашей, на добрых пять минут. — Пьер! Безухов вздрогнул, услышав до боли знакомый голос Долохова. — Пьер! — голос повторил настойчивее, уже с небольшой ноткой угрозы. Парень обернулся, поправляя очки с толстыми стёклами, которые постоянно сползали с его переносицы. — Что у тебя в четвёртом? Посмотрев на собственные записи, Пьер вернулся к Фёдору. — Двести восемьдесят четыре, — шепнул он. Долохов опустил взгляд на свои записи и подпёр голову обеими руками: — Какое нахуй двести восемьдесят четыре? У меня двадцать три, — вопрос определённо был риторическим. И класс снова замолк, лишь с последней парты раздавался еле различимый шёпот: — Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить — всё равно тебе водить! — Наташа решила, что на войне все средства хороши, и обратилась к старым проверенным методам. — Же-ень, — томно протянул Ленский, пододвигаясь к Онегину и весьма недвусмысленно кладя руку на его колено. Глубоко вздохнув, Евгений посмотрел краем глаза на соседа по парте (и постели). — Что? — в голосе читалось то самое «онегинское» раздражение, только ему свойственная особая усталость. — У меня не получается, — Вова опустил голову на лежащий на парте локоть и из-под пушистых ресниц взглянул на Женю. — Помоги, пожалуйста. — У меня самого не идёт. — Ну, я же вижу, что у тебя почти всё решено! — захныкал Ленский. — Мне не хватит времени, чтобы решить два варианта. — Ну, пожалуйста-а! — Нет и точка, Вов, имей совесть. Надув щёки, Ленский демонстративно отвернулся и закрылся от Онегина завесой чёрных волос. Закатив глаза, Женя предпочёл никак не реагировать на эту сцену. С противоположного конца класса на эту парочку заинтересованно смотрел Дмитрий Разумихин. — Родь, — шепнул он, наклонившись к Раскольникову, — помоги, пожалуйста. Парень поднял взгляд далеко не сразу, выждал с минуту, дописывая собственное решение. Наконец, Родион скептически посмотрел на Разумихина. Возведя глаза к небу и что-то тихонечко пробормотав себе под нос, он заглянул в светящиеся надеждой глаза юноши. — Боже, давай сюда, — не дожидаясь ответа, Раскольников совершенно бесцеремонно забрал чужой лист. — Мить, ну, тут же так просто! Смотри, находишь тут косинус, — парень указывал пальцем на определённые части чертежа, параллельно пытаясь объяснить материал Разумихину. Не то, чтобы тот не слушал, нет! Дмитрий даже искренне пытался понять геометрию, но вот с этой темой у него не задалось с самого начала. Слава богу, Родя тоже был у него с самого начала. Наконец, поняв, что учитель из него — очень посредственный, Родион бросил попытки объяснений и просто молча принялся решать чужой вариант, в то время как Митя преисполнялся нежнейшей любовью к нему. — Тань! — Печорин нагло присвистнул, пытаясь привлечь внимание к собственной персоне. — Ларина! — Танечка-а! — из другого конца кабинета деланно сладко протянул Анатоль. — Таня Ларина-а! — Блять, Ларина! — прошипел нервный Гриша. — Блять, Печорин! — резко обернувшаяся Оля так же не стеснялась в выражениях. Одно точное движение, и в лоб Григория со звоном прилетела розовая стёрка, мгновенно отскочившая от него и покатившаяся между ножек парт и стульев. — Ты что творишь? — оскорблённо шикнул он, прикасаясь рукой к голове. — То, что надо! — Оля почти показала ему язык, но решила сохранять свою солидность. — Достали уже у Тани замазку просить, вот что! А эта дурочка и отказать не может, — хоть младшая Ларина и говорила это, всем было понятно, что сейчас она полностью на стороне сестры. — Всё, лавочка закрыта! — она самодовольно хмыкнула, тряхнула золотистыми кудрями и отвернулась от немного ошарашенного Печорина. В ответ на тихое «спасибо» от Тани, Оля лишь снисходительно усмехнулась и махнула рукой. — Сколько до звонка? — тихонько поинтересовалась Соня. Посмотрев на дисплей смартфона, Элен вяло ответила: — Пять минут. Среди тех, кто расслышал эти угрожающие цифры, прокатилась шумная волна разочарованных, местами обречённых вздохов. Вопреки всей атмосфере безысходности, царившей в пятом кабинете, Родион Раскольников встал из-за своего места и с ужасно гордым видом прошёл к учительскому столу, кладя на него свою работу. — Вот! Молодец, Родион! — учитель оторвался от своих бумаг и рассеяно похвалил парня, которого до собственного места сопровождал ворох завистливых и недоброжелательных взглядов. — Со звонком сдашь своё со всеми, — быстро придвинувшись к Разумихину, Раскольников улыбнулся. — Больше не успею, но я решил на твёрдую четвёрку, — он самодовольно улыбнулся. Дмитрий влюблённо посмотрел на парня. — Блин, Родь, спасибо огромное, правда! — он начал путано благодарить Раскольникова, но потом, мысленно плюнув на это занятие, быстро поцеловал того куда-то в скулу и улыбнулся. — Не за что, — Родя ещё неделю будет до последнего отрицать, что покраснел до кончиков ушей. Раздался оглушительный звонок, сопровождаемый тихими стонами, ругательствами и вздохами отчаяния десятого класса. — Сдаём работы! — Гоголь встал со своего места и устало оглядел кабинет. Как только на его столе работой Болонского увенчалась стопка листов, исписанных решениями задач, а дверь, громко хлопнув, закрылась, учитель откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и со вздохом закрыл веки. Этот класс неимоверно утомлял. Резко подскочив, Николай Васильевич в спешке вышел из кабинета, торопливыми шагами направляясь к соседней двери — кабинету номер пять. Убедившись, что в классе сидит лишь один учитель, скучающе смотрящий в монитор компьютера, Гоголь заговорил. — Миш, ну ты представляешь… Лермонтов оторвал взгляд от компьютера и кивнул на ближайшее кресло на колёсиках. — Опять десятый? Я слышал, как они шумно выходили из твоего кабинета, — хрустнув суставами пальцев, учитель информатики понимающе улыбнулся, глядя на напряжённого математика. — В точку, — Николай цокнул языком и надкусил кожу около ногтя большого пальца. Михаил только было хотел что-то сочувственно ответить, как дверь кабинета без стука распахнулась, и на пороге появился Александр Сергеевич Пушкин собственной персоной. — Здравствуйте, товарищи преподаватели, — смеясь, учитель приветственно махнул рукой. — Николай Васильевич, а я к вам! Журнал мне нужен. — Ваших? — Гоголь благоговейно смотрел на Пушкина, внимая каждому его слову. — Моих. — Постойте, Александр Сергеевич, — Лермонтов нерешительно вмешался в разговор. — Говорят, ваш класс совсем… Обнаглел, проще говоря. Поговорите с ними, правила дисциплины там напомните. Вы же их… — А кто я? — литератор сложил руки на груди. — Я вообще-то не многодетная мать, — попытался отшутиться он. Пушкин ужасно не любил, когда на его класс жаловались, а, зная свой авторитет для Лермонтова и Гоголя, не боялся выражений. Вздохнув, ни информатик, ни математик, не решились спорить с Александром Сергеевичем. — Что же… Пойдёмте, журнал у меня в кабинете, — Гоголь встал и быстро вышел из кабинета, не попрощавшись с Лермонтовым. Тем временем около расписания толпился тот самый десятый класс. — Нет, Женя, это всё ещё развод, — надув губы, Ленский сложил руки на груди. — Вов, ну, не начинай! — Что у них там за семейная ссора? — Родя, только подошедший к этим двум, обратился к Разумихину, наблюдавшему всю эту картину. Митя махнул рукой, снисходительно усмехнувшись. — Вова всё ещё психует из-за того, что Женя во французской группе. — Так мы же так уже пять лет проучились. Чего он начинает-то? — Раскольников недоумённо склонил голову. — А чёрт их знает, — Митя хмыкнул. — Нет, вы представляете! — Ленский подбежал к парням, активно жестикулируя. — Представьте себе! Он сказал, что немецкий звучит жёстко и криво! Немецкий! — Да, ещё и как будто грузчики в порту кричат друг на друга сплошным матом! — добавил распалявшийся Онегин. — Ах ты! — Владимир резко обернулся, в упор посмотрев в глаза Евгения. Он сделал к нему два решительных шага, будто собираясь врезать по этой нахальной роже, как между ними нарисовался Разумихин. — Девочки, не ссорьтесь! — Митя крепко взялся одной рукой за плечо Ленского, а другой — Онегина. — Я с тобой больше не разговариваю! — Вова отвернулся, вырвавшись из хватки Разумихина и молча направился в сторону своего кабинета, но вдруг развернулся и почти выкрикнул. — Sprücheklopfer! — Loulou! — Женя едва сдерживал смех, но быстро удаляющийся Вова этого уже не видел. — Чего ты смеёшься? — Родя недоумённо посмотрел на Онегина. — А что он мне сказал? — вопросом на вопрос ответил довольно улыбающийся Евгений. — Не знаю, что там дословно, но это однозначно было оскорбление, — Разумихин задумался. — Вот же, — Онегин цокнул языком, впрочем не сильно разочаровавшись. — А я его солнышком назвал. Чертёнок! — поправив спадающие на лоб кудри, он последний раз усмехнулся и неспешно пошёл на второй этаж. Проводив одноклассника задумчивыми взглядами, Разумихин с Раскольниковым переглянулись. — Спорим, они уже через два урока будут обжиматься где-нибудь в углу? — Ставлю на следующую перемену, — хмыкнув, Митя пожал руку Родиона, и они дружно направились вслед за Ленским. На перемене после третьего урока практически вся школа мигрировала в столовую, находящуюся в одном крыле с общежитием. Исключением не стало и подавляющее большинство десятого класса: девушки и парни, возвращавшиеся с урока иностранных языков, шли усталые, с кипящими мозгами и готовые обматерить каждого встречного: кто на французском, кто на немецком. Последние, кстати, дошли до своего пункта назначения немного быстрее. — Да они достали со своей капустой тушёной, — протянула Дуня, закатывая глаза. — Родь, давай откажемся от этих обедов, а? — Меня и Митя накормит, — Раскольников пожал плечами. — Я тоже не горю желанием потреблять этот Miststück [кусок дерьма]. — Вот и замечтально, — улыбнувшись, кивнула Дуня, отходя от мальчиков. — Какой ты selbstsicher [самоуверенный], — хмыкнул Разумихин. — Так уверен, что я тебя кормить буду. Раскольников скептически посмотрел на парня и ухмыльнулся. — Но ты же будешь. — Ну и дурак, — Митя хмыкнул и отвернулся от Роди, доставая из рюкзака два бутерброда. Ленский весь урок был каким-то вялым, а сейчас и вовсе пропал неизвестно где: ни Раскольников, ни Разумихин его не наблюдали. Прошла уже половина двадцатиминутной перемены, как только в столовую шумно влетел заметно раскрасневшийся Владимир. Отыскав глазами друзей, он быстро направился к Роде и Мите. За Ленским следовал по-кошачьи улыбающийся и жутко довольный Онегин. — Что у нас следующим? — бодро поинтересовался Вова, отпивая своё шоколадное Чудо. — Изо, — в один голос ответили Разумихин и Раскольников, ненавязчиво рассматривавшие Ленского. Волосы растрёпаны, на рубашке расстёгнуты две верхние пуговицы вместо одной, а на шее багровеют два красноречивых пятна — Шерлоком быть не надо, чтобы сделать правильные выводы. — Родь, ты мне проспорил. — А на что мы? — Понятия не имею. Парочка продолжила буднично обедать, Онегин флегматично смотрел куда-то в глубь столовой, и лишь Владимиру стало от чего-то неловко. — Вов, — Женя осторожно ткнул пальцем Ленского, — дай попробовать, пожалуйста. Окончательно погрузившись в свои мысли, парень протянул йогурт Онегину, вовсе не планируя отпускать коробку из рук. Женя попытался заглянуть в глаза Владимира, но из-за того, что парень смотрел куда-то в столешницу, эта попытка не увенчалась успехом. В итоге Евгений глубоко вздохнул, перегнулся через стол и, обхватив губами тонкую трубочку, сделал два глотка. — Нет, ну присосался, — пробубнил Ленский, выходя из транса и отбирая у Жени своё Чудо. — Не, Вов, фигня это, — Онегин пожал плечами. — Конечно, тебе сырки Б.Ю. Александров подавай! — заворчал парень, продолжая обиженно пить йогурт. — Да ладно тебе, не сердись, — улыбнувшись, Женя погладил пальцами по тыльной стороне ладони Ленского. — Я же уже извинился. — Извинения не приняты, — сжав губы, Вова подскочил со своего места, со скрипом оттолкнув табуретку по кафелю, и направился к выходу. — Нет, ну, и что вы мне прикажете делать? — Женя растерянно посмотрел на Разумихина с Раскольниковым, которые наблюдали за этим с невероятным интересом и вниманием. Те лишь пожали плечами. — Пойдёмте, урок начнётся через три минуты, а Маяк жутко не любит, когда опаздывают, — Митя встал первым, и юноши втроём молча направились к выходу. Десятый класс уже потихоньку начинал толпиться около двери кабинета рисования и черчения по совместительству — учитель ведь был один и тот же. Хоть до звонка и оставалось всего ничего, дверь была заперта, и школьники даже не были уверены в том, что учитель на месте. А учитель был, и не один. — Серёж, прекращай, — Маяковский поморщился, кое-как пытаясь оторвать от себя Есенина, обнимавшего его со спины. — Есенин, у меня урок вообще-то, — в голосе учителя раздались угрожающие нотки. — А у меня тактильный голод, Маяковский, — нарочито делая ударение на последнем слове, пробубнил Сергей. — Тебе ведь тоже хочется, кого ты пытаешься обманывать? Вздохнув, Владимир опустил руки, и одновременно с этим Есенин разжал объятия. — Не хочешь — не надо, — он обиженно отвернулся, направляясь к выходу. Закатив глаза, Маяковский сделал два широких шага к Серёже, не церемонясь, схватил того за руку и быстро развернул лицом к себе. — А вот этого мне тут устраивать не надо, — прошипел Владимир прямо в губы застывшего Есенина. Маяковский целовал быстро, рвано, эгоистично, грубо даже, но у Серёжи каждый раз как в первый голова кругом шла от бесконечного восхищения этим мужчиной. Садясь на краешек парты, он схватился за воротник чужой льняной рубашки, сжал его, не позволяя Владимиру сделать ни шага назад. — Подождёт твой урок. Маяковский положил широкую шершавую ладонь на есенинское колено, огладил его, перемещаясь рукой на мужскую талию. — Не подождёт, — упрямо твердил Владимир, впрочем, своими действиями говоря совсем об обратном. До крови кусая раскрасневшиеся губы Серёжи, он углублял поцелуи, проводил языком по ровной линии зубов, тяжело вдыхая и выдыхая. Зарывшись рукой в чёрных прядях, Есенин шумно вздохнул, готовясь вновь припасть к чужим губам и наконец-то уже укусить Маяковского в ответ, но в закрытую дверь постучались, и учителя отскочили друг от друга как ошпаренные. Прокашливаясь, Владимир Владимирович поправил галстук и быстро взглянул на Сергея, пытающегося выровнять дыхание. Наконец, убедившись, что они оба выглядят достаточно прилично, учитель впустил в кабинет толпу подростков. — Вы Вову не видели? — с этим вопросом Онегин бросался то к одному, то к другому однокласснику, но, несмотря на это, его попытки отыскать Ленского остались тщетными. — Блять, да где он… — Не переживай, Жень, — к парню нерешительно подошла Соня. — Найдётся он. Просто задерживается, наверное. Онегин неопределённо пожал плечами и пошёл к своей третьей парте, которая теперь была полупустой. Учитель делал перекличку, но, запнувшись на фамилии Ленского, ещё раз оглядел класс. — А где Ленский? Все дружно ответили о своём незнании, а Женя потупил взгляд, нервно вертя карандаш в руках. — Тогда к Онегину пускай подсаживается Печорин… Парень встрепенулся, посмотрел в глаза учителя и громко, почти не задумываясь над своими словами, произнёс: — Нет! — Что? — Маяковский приподнял одну бровь, не понимая такой дерзости ученика. — Извините, я имел в виду, что я уверен, что Вова придёт. Он просто задерживается, — Онегин, вопреки своей обычной холодности и сдержанности, начал судорожно объясняться. — Раз так, то пускай. Но выговор он всё равно получит, — после этих слов Владимир Владимирович продолжил по порядку называть фамилии. Прошло уже минут пять от урока, Маяковский обозначил тему — осенний пейзаж, и класс погрузился в относительную тишину, нарушаемую лишь скрипом карандашей и тихими просьбами вроде «дайте стёрку». Впрочем, такие творческие уроки никогда не проходили так спокойно. — Ростов, блять! — с последней парты раздался громкий возглас Долохова: Коля решил, что нарисовать на листе одноклассника половой член — замечательная, крайне остроумная и свежая шутка. Разумеется, оставить такой поступок без внимания Федя не мог, чиркнув карандашом по наброску Николая. — Шестнадцать лет уже оба живут, а мозги так и не отрастили, — Дуня закатила глаза, не желая смотреть на эту потасовку, так как Коля уже был готов вцепиться в волосы соперника. — Да не говори, — Митя повернулся к Раскольниковой. — Может пойти разнять их, а? Дуня не успела ничего сказать в ответ, потому что разнимать их уже шёл злой Маяковский, ужасно не любивший, когда на его уроках так вероломно нарушали дисциплину. В итоге уже через минуту притихшие Коля и Федя сидели в одиночестве по разные концы класса, а под шумок в кабинет почти незаметно проскользнул ещё один парень. — Вова! — Ленский! К вздрогнувшему юноше одновременно обратились сразу двое: встревоженный Онегин и Маяковский, их учитель. — Почему опаздываем? — Владимир Владимирович устало посмотрел на ученика. Ленский ему, по правде говоря, нравился. Парень почти никогда не ввязывался в драки и потасовки, не был конфликтным в принципе, да и к искусству питал особую страсть. Одним словом, ругать Вову не особо-то и хотелось. — Извините, мне нехорошо стало, — юноша неловко отвёл взгляд, стараясь не смотреть в глаза учителю, которого, впрочем, устроил такой ответ. — Сейчас всё в порядке? — Да. — Тогда за работу! Осенний пейзаж сегодня. Давай, давай, Онегин тебя уже заждался! — Маяковский усмехнулся, заметив, как оба парня вздрогнули при этих словах. Сам Женя продолжил быстро и даже как-то дёрганно водить карандашом по бумаге, а Вова торопливо сел на соседний стул, нарочито отвернувшись от Онегина. Фыркнув, сам Женя горделиво закрылся одной рукой от Ленского. Каким бы виноватым он себя ни ощущал, чувство собственного достоинства в нём не затихало никогда. Этот момент не стал исключением. Эти двое были такими разными, почти невозможно противоположными, а оттого их отношения тоже казались такими странными, неуместными и даже неправильными. Вот он — Евгений Онегин — само воплощение цинизма, гордости и эгоцентричности. А вот Владимир Ленский — бесконечно мечтательный поэт, такой мягкий и добрый. Что их связывало? Ничего. Во всяком случае, ничего не должно было связывать эти два абсолютных антипода, но у судьбы с её отменно отвратительным чувством юмора, кажется, были совсем другие планы на этих двоих. Может быть, Ленский оказался и не совершенно невинным, а в Онегине всё это время таилась чистейшая доброта. Кто знает, кто знает… — Жень, Вов, у вас есть жёлтый карандаш? — к их парте, вокруг которой можно было почти физически почувствовать напряжение, подлетела громкая Наташа, вдребезги разбившая это давящее молчание. — Выделитель только, — Ленский порылся в пенале. — Но Владимир Владимирович страх как не любит их. — Это верно, — Ростова задумчиво покрутила пальчиком прядку светлых волос и упорхнула к другой парте. Тем временем дверь класса с тихоньким скрипом приоткрылась, и в кабинет решительно вошёл второй учитель. — Володя, мне скучно! — Есенин подошёл к столу Маяковского и, наклонившись над ним, негромко заговорил. — А урока у тебя разве нет? — мужчина заинтересованно посмотрел на коллегу. — Не, — Сергей придвинул какой-то стульчик к учительскому столу и уселся рядом с Владимиром, который, впрочем, статно возвышался на крутящемся кресле. — Ну, а я-то чем помочь могу? — Маяковский хмуро взглянул на Есенина, заранее зная, чем обычно это заканчивается. Сергей рассеяно пожал плечами, машинально оглядывая класс. — Вот когда решишь, что тебе нужно, тогда и приходи, — сказал как отрезал Владимир Владимирович, вставая со своего места, чтобы пройтись по кабинету и проконтролировать творческий процесс подростков. В то время, пока он объяснял Пьеру перспективу, Есенин без зазрения совести перебрался на кресло на колёсиках. — Бессовестный, — цыкнул вернувшийся Маяковский и стукнул по белобрысому затылку свёрнутой в трубочку стопкой бумаг. — Эй! — Сергей обиженно обернулся. — Не подрывай тут мой авторитет! — продолжал он тише. Закатив глаза, Владимир отвернулся и начал рисовать что-то мелом на зелёной доске. — Андрей, — негромко проговорила Наташа, подходя к однокласснику, — У тебя есть жёлтый карандашик? Болконский чуть не вздрогнул, посмотрел на Ростову и отрицательно покачал головой — Извини, но я сегодня только набросок буду простым делать. Расстроенно выдохнув, девушка молча отошла от одноклассника. У неё на руках было всего два цвета: чёрный и синий, а в голове полный ноль идей того, как с этим комплектом изобразить золотую осень. Она была далеко не фавориткой Маяковского, а оттого не обладала привилегией делать эскизы целый урок и цвет должна была хотя бы начать. Остальной урок прошёл под мерный скрип карандашей, чьё-то сопение, изредка доносившийся с последних парт, негромкий шёпот и тихие ругательства. Владимир Владимирович ещё раз прошёлся по классу, раздавая указания своим ученикам, но его советы по поводу работы с тушью, которые он давал Раскольникову, были прерваны резким звонком. — У вас будет ещё один урок, чтобы закончить это: тема несложная, и рисуете вы по ней уже не в первый раз. Всё же рекомендую поработать и вне учебного процесса. Все свободны! — Маяковский как всегда был краток и понятен. Десятый класс толпой направился на первый этаж, прямиком к своему родному кабинету русского языка и литературы, принадлежавшему Александру Сергеевичу, их классному руководителю. Тот, уставший от неугомонного пятого класса, по правде говоря, всё это время лелеял надежду попить чайку в тишине пустого кабинета, но у его подопечных были другие планы. — Здравствуйте, Александр Сергеевич! — после совершенно символического стука в дверь, в кабинет вихрем ворвался десятый класс, хором поздоровавшийся с учителем. — Здравствуйте, — немного растерянно произнёс Пушкин, с интересом оглядывавший своих учеников. Второго числа, на линейке, было как-то не до этого, а третьего коллектив ввалился в кабинет чуть ли не после звонка, торопливо рассевшись по своим местам. — Выросли вы все! — почти приствистнул учитель, расслабленно садясь за своё рабочее место. — Вы это каждый год говорите, — прыснул оживившийся Вова. — А! Кстати, Ленский, — Пушкин повернулся к парню, жестом подзывая его к себе. — Как со стихами твоими? Не забросил за лето? — Что вы, Александр Сергеевич! — Владимир даже немного покраснел. — Прочтёшь? Ленский вдруг встрепенулся, по инерции или привычке взглянул на Женю, сидевшего на второй парте среднего ряда и заинтересованно наблюдавшего за их диалогом. Онегин-то слушал стихи Вовы и знал, о чём они написаны и чей портрет в них без труда читается. Он прекрасно знал, что последние месяцы поэт посвящал свои работы бесконечной любви к нему, Евгению Онегину. Сейчас, казалось, Владимир растерялся: на ум ему приходила только любовная лирика. — Из недавнего твоего… Прочти его, — в их разговор внезапно вмешался Женя, подошедший к ним, — Нравится оно ещё мне. «Последняя туча рассеянной бури», — ты же так и не придумал к нему названия? Ленский покраснел, стараясь не смотреть на как всегда блистающего самоуверенностью Онегина. — Туча. — Что? — Оно называется «Туча». Женя пожал плечами. — Так прочтёшь? — с улыбкой наблюдавший за юношами учитель напомнил о себе. — Я бы не сказал, что это моё лучшее стихотворение, — Вова тряхнул кудрями, оторвав взгляд от стены. — Давайте я ещё посмотрю в своей тетради, там есть действительно достойные работы, а это так… Невинная шалость и эксперимент, не более, — парень махнул рукой, усмехнувшись. — Как скажешь, — Пушкин пожал плечами. — Мне обещали в ближайшие дни принести целую кипу приказов о конкурсах, так что готовься! — он подмигнул. — Онегин, тебя это, кстати, тоже касается! Ты замечательно читаешь и стихи, и прозу, так что тебя тоже отправим куда-нибудь. Женя вздохнул, но и это не ускользнуло от внимания Александра Сергеевича. — И не вздумай отлынивать! — Хорошо, — поняв, что с этим учителем спорить бесполезно, парень сдался. Перемена уже подошла к концу, и, прослушав осточертевшую трель звонка, Пушкин обратился к классу, уже рассевшемуся по местам: — У нас тут нарисовалось внеплановое учительское собрание, так что сегодня проведём только литературу, — он повернулся и снова обратился к парням. — И останьтесь после этого урока, Женя, Вова, цветы польёте! Ключ от кабинета отдадите охраннику, я заберу. Те лишь безропотно кивнули, всё ещё стараясь игнорировать существование друг друга. — Ну что, кто-нибудь хоть список литературы на лето открывал? — усмехнувшись, Пушкин встал, обошёл своё кресло и упёрся локтями в его спинку. Таня Ларина несмело подняла руку. — Впрочем, стоило ожидать! Молодец, Татьяна, — учитель очаровательно улыбнулся девушке. — А вне списка кто-то читал? — Меня заинтересовало творчество Маргарет Митчелл, — заговорила Дуня. — Буквально вчера дочитала её «Унесённых ветром», и она меня очень впечатлила. Хотя я всё же предпочитаю более современную литературу. — Замечательно! — Пушкин сложил ладони, с улыбкой глядя на девушку. — К слову, тебе очень идёт новая стрижка. — Благодарю, — хмыкнув, Раскольникова кивнула головой. — Онегин, ты что-то совсем притих. И, Ленский, ради бога, сядь нормально, ты уже почти спиной к Евгению обернулся! Женя вздохнул. — Мы с отцом ездили во Францию и пару недель жили в Париже, — он заговорил, а по классу прокатился заинтересованно-завистливый гул. — Грехом было бы не перечитать «Собор парижской богоматери» Гюго, тем более после того, что случилось весной. — Молодец. А «Отверженные»? Ты же, кажется, собирался и их прочесть? — Не сложилось с ними, не успел, — Онегин пожал плечами. — Всё равно хорошо. Печорин! — Александр Сергеевич щёлкнул пальцами, привлекая внимание юноши, который на своей последней парте что-то с обольстительной улыбкой нашёптывал Эллен Курагиной. — А ты как лето провёл? — На Кавказ ездил, — он неохотно перевёл взгляд на учителя. — Там восхитительный фольклор! — Пушкин почти всплеснул руками. — Разумеется, ты не прошёл мимо кавказских преданий… Гриша отрицательно пожал плечами, вновь поворачиваясь к своей соседке. Разочарованно махнув рукой, Александр Сергеевич принялся с восторгом, искрившимся в глазах, рассказывать истории из жизни, когда он, ещё будучи студентом, дважды ездил на Кавказ: посещал там уланы, бывал на Минеральных водах, записывал народные песни и легенды. Спустя около четверти часа своего повествования, учитель хлопнул в ладоши и замолчал на секунду. — Что-то я увлёкся, — он хмыкнул, уставившись взглядом куда-то в пол, будто пытаясь вернуться из приятных воспоминаний в действительность. — Что же… Скоро олимпиады снова начнутся, если кто хочет поучаствовать — возьмите у меня после урока разрешение, родители должны подписать, — он вновь запнулся в своей, вдруг ставшей нескладной после красочного рассказа о Кавказе, речи. — Давайте, давайте. А то у меня каждый год участвуют Владимир да Татьяна, имейте совесть, десятый «а»! По классу пронёсся негромкий смешок. Пушкин тоже фыркнул и, наконец, раскрыл учебник литературы. — Ну что, начнём! Итак, по программе у нас снова «Слово о полку Игориве»… Его речь прервал вымученный стон учеников. — Ну, Александр Сергеевич, сколько можно! — озвучить их чувства вызвался Фёдор Долохов. — Который год это проходим, — его слова были дружно поддержаны. Жестом призывая всех к спокойствию, учитель продолжил. — Никому не нравится, понимаю. Мне тоже, — на минуту он задумался. — Тогда… перейдём сразу к восемнадцатому веку? — нерешительно спросил Пушкин, в ответ на что ученики согласно закивали. — Ну и бог с этим «Словом…»! Итак, Ломоносов… Вот так, в одну секунду перешагнув сразу несколько тем по древнерусской литературе, последующие двадцать минут урока они все вместе разговаривали и о Ломоносове, и о Державине, периодически перескакивая на отвлечённые темы: начинавшиеся политикой императрицы Елизаветы Петровны и заканчивавшиеся бурным спором о замазках. Урок прошёл весело, шумно и совершенно незаметно. Подростки, дружно попрощавшись с преподавателем, постепенно покидали кабинет, вслед за самим Пушкиным, который выскочил из него первым. В опустевшей классной комнате осталось двое молодых людей, по-прежнему не прерывавших обоюдное молчание. Евгений снял цветы со шкафов. Владимир вышел с лейкой за водой. Под потолком прожужжала муха. За окном было пасмурно с самого утра, и кабинет был залит холодным и неуютным светом, просачивавшимся сквозь тучи. Впрочем, для юношей сейчас было тихо и неприветливо везде. Онегин молча принял из рук Ленского холодную лейку и, развернувшись, начал поливать полуживую драцену, потемневшие листья которой уныло свисали и путались между собой. Женя старался быть с растением как можно более аккуратным, хоть и понимая, что его уже не спасти, парень рассчитывал хотя бы продлить эту несчастную жизнь. — Жень, — из-за его спины послышался негромкий голос. — М-м? — Онегин невнятно и даже раздражённо ответил. Владимир шумно вздохнул, кашлянул в кулак и решительно сделал один шаг вперёд. Он осторожно коснулся тёплыми ладонями рёбер вздрогнувшего от неожиданности Евгения, провёл ими по животу и сомкнул пальцы в замок на чужой груди. Ленский несмело уткнулся носом куда-то в лопатку, почти плечо Онегина, вновь шумно выдыхая. Пушистые волосы поэта коснулись шеи немного оторопевшего Евгения, который едва удержался, чтобы не усмехнуться этому. — Извини, — прошептал Вова, — пожалуйста. Я погорячился. Онегин, конечно, на Ленского почти что и не злился (разве что совсем капельку), но сейчас ему вдруг захотелось поиграться с ним. — Да? Что ты говоришь, — Женя высвободился из некрепкой хватки Владимира и развернулся к тому лицом, хищно улыбаясь. — А кто тут строил из себя непонятно что? — он наклонился, оказавшись совсем близко к оторопевшему юноше. Онегинская улыбка сейчас была действительно дикой, жестокой, это была даже не улыбка вовсе, а настоящий оскал, обнажавший белоснежные клыки этого хищника. У Вовы, который сейчас стоял такой маленькой дрожащей зверушкой, прямо перед лицом тигра, по спине пробежали мурашки. Он вспомнил о том Евгении, который ещё год назад был сгустком цинизма и надменности, который говорил, как резал лезвием по коже, который презирал самого Ленского. И в которого Ленский невольно влюбился. — Жень, ну, ты чего, — попытался улыбнуться он. — Молчи, — шикнул Онегин почти в самые губы Владимира, вжимая того в парту, над которой Ленский под напором чужого тела неестественно выгнулся. — Зачем нужно было превращать вот это всё в такой театр, м? И тут до Вовы дошла одна почти очевидная вещь. Он глубоко вздохнул и, не сдерживая улыбки, с характерным звуком чмокнул женины губы, тут же обхватывая руками напряжённую грудную клетку Онегина и прижимаясь к ней щекой. Как только послышался негромкий вздох парня и, кажется, взывания к господу богу, а на спине Вовы сжались чужие руки, он заговорил. — Но тебе же тоже хочется немного поиграть в своём театре. Замечательно исполнил роль Волка, я аж себя Красной Шапочкой почувстовал. Молодец! — Ой, да иди ты! — Женя искренне рассмеялся. — Театральное прошлое не даёт покоя, уж простите. Откуда оно, правда, у тебя, я понятия не имею, но играешь принцессу Несмеяну ты замечательно! — парировал Онегин. В ответ Вова только прыснул и прижался к Евгению ещё сильнее.

***

— Как думаешь, — щёлкнув колечком на банке с пивом, заговорил Родион, — эти два идиота уже помирились? — Конечно, — усмехнувшись, Митя немного повернул голову, лежавшую на коленях Раскольникова, чтобы было легче смотреть на собеседника. — Это же они. Ночью ещё и потрахаются, отвечаю: Женя будет мстить. — А из-за чего они вообще поругались? — Родя взглянул на задумчивого Разумихина. — Да, я уже и не помню, — он приподнялся на локте, оказавшись на одном уровне с чужим лицом. — Думаю, они тоже. Родя усмехнулся и одновременно с Митей подался вперёд, прикасаясь к чужим, уже потрескавшимся от ветра губам. И от того, что Раскольников безбожно кусался, конечно. Холодными пальцами Родион огладил горячую шею Разумихина, зарылся ими в ржаных волосах и провёл по плечам, в ответ на что Дмитрий тихонечко довольно промычал что-то нечленораздельное в поцелуй. Они оторвались от губ друг друга, и Разумихин, наконец, встал. — Будешь? — стараясь не смотреть в глаза парню, Родя протянул тому банку. — Тройка? Ссанина, если честно. Хотя, давай, — он сделал один глоток, поморщился, наклонился и вновь быстро поцеловал Раскольникова. — Послевкусие мне не нравится, не хочу. Пожав плечами, Родя отпил сам и посмотрел в окно. Тучи ещё с обеда постепенно отступали куда-то в лес, после клубились густые облака, а сейчас и они почти растворились, обнажая чистую синеву сентябрьского неба. — Даже не верится, если честно, — шмыгнул носом Дима. — Уже осень, а вроде лето вчера начиналось. Да и вообще, десятый класс, хотя по ощущениям третий. — Да, это точно, — Родя кивнул. — И погода наладилась, а! — Митя цокнул языком. — Весь июль, да и август тоже творилось чёрти-что, а как учёба — пожалуйста, — парень возмущённо указал ладонью за окно. Отставляя пиво, Раскольников поднялся на ноги, окликая задумавшегося Разумихина: — А знаешь, что? Пойдём гулять.