Хроника "10а"

Лето пролетело незаметно. Казалось, ещё вчера Пушкин объявил, что в честь конца учебного года они пойдут в поход, а уже сегодня наступило первое сентября. В отличие от прошлого года, оно было солнечным и тёплым, так что Женя проснулся даже раньше, чем планировал. Тяжёлые кремовые шторы скрывали от него прелесть раннего осеннего утра, и лишь только через небольшую щель в комнату заглядывало яркое солнце. Онегин ещё недолго лежал в кровати, потом резко встал (тут же, правда, попятившись назад и осев на постели: в его глазах потемнело), раскрыл шторы, выходя на небольшой балкон. Невский шумел, гудел и жил. Куда-то спешили взрослые одинокие прохожие, сновали туда-сюда автобусы и машины, восторженно озирались по сторонам туристы. Умывшись и приведя своё лицо в порядок, Женя тяжело вздохнул и вернулся в комнату. Он быстро нашёл чистую белую рубашку, натянул бежевые брюки и накинул на плечи серый пиджак. Кудрявые волосы пригладил одним точным движением руки, достал солнечные очки с чёрными стеклами и новый кожаный (и жутко дорогой) рюкзак. Он был готов к последнему первому сентября в своей жизни.

***

Утреннее солнце радостно выглядывало из-за зелёных деревьев, касалась своими тонкими лучами каменных домов, отражалось в водах Невы, Мойки и Фонтанки. Оно оглядывало город с довольной, ласковой улыбкой, как смотрит любящая мать на своё дорогое дитя. И казалось, что всё вокруг радовалось солнечному благословению этим тёплым сентябрьским утром. Город будто расцветал под яркими лучами: искрилась бледно-голубая речная вода, радостно щебетали птицы, а люди невольно улыбались и тихонько смеялись, сами не зная из-за чего. Повсюду: в городе, в небе, да и в воздухе был праздник — природа была готова к принятию золотой осени, будто только этого солнечного знака ей и не хватало. Сидя у окна автобуса, Вова мечтательно смотрел на улицу, наблюдая на проезжающими мимо машинами, торопливо проходящими по тротуарам людьми и солнцем, заливавшим своим золотом искрящийся город. Заметив на стекле ещё и своё отражение, юноша улыбнулся, поправляя воротничок свободной рубашки с коротким рукавом. Мысли в его голове не замолкали ни на секунду, а чувства поэта переполняли в самом прямом смысле этого слова: казалось, по пути в школу первого сентября он чувствовал полный спектр человеческих эмоций или даже чуть больше: он одновременно и тревожился, и радовался, и грустил, и предвкушал что-то новое и непременно интересное. Впрочем, оптимистичная натура Ленского одерживала верх. Сжимая в одной ладони букет жёлтых цветов (которые вообще-то Пушкин умолял не дарить ему, но Вова совсем не мог иначе), другой рукой юноша умудрялся что-то строчить и в беседу их класса, и Жене, и Мите, и Роде, и Дуне, и маме, пусть и отвечал ему только Онегин, приехавший к лицею чёрт знает зачем так рано и теперь в одиночестве скучавший там. Вова заблокировал экран телефона и вновь перевёл взгляд на пейзаж за окном, уносясь мыслями в так беспощадно быстро пролетевшее лето. Не в силах сдержать улыбки, Ленский тихонечко рассмеялся себе под нос, вспоминая то, как весело он проводил свои каникулы в компании друзей и Жени. Вова никогда не мог представить, как можно «просрать лето»: юноша каждый день проживал, как последний, не боясь грустить, радоваться, волноваться, предвкушать, злиться и любить — одним словом, чувствовать, а значит — жить. «Я чертовски сильно люблю свою жизнь», — пронеслось в мыслях Ленского, когда автобус затормозил на остановке около лицея.

***

Дуня со вздохом наблюдала за тем, как её брат последние пять минут ходил туда-сюда по квартире, тихо ругался себе под нос и искал свой дневник. В тёмной прихожей он то и дело выдвигал ящики старого советского комода, где валялась всякая всячина, начиная со шляп и заканчивая тапками и средствами против моли, залезал даже в карманы ветхих пальто и дублёнок, но тщетно. Всё в квартире жужжало, гремело и шуршало. сам дом, казалась, был в предвкушении долгожданной свободы и отъезда шумных подростков, ожидая милую сердцу тишину. На кухне мама мыла посуду, закипал чайник, работало радио. Было тепло и по семейному уютно, Родя даже на миг подумал, оглядывая старые обои в цветочек и тяжёлые бархатные шторы, о том, что он, может быть, и не хочет уезжать из дома. Но лишь на миг. В школе его ждали лучшие друзья, действительно любимые учителя и множество новых происшествий, которые обязательно останутся в памяти ещё очень надолго. Он улыбнулся и вернулся в спальню дальше искать злосчастный дневник. — Ты его точно купил? — устало уточнила девушка, скептически оглядывая то, как Родион копался в ящике своего письменного стола. — Не говори глупостей, — буркнул юноша, в четвёртый раз проверяя полку с учебниками. — Не огрызайся, — парировала Дуня. — Не говори, как наша мама, — обернувшись на сестру, Раскольников улыбнулся, приподняв одну бровь. — Я старше, мне можно, — самодовольно хмыкнула девушка, поправив короткие пряди, спадавшие на лоб. — На пятнадцать минут. Дуня цокнула языком, закатив глаза и махнув рукой: — Урыл. — Урыл, — расплывшись в улыбке подтвердил Родион. Брат с сестрой переглянулись и одновременно рассмеялись во весь голос. Родя с Дуней были готовы умереть и убить друг за друга, а периодически препирались они, скорее следуя каким-то традициям брато-сестринских отношений, никогда не забывая о том, как много друг для друга значат. Когда они были вместе, они точно знали, что справятся со всем, чем угодно, они были уверены, что море им по колено, и даже потерянный утром первого сентября дневник окажется совершенным пустяком. — А ты в рюкзаке смотрел? — от балды предположила Дуня. Родя как-то странно посмотрел на неё и деревянной походкой направился к своей школьной сумке. — Я его, кажется, туда вчера вечером положил, — несмело заявил Раскольников, виновато улыбаясь и доставая белый дневник. — Ну, что за балбес! — не зная, смеяться ей или плакать, Дуня осматривала своего непутёвого брата. — Иди, причешись нормально, и будем выходить: нас наверняка уже Митя заждался.

***

Двор этот, казалось, ничто не могло изменить: он пережил две перестройки, сотню осенних сезонов и не прочь был пережить ещё столько же. Даже детская площадка выглядела так, будто её не меняли как минимум полвека: краска на горке и карусели облупилась, качели давно заржавели и были сильно погнуты, а на турниках висело постельное бельё, оставленное здесь сушится старыми дамами из подъезда напротив. Лаяла свора бездомных собак, пристроившихся в нишах под балконами; в клумбах, сделанных из шин автомобилей, отцветали ромашки, маргаритки и настурции, летали заспанные шмели, верещали на крыше горластые галки и чайки, кричали маленькие дети, играя в прятки и догонялки. Однако утром здесь всегда было спокойно и по-своему красиво: солнечные лучи игриво отражались от старых дребезжащих стёкол окон хрущёвок, оживали дряхлые берёзки на площадке, даже покосившиеся скамейки выглядели не так ветхо, как обычно. Время здесь будто застыло и никак не желало начать бежать дальше. Как только Митя вышел из подъезда, ему в лицо тут же ударил луч солнца, заставив юношу сморщить нос, покрытый веснушками, и зажмуриться. Потянувшись, Разумихин осмотрелся. Наконец, найдя взглядом знакомых кошек, он позвал их к себе по именам, и те, едва услышав голос юноши, тут же подскочили, прибежав к нему и собравшись толпой у ног Дмитрия, мурлыкая, ласкаясь и обтираясь о парадные брюки юноши (которые он, между прочим, пол-утра так скрупулёзно гладил и чистил). Митя расплылся в улыбке, забыв и о брюках, и том, что вообще-то торопится на линейку: этим пушистым созданиям он был готов простить что угодно. Присев на корточки, юноша расплылся улыбке, тут же принимаясь гладить своих уличных друзей, искренне жалея о том, что не может забрать под свою крышу всех их. Один котёнок — чёрный, какой-то помятый, но притом горластый — чрезвычайно вдруг напомнил ему Родю. Вслед за Раскольниковым, Разумихин вспомнил и о школе, и о линейке и том, что вообще-то ему стоит поторопиться. Впрочем, позаботиться о братьях своих меньших, для Мити было как минимум чистосердечным желанием, как максимум — принципом. Быстро достав из рюкзака угощение для кошек, юноша разложил еду по мискам, припрятанным под подъездной лестницей, и, с видом счастливого родителя посмотрев немного на то, как его подопечные завтракают, Разумихин застегнул рюкзак и быстрыми, широкими шагами направился к автобусной остановке. До линейки оставалось чуть больше сорока минут.

***

Оля Ларина накрутила свой последний локон на плойку, чуть подержала и отпустила, позволив золотой пряди водопадом упасть с её плеча, тут же обернувшись к сестре. Таня Ларина перевернула лист календаря на сентябрь, твёдо кивнула, улыбнувшись самой себе, и убрала дневник с пеналом в сумку. Пьер Безухов уже в третий раз проверял, всё ли он положил в рюкзак, захватив с собой целый арсенал запасных ручек для одноклассников, которых он знал слишком хорошо, чтобы не сомневаться в их безалаберности. Наташа Ростова, стараясь унять дрожь в руках от эмоций, переполнявших её, бегала туда-сюда по квартире, суетясь, смеясь и помогая собираться своим братьям. Коля Ростов предпринимал уже четвёртую попытку завязать галстук, наконец-то увенчавшуюся успехом; он расправил полы пиджака и гордо осмотрел себя: он был похож на отца. Андрей Болконский, разложив волосы на свой привычный, идеально ровный пробор и вздохнул, вновь невесело подумав о том, что наступает ещё один учебный год — ещё один год бешеной гонки за красным аттестатом и золотой медалью; в конце концов, всё в его жизни должно быть идеальным, а получается пока только пробор. Маша Болконская заглянула в комнату брата и, улыбнувшись, протянула ему чашку кофе, которую тот по рассеянности забыл на кухне; она была рада увидеть на шее брата мельком тонкую верёвочку от нательного крестика, подаренного ею год назад. Элен Курагина сосредоточенно смотрела на своё отражение в зеркале, допивая энергетик и с волнением думая о том, с чем ей ещё придётся столкнуться и бороться в новом учебном году, пока она наконец-то не сможет назвать себя хорошим человеком. Соня Мармеладова выгладила свою юбку, которую совсем недавно сшила сама, покрутилась перед зеркалом и робко улыбнулась своему отражению: наконец-то она нравится себе. Саша Чацкий вбежал в автобус, когда тот уже закрывал двери, протиснулся сквозь толпу офисных клерков и прислонился спиной к окну, надев наушники и включив новый выпуск подкаста о политике; оторвавшись от экрана телефона он столкнулся взглядом со своим одноклассником. Гриша Печорин едва успел схватиться за поручень, когда автобус до лицея тронулся, и пошатнулся, случайно обнаружив прямо перед собой своего одноклассника; вдохнув побольше воздуха, он дружелюбно поздоровался, имея твёрдое намерение использовать свою последнюю попытку — последний школьный год, — чтобы всё-таки узнать поближе своего отчего-то такого необъяснимого соседа по комнате. Анатоль Курагин проснулся за полчаса до выхода, разбуженный недовольной сестрой: последний день лета он решил провести не хуже, чем все три предыдущих месяца, а потому без сожалений лёг спать только под утро, прогуляв всю ночь. Федя Долохов, гулявший вместе с ним, выглядел немного лучше и презентабельнее, неспешно направляясь к ближайшей станции метро, держа в руках один только дневник.

***

На школьном дворе постепенно собирались ученики, которые поголовно тревожно оглядывались в поисках своего класса, а как только выискивали его — тут же радостно прибивались к своей кучке. Перед лицеем шумели деревья, уже подёрнувшиеся желтизной. Солнце отражалось в окнах нарядной, украшенной воздушными шариками и цветными растяжками, школы, готовой вот-вот принять своих детей спустя три месяца разлуки. В проёме калитки нарисовались брат и сестра, что-то оживлённо обсуждающие и, кажется, спорящие. Им свой класс искать не пришлось: класс нашёл их сам. — Доброе утро! — взбудораженный Ленский подбежал к своим друзьям и помахал рукой Дуне и Роде, который, несмотря на то, что школа ещё даже не началась, уже выглядел устало. — Привет, мальчики, — улыбнулась Раскольникова Вове и Жене, которые пришли к школе раньше всех. — Салют! — Онегин махнул подруге рукой в приветственном жесте и, улыбнувшись, оглядел её. — Смотрю, всё-таки постриглась ещё короче? Выглядишь круто. — Ага, не удержалась! — фыркнула девушка, проведя ладонью по своим совсем коротким тёмным волосам. — А вот Митя снова задерживается, — цокнул языком Родион, взглянув на наручные часы. — Ничего не меняется… Ему не дали договорить: — Очень даже меняется! — к их компании подлетел запыхавшийся Разумихин, пожавший руку Жене и Дуне: Вова просто повис на друге, заключив того в объятиях, Родя же фыркнул, с деловым и чрезвычайно гордым видом взяв юношу за руку. — А давайте подведём итоги лета? — вдруг предложил Владимир, с тёплой улыбкой оглядывая своих друзей. — Да что там подводить… — закатил глаза Онегин. — Действительно, — согласно кивнул Родя. — Я три раза успел заболеть. — Тогда я три раза сменил подработку, — то ли весело, то ли печально хмыкнул Митя. — Ладно, раз пошла такая пьянка, то я слетал во Францию трижды… — За месяц, — закончил за Женей фразу Вова. — А я даже не знаю… — Вытаскивал собаку из Невы. Трижды, — мстительно сказал за Ленского Онегин, сверху-вниз смотря на то, как тот фыркнул, надувшись, как воробушек. — Мне и сказать нечего: вас я точно не переплюну! У меня-то всё спокойно прошло, без собак в Неве, — засмеялась девушка и, казалось, хотела сказать что-то ещё, но заметив около калитки Машу Болконскую, поспешно ретировалась к ней. Проводив взглядом Дуню, друзья немного помолчали: каждый задумался о чём-то своём и даже не подозревал, что в их головах крутятся примерно одинаковые мысли. Тишину нарушил Ленский: — Лето так быстро пролетело, — неопределённо вздохнул он, печально улыбаясь. — Даже не верится, что мы переходим в одиннадцатый класс… Кончилась наша свободна, начнётся вся эта подготовка к ЕГЭ, горы домашки, бессонные ночи. А так хорошо всё начиналось! — Так, отставить меланхолию! — тут же встрепенулся Женя, приобняв Вову за плечо. — Ну кончилось лето и кончилось, чего бубнить-то… От того, что мы будем грустить из-за неизбежного, ничего всё равно не изменится, а так мы можем хотя бы попытаться искать хорошее во всём, что нас окружает сейчас. — С каких это пор ты у нас такие речи жизнеутверждающие толкаешь? — по-доброму усмехнулся Родя, проницательно смотря на одноклассника. Понизив голос, Онегин наклонился к Владимиру: — Ну, ты же сам мне это говорил. Вова вдруг вздрогнул от этих слов Жени, посмотрел ему в глаза так открыто, искренне и честно, улыбнулся и смело кивнул своему парню. В эту секунду всей их четвёрке стало ясно: этот год они проведут так, чтобы запомнить его надолго.

***

Чехов выглянул из-за парадной двери лицея, зорко оглядывая школьный двор. Ученики собирались стайками, оживлённо обсуждая минувшие каникулы, а учителя мирно беседовали о предстоявшем учебном годе. В целом всё было таким же, как и обычно. Антон очаровательно улыбнулся коллегам, поправив клетчатый галстук и расслабленной походкой направился к укромному местечку около запасного входа, где на бетонных ступеньках скучал его лучший друг — Михаил Булгаков. Миша понуро разглядывал флажок с цифрой пять и как-будто не совсем понимал, зачем ему его выдали. — Что за постные лица? — хлопнув друга по плечу, воскликнул Антон. — Грустит он тут значит, да ещё и один, не дело, — цокнув языком, завершил биолог. — Я не могу, Антон, — тихо ответил Миша, положив флажок рядом с собой, — не могу и всё. Зачем Вася со мной так жестоко? — Да брось, это всего лишь классное руководство… — Всего лишь! — передразнил Булгаков. — И это мне говорит человек, который уже пять лет открещивается от нового класса! — Ты не понимаешь — это другое, — уклончиво ответил Антон, неловко взлохмачивая волосы. — Ты же не думаешь, что я позволю этим термитам слопать тебя целиком? — Нет, конечно, — благодарно улыбнулся Миша, — просто я думаю, что пока не готов к такой ответственности. Мне ведь хочется стать им другом, а не просто очередным надоедливым взрослым. Нужно будет следить, чтобы они все были дружным коллективом, стараться помочь им по возможности, но при этом быть ещё и авторитетом. А я правда не знаю как это сделать, — понуро закончил химик. — Хочешь, чтобы я говорил честно? — Ну, конечно! — Тогда просто будь собой. Нет, правда, Миш, — подняв руки в примирительном жесте, заявил Антон, видя искры возмущения в глазах друга, — у тебя прекрасно получается всё, что ты успел мне перечислить и даже больше! Ты огромный молодец, Миша, и точно со всем справишься, — мягко добавил Чехов, задорно сверкнув глазами. — Я буду бегать к тебе за советом по любому поводу, ты же у нас мастер в этом деле, — ехидно хмыкнул Булгаков, улыбаясь и потягиваясь, как сытый кот. — Придётся поменять замок на двери, — голосом, каким обычно вещают прогноз погоды, как бы между прочем протянул Антон. — Чехов! — Ладно, ладно, договорились, новичок. Пойдём, рассмотришь свою детвору поближе. И они вместе отправились обратно на площадку перед главным входом, о чём-то тихо переговариваясь и смеясь.

***

Александр Сергеевич Пушкин чинно ходил от одной стены коридора на первом этаже лицея к другой, сложив руки за спиной; лицо же его было настолько непроницаемым, что даже Жуковский, сидевший на скамеечке возле раздевалки и смотревший на своего названого сына, никак не мог понять, что у того на душе. Со школьного двора, буквально из-за стены доносилась весёлая музыка, доходившая до них, правда, лишь тихим эхом. Шаги литератора гулко отзывались в помещении. — Саш, хватит уже мельтешить! — нахмурился Пущин. Вообще-то Ваня Пущин — бывший одноклассник и ныне лучший друг Саши, — работавший инженером где-то на Дальнем Востоке, постоянно (и абсолютно честно) говорил о том, что дел у него выше крыши, и вырваться в гости к товарищу он никак, даже при всём желании, не может. Однако как только с Пушкиным что-либо приключалось, первым на помощь к нему через пол-России летел именно Пущин. В этот раз приключилось первое сентября. — Я нервничаю! Хочу и мельтешу, — фыркнул Александр, но всё же остановился, прислонившись к стене и запрокинув голову. Пушкин прикрыл веки, чуть сползая вниз по стене, зарываясь пальцами в хаотично разбросанные кудри и тихо выдыхая: — Я не могу. — Ну, не надо так драматизировать, — попытался приободрить товарища Пущин, подошедший к нему и положивший ладони на его плечи, вынуждая Сашу посмотреть ему в глаза. — Это ведь не последнее твоё первое сентября… — Это моё последнее первое сентября с этим классом! — выпалил Пушкин, жалобно смотря в глаза друга, будто стараясь найти в нём последнюю соломинку, за которую утопающий он мог бы ухватиться. — Подумай о том, что чувствуют они, — несмело и немного грустно улыбнулся Иван. — Поверь, они чувствуют тоже, что и ты. Твой класс бесконечно тебя любит и тоскует не меньше, чем ты сам. Помнишь, я тебе зимой, когда вся та история неприятная приключилась, приносил листовку от твоих учеников? Они её, кажется, прокламацией называли… Так там такие пассажи! Саш, раз вы любите друг друга взаимно, так проведите же ваши последние девять месяцев перед неизбежным расставанием так, чтобы ни о чём не пожалеть! — Иван прав, — подойдя к Саше и потрепав того, как нашкодившего мальчика, по кудрям, усмехнулся Жуковский. — Тебе не о чем тосковать: у тебя такой класс, о котором можно только мечтать. И у этого класса такой руководитель, которого они и желать не могли. Выше нос, Шурик! — Не называй меня так, ради бога, — фыркнул Пушкин, выпрямляясь. — Но вообще вы правы. Спасибо, правда, мне стало легче! Александр Сергеевич повернулся к двум своим самым близким людям взглянул на них глазами, полными благодарности, которая, казалось, была готова вот-вот скатиться скупой слезой по щеке. Иногда он забывал о том, насколько счастливее он стал, благодаря своему классу. Запрокинув голову, он искренне рассмеялся. — Ладно, товарищ-директор, ваш выход! — шутливо объявил он Жуковскому, расплывшемуся в улыбке. — Тебя уже все заждались. Я выйду, когда ты закончишь речь. Убедившись в том, что Саша в полном порядке, чувствует себя восхитительно и готов продолжать светить на правах Солнца их небольшого лицея, Василий Андреевич подмигнул ему и уверенными шагами направился к выходу на крыльцо, возвышавшееся над школьным двором. Все лицеисты уже были в сборе и даже успели утомиться, стоя в толпе под палящим солнцем, с рюкзаками за спинами и цветами в руках (тем более, что некоторые успели едва не подраться этими же букетами за место поближе к входу в школу). Все классные руководители, возглавлявшие кучки подростков и следящие за хоть каким-то порядком уже были в сборе и стояли, подняв флажки с номерами классов над головой. Все, кроме Александра Сергеевича. — И где Пушкина черти носят? — всё хмурился Родя, прислонившись к столбу, поддерживающему крышу над крыльцом. — Вопрос хороший, мы бы тоже очень хотели знать, — к нему подошёл учитель изобразительного искусства — Владимир Маяковский, выглядевший не менее усталым, чем подросток. — Я не могу быть везде, и хоть Сергея Александровича я за музыкальную аппаратуру и определил, справляется, он, кажется, не очень… — не понятно, обращаясь к Раскольникову или разговаривая с самим собой, пробормотал мужчина. — Сочувствую, — кивнул ему из вежливости Родион. — Да ладно тебе, — усмехнулся Маяковский, смотря сверху-вниз на подростка. — Не на поминках же, сделай лицо попроще. У нас тут праздник, в конце концов! Владимир Владимирович похлопал школьника по плечу и, не дожидаясь ответа, направился к Есенину. Родя же пробормотал ему в спину: — Нашли, что праздновать. Вдруг музыка стала в разы громче, что многие даже вздрогнули от неожиданности, а Есенин получил мысленный подзатыльник от Маяковского. Наконец, музыка вернулась в своё обычное русло, став лишь чуть-чуть громче, и на крыльцо вышли два ученика лицея с микрофонами в руках — ведущие. Первые их слова тонули в гулких перешёптываниях школьников, но затем то ли их микрофонам добавили громкости, то ли остальные поняли, что «торжественная линейка, посвящённая Дню знаний» начинается. — Господи, я щас помру, — закатил глаза Женя, с трагичным видом облокачиваясь на Вову. — Во-первых, я тебе не подлокотник, — фыркнул Ленский, чуть не выронив букет. — Во-вторых, это твоя дежурная фраза перед каждым уроком. Ничего нового, вон, до сих пор жив остался. — Звучит, как вызов, — усмехнулся Родион, стоявший чуть позади них и невольно ставший слушателем этого диалога. — Нет, не звучит! — встрепенувшись, воскликнул Митя Разумихин. — Все останутся живы, закончат школу, универ, выйдут замуж, заведут по десять котов и будут жить долго и счастливо! — Оптимист, — иронически протянул Раскольников. — Нам бы хотя бы это мероприятие пережить. — У меня вопрос, — решил уточнить Ленский, — а можно не десять кошек, а десять собак? Немного подумав, Разумихин кивнул: — Можно. — Нет, не можно! Вова, тебе хватит одной собаки и меня, на большее я не согласен! — встрепенулся Евгений. — Очень даже можно! — А ещё можно помолчать! — шикнул на них нахмурившийся Андрей. — Ничего, такое у него бывает, — шепнул Родя Вове, который, во-первых, стоял ближе всех, а во-вторых, был ниже всех, и дотянуться для него было не так проблематично, — мальчик на золотую медаль идёт… — Я тоже вообще-то! — вдруг, будто появившись из воздуха, рядом со своим братом появилась Дуня, стукнувшая его в воспитательных целях ребром ладони по макушке. — Смотрите, Василий Андреевич вышел, — шепнула им Маша Болконская, из уважения к чужому труду, смотревшая на все эти местами несуразные выступления последние пятнадцать минут. И действительно: как только на крыльце появился Жуковский, все школьники затихли. Впрочем, в их молчании не было ни капли страха или презрения — лишь искреннее уважение и интерес. — Уважаемые ученики лицея номер N, учителя и родители! Директор говорил торжественно, но не напыщенно, его слова текли и переливались, как журчащий горный ручей, все, стоявшие сейчас на школьном дворе, внимали ему с благоговением. Все чувствовали, насколько искренне говорит Жуковский, никто не сомневался в том, что он бесконечно любит этот лицей и всех, кто в нём учиться и учит. Его речь уже подходила к концу: он успел обратиться ко всем классам, кроме одного — самого старшего. — Десятый «а»! А, впрочем, вы больше не десятый класс… Сердце каждого из восемнадцати человек, стоявших рядом, плечо к плечу, сердце каждого из восемнадцати членов этой большой семьи пропустило удар. Мы больше не десятый класс. Вдруг дверь за спиной директора скрипнула и приоткрылась: из неё навстречу своему классу вышел широко улыбающийся Александр Сергеевич Пушкин, гордо держа в руках уродский флажок с надписью «11 класс». — Вы больше не десятый класс, — Жуковский продолжал. — Да, закончилось для вас это время неопределённости, когда свободные часы хочется тратить на приятные сердцу вещи (точно не на учёбу) и прожигать первые дни прекрасной юности, время, застывшее между последними детскими надеждами — девятым классом — и едва начинающейся взрослости — одиннадцатым. Совсем скоро вы покинете наш лицей, ставший для вас родным, оставите людей, ставших семьёй, и пуститесь вверх по бурному течению взрослой жизни. Вам предстоит принятие многих ответственных решений, сдача экзаменов и поступление, но пока что… Наслаждайтесь первыми днями своей юности! Ловите моменты, влюбляйтесь в моменты, живите моментами: из них состоит наша жизнь! Вы ещё успеете побыть скучными взрослыми, не спешите взрослеть, а лучше и не взрослейте никогда: по крайней мере, у вас есть ещё девять месяцев, чтобы разжигать пламя в своих сердцах. Я невероятно рад тому, что наш лицей собрал столько сильных, смелых, умных, добрых, открытых, талантливых и целеустремлённых людей. Я верю в вас, надеюсь на вас и горжусь вами, одиннадцатый «а» класс! Под звуки аплодисментов по ступенькам спустился Александр Сергеевич Пушкин, гордо поднявший над головой свой флажок и с невероятной теплотой во взгляде осмотревший свой класс, заглянувший в глаза каждому ученику и решительно кивнувший то ли им, подавая какой-то знак, то ли самому себе. Следуя за своим классным руководителем, подростки, взявшись за руки, дружно поднялись по ступенькам.

Двери лицея, скрипнув, распахнулись — начался новый учебный год.

К о н е ц