Хроника "10а"

Последние пять минут Вова меланхолично смотрел в окно, подперев ладонью щёку. По стеклу ручейками, будто соревнуясь в скорости, сбегали вниз струйки дождевой воды. Где-то внизу туда-сюда сновали люди, впрочем, с высоты пятого этажа это были разве что разноцветные кружочки зонтов. Ленский вздохнул. — Чего хандрим? — к нему подсела Дуня, протягивая кусочек пиццы. — Я тут специально для тебя отвоевала у Роди последний кусочек твоей любимой, с сырным соусом, держи! — Спасибо тебе, — фыркнул юноша и принял дар от подруги. — Так, чего это вы тут шушукаетесь? — к ним подсел по-кошачьи улыбающийся Евгений, от которого приятно пахло шампанским, тут же ласково приобнявший Вову за плечо. — Да вот вспоминаю, какая в прошлом августе крутая погода стояла, — улыбнулся ему в ответ Ленский. — Помнишь, Жень?

***

Жаркое лето как-то неуклюже и слишком быстро упало на неподготовленный Петербург в самом конце августа, когда его уже никто и не ждал, в один день вдруг подняв температуру воздуха разве что не до тридцати градусов. Сухой и практически плавящийся асфальт чуть ли не дымился, трава на газонах в парках пожухла и пожелтела на солнце, и даже деревья опустили свои вялые листья, которые уже не шуршали на ветру: его попусту не было. Душный, горячий и совершенно недвижный воздух завис над городом. Люди на улице пытались спастись около каналов, на набережных, у фонтанов, но всё оказывалось тщетным, ведь вода тоже нагрелась и могла хоть как-то помочь лишь первые пару минут. Именно поэтому семья Ленских в первые же дни жары без особых раздумий перебралась далеко за город, в их небольшой, но уютный частный домик в Ленинградской области. Со склона зелёного холма, усыпанного маленькими, пёстрыми полевыми цветочками, на велосипедах, покрытых уже местами облупившейся краской, с едва работающими звонками и поломанными спицами мчалось двое юношей. Вдруг один из них громко вскрикнул, когда переднее колесо его велосипеда как-то неловко вывернулось вбок, упершись в небольшую кочку. Юноша упал. — Блять, — с досадой выдохнул Владимир Ленский (а это был именно он), садясь на землю, потирая ушибленную и испачканную коленку. Уже через секунду после падения возле него резко затормозил второй парень, откинувший велосипед и наклонившийся над пострадавшим. — Упал? — он протянул Владимиру руку. Ленский поднял взгляд и скептически посмотрел на юношу, при этом как-то лукаво улыбнувшись: — Жень, а по мне не видно? Он вдруг резко подался вперёд, стремительно хватая Онегина за ладонь и, приложив небольшое усилие, потянул на себя. Уже через мгновение немного ошарашенный Евгений нависал над смеющимся Вовой, который снова лежал на траве, но теперь ещё и зажатый локтями Онегина по обе стороны от головы. — Вов, ты охренел? — Женя не то, чтобы правда ругался, но чтобы избавиться от испуга, да и просто для виду, пробурчал. — Напугал меня, — он продолжал демонстративно хмуриться, но при одном взгляде на парня, лежавшего под ним, вся злость Онегина моментально улетучивалась. И действительно, посмотреть на что было. Волнистые и довольно длинные, чуть ниже плеч, почти чёрные волосы Ленского сейчас разметались по траве, меж их мягких прядей путались маленькие цветочки: ромашки, розовый клевер и ещё какие-то жёлтые. Щёки парня покрылись лёгким румянцем, а грудь часто вздымалась — он всё ещё успокаивался после быстрой езды. Вова улыбался так невинно, так ласково смотрел на Женю, а его карие глаза сейчас лучились таким теплом, такой любовью и таким обожанием, что у Онегина невольно перехватывало дыхание. Ленский фыркнул, заметив то, как бессовестно Женя разглядывает его, подался вперёд, сомкнул пушистые ресницы и поцеловал Онегина в самый кончик носа, едва прикоснувшись к нему губами. Тут же отстранился, падая на траву, и, смеясь, отвернулся, будто бы желая скрыть ещё сильнее покрасневшее лицо. Впрочем, так оно и было. — Дурак ты, Вова, — Женя усмехнулся, осторожно слезая с парня, так, чтобы случайно не ударить, и ложась на траву подле него. Несколько минут они лежали молча, рассматривая степенно проплывающие над ними облака. Они были такими большими, такими тяжёлыми и одновременно лёгкими, даже какими-то нереальными, что трепетное сердце и богатая фантазия юного поэта не могли молчать. Ленский и не стал сопротивляться: — Вон то, — он поднял руку, указывая на одно из облаков, — Похоже на собаку. Шпица какого-нибудь. — На ежа максимум, — Женя сморщил нос, пытаясь разглядеть в огромном скоплении частиц воды, висящих сейчас в воздухе, собаку. — А вон то, — Вова немного подвинул указательный палец, — На… зубную щётку! — он чуть не подпрыгнул, как ребёнок обрадовавшись своему пустяковому открытию. — Нет, а вот я точно знаю, что это, — Онегин загадочно перевёл взгляд на Ленского. — Хуй. — Сам ты! — Вова прыснул, отворачиваясь от Онегина. — Я ему тут о возвышенном, а он… — Да ладно тебе, — смеясь, Женя сорвал ромашку и покрутил её в пальцах поднятой руки. — Дай сюда, — резко сел Ленский, усаживаясь на колени, протянул раскрытую ладонь, покрытую маленькими царапинками, Онегину. Тот недоуменно посмотрел на товарища, но цветочек покорно протянул. Что-то напевая себе под нос, юный поэт начал срывать и другие цветочки, попадавшиеся ему под руку, периодически поглядывая на Евгения, который, приподнявшись на локте, заинтересованно наблюдал за хитроумными движениями пальцев юноши. — Что поёшь? — Dancing queen, — пробормотал Вова, откусывая стебелёк ромашки. — Ну-ка, повернись ко мне спиной. Лишних вопросов Женя задавать не стал, отвернулся от Ленского, а тот тут же подполз к нему сзади. Онегин почувствовал то, как Вова запустил пальцы в его золотые кудри, пропустил прядки, потом наклонился и быстро поцеловал его в макушку, тут же опуская что-то на его голову. — Посмотри! — поднимаясь, Вова потянул Женю, схватив за руку, к ручью, отделявшему лесок от поля. — Какой ты красивый, — заглядывая в водную гладь, мечтательно протянул он. — Я похож на чупакабру, — задумчиво разглядывая то, как в кругах на воде его лицо утраивается, заключил Онегин. — Иди лучше ты сюда. Евгений достал свой смартфон, включил фронатальную камеру и поманил Вову к себе. Тот тут же послушно уселся рядом, заглядывая в экран, бликующий на солнце. — Два красавца, что я могу сказать! — пробормотал сквозь кошачью улыбку Женя, быстро целуя Вову куда-то в уголок губ, одновременно с этим нажимая на экран, делая снимок. — Здоровский венок получился? — улыбнулся Ленский, заглядывая в глаза Онегину. Щёки Жени непроизвольно покраснели. ‐ Здоровский, — твёрдо кивнул он, любуясь просиявшим Вовой. Пылкий поэт рассмеялся, кажется, совсем смутившись, — лицо его сейчас оттенком своим больше напоминало спелое яблоко ‐ он отвернулся от Онегина, тряхнув вороными кудрями, и подскочил, направляясь к велосипеду. Вскочив в седло, он одним косым взмахом руки убрал спадающие на лицо прядки и посмотрел сверху-вниз на сидящего на траве юношу. А Женя перестал жмуриться под прямыми лучами солнца только в эту секунду: горящую на небосводе звезду, центр галактики ему заслонило его собственное Солнце, куда более яркое и нужное Жене, — кудрявое, с какими-то листочками в волосах, румяными щеками и улыбкой на губах. — Вова, — на выдохе произнёс Онегин, улыбаясь уже не по своему обыкновению по-кошачьи довольно и хитро одновременно, а тепло-тепло и заботливо. — Пойдём яблоки соседские пиздить? Ленский простоял секунду в ступоре, ожидая (как, на самом деле, сам от себя и Евгений) чего-то более поэтичного, но после этой паузы он расхохотался во весь голос, почти роняя велосипед. Да, он до смерти влюблён именно в такого Женю — вообще-то всегда очень уверенного и аристократически гордого, но временами ужасно неловкого, когда дело доходит до его, как оказалось, совершенно неописуемых чувств. Уже через минуту эти двое, о чём-то без умолку переговариваясь, рассекали просёлочную дорогу, направляясь обратно в деревню, пугая куриц и не давая покоя соседским собакам, лающим из-за заборов. На пыльной дороге под шинами велосипедов хрустели опавшие с плодовых деревьев листья. Неумолимо приближалась осень, а Вова и Женя, казалось, были полны надежд сбежать от неё на своих двухколёсных конях. — Не думал, что наш Владимир-человек-чести-Ленский способен на кражу, — задумчиво протянул Женя, подсаживая юношу и настороженно оглядываясь по сторонам. — Не думал, что наш Евгений-аристократ-из-высшего-общества-Онегин станет пособничать мне в краже, — фыркнул в ответ Вова, набирая в подвёрнутую футболку ароматные, чуть переспелые красно-оранжевые яблоки. — Хорошего ты обо мне мнения! — засмеялся юноша. — Зря. Знал бы ты, какие у нас вечеринки были… Компания отстойная, конечно, но сам факт. Впрочем, что было — то прошло, ни с Долоховым, ни с Курагиным я больше иметь ничего общего не собираюсь. — И яблоки вы пиздили? — удивлённо посмотрел на Онегина сверху-вниз Ленский. — Яблоки — нет, — немного задумался Женя. — Пиво — да. — Фу, какая гадость! — слезая, Вова ухватился руками за плечи Евгения и, обнимая его, засмеялся в шею юноши. — Я рад, что ты завязал с этим всем. Женя скользнул мягким взглядом серо-голубых глаз по плечам Ленского и тихонечко улыбнулся, кладя ладони на них, обнимая Вову в ответ. — Я тоже. Так простояли они совсем недолго, всего несколько секунд, но в эти несколько секунд, пока тёплый ветер трепетался в их волосах, пока над ними шумела крона раскидистой яблони, а где-то вдалеке стрекотали сороки и лаяли собаки, они оба подумали об одном: если всё это было для того, чтобы здесь и сейчас они оказались вместе, то всё это было не напрасно. — Канальи… Черти! — тишину и умиротворение нарушил выбежавший из калитки пожилой мужчина, визгливо кричащий на двоих подростков и агрессивно размахивающий тяпкой. — Бежим! — Вова среагировал мгновенно, взлетая на велосипед. Женя вопросов задавать не стал и последовал примеру Ленского, а в безопасности Владимир почувствовал себя, кажется, только когда за ними захлопнулись ворота, и они оба оказались на «своей территории». — Мы с этим… дедом… — бросив велосипед куда-то под розовый куст, Вова плюхнулся на крыльцо, пытаясь восстановить дыхание и успокоить бешено колотящееся сердце, — давно в контрах! Он меня обзывает из-за волос длинных, и пёсеньку мою родную… — к своему хозяину тут же прибежал верный самоед, в белую шерсть которого Вова зарылся пальцами, почёсывая за собачьим ушком и всячески лаская свою любимицу, — называл её скотиной бешеной и говорил, что таких на цепи нужно держать. А я вообще-то её по всем правилам на поводке выгуливал! Короче, поэтому я только у него яблоки ворую. Может, и не воровал бы вовсе, если бы не он. А так я ему мстю. — И мстя твоя страшна, — фыркнул Женя, заинтересованно выслушавший жалобу надувшегося Вовы на деда. — Очень! — тряхнув блестящими кудрями, засмеялся Ленский, подтверждая слова Онегина.

***

После полудня как всегда простая, пусть и очень сильная жара превратилась в невыносимое пекло. Вся улица мигом обратилась в парилку, а, может, и сразу в настоящую печь. Всё на свете вдруг затихло, задыхаясь: деревья больше, казалось, не шелестели листьями, птицы, доселе весело чирикавшие тут и там, куда-то попрятались, замолчав, а сторожевые собаки, посаженные на цепи, спрятались от прямых солнечных лучей под кустами, где они лежали, тяжело дыша и высунув языки. Собаке Ленских повезло больше: сторожем она никогда не была, а своё компаньонское предназначение весело реализовывала под крышей дома и освежающим ветерком от вентилятора. — Подуй на меня тоже, — откусывая яблоко, промямлил Онегин, распластавшись на диване и драматично заломив одну руку за голову. Вова сидел на полу, облокотившись о диван, рядом с ним же на спине лежала и его верная шерстяная подруга, жизнь которой юноша отчаянно пытался скрасить, направив на неё поток вентилятора. — Ты можешь обмахиваться газетой, — беззлобно произнёс Ленский. — А собаченька моя не может, у неё лапоньки… — Мне иногда кажется, что ты свою собаку любишь больше, чем меня, — закатил глаза Женя, наблюдая за тем, как Вова возится со своим питомцем. — Если я сейчас тебя также потискаю, это плохо закончится! — подметил Ленский, оценивая то, насколько им и так жарко, без прикосновений. — Тоже верно, — цокнул языком Онегин. Следующие десять минут они провели в умиротворённом молчании, нарушаемом лишь хрустом ворованных яблок: Женя обмахивался газетой, Вова направлял поток воздуха из вентилятора на собаку. — Слушай, у меня к тебе деловое предложение, — чуть приподнялся на локте Евгений, посмотрев на притихшего Вову и убедившись, что он там живой, продолжил. — Пойдём купаться? — Купаться? — переспросил, видимо, решив, что он ослышался, Вова. — Купаться. Прям по-настоящему. В речке. Долго уговаривать Ленского не пришлось: убедившись по тону, что Евгений абсолютно серьёзен, юноша мгновенно подскочил (а вслед за ним и собака, весело и с искрой надежды заглядывающая в глаза своему хозяину) и тут же направился на второй этаж к своим родителям, также изнемогающим от жары, чтобы объявить им о том, что они с Онегиным идут на речку. Женю, несмотря на то, что именно он был инициатором, поднять с дивана оказалось неприлично сложно, но Вова справился. Уже через несколько минут юноши переоделись в плавки и в сопровождении (неожиданно задорно для умаявшейся на жаре) подпрыгивающей на ходу собаки направлялись прямо к спасительной реке. Около воды было намного оживлённее, чем в самой деревне, пустевшей в послеобеденное время: здесь собрались и компании подростков, и семьи с детьми, и люди, приехавшие «на шашлыки», и «позагорать». — Чёрт, — поправив солнцезащитные очки, разочарованно цокнул языком Евгений, осматривая столпотворение, к которому они подошли. — Не переживай! — подмигнув Жене, Вова как бы невзначай ухватился за его ладонь, уверенно направляясь куда-то в сторону, вверх по течению реки. — Я знаю одно отличное место, которое всегда пустует. Пойдём скорее! Следующие десять минут юноши шли по узенькой тропинке, пробираясь сквозь кусты, изредка подхлёстывающие их ветками; между их ног путалась ошалело-радостная собака Ленского, то и дело подпрыгивающая и закидывающая передние лапы на бёдра спутников. — Пришли! — торжественно провозгласил Вова, выбегая на небольшой песчаный пляжик, окружённый со всех сторон кустами и деревьями. Даже водорослей (которые жутко не любил Евгений) здесь не было: песок или галька на глубине — одним словом, красота! Ленский торопливо скинул свои кеды и футболку: юноше не терпелось войти, нет, вбежать в воду. Собака прыгала и изредка негромко лаяла вокруг своего хозяина, периодически перебегая к Жене, заглядывая к нему в глаза и будто спрашивая «а ты-то чего стоишь?» Наконец, эти двое — собака и человек, которые будто были созданы друг для друга, — с разбегу врезались в поток воды, жутко брызгаясь и радостно что-то крича. — Жень, не тормози! — смеясь, позвал его Ленский и, кажется, хотел сказать что-то ещё, но был прерван собакой, закинувшей лапы на его плечи и повалившей прямо в воду. Евгений фыркнул, наблюдая за этой картиной, а сам подумал: «Нет, они не просто созданы друг для друга, эти двое созданы по образу и подобию друг друга. Правду же говорят, что домашние животные похожи на своих хозяев». Размышления Онегина, чинно снимавшего шорты и аккуратно складывавшего их рядом с комком, являвшимся, кажется, футболкой Ленского, были вероломно прерваны неожиданно холодными брызгами воды, окатившими всю его спину, и хохотом позади. — Если ты думаешь, что ты бессмертный, то ты сильно ошибаешься! — процедил Евгений, закатив глаза и повернувшись в сторону покатывавшегося по смеху Вовы. — Ну, а ты чего там застрял-то? Ты, конечно, очень красивый, — авторитетно заявил Ленский, с интересом рассматривая мокрую футболку на Онегине. — Но я тебя уже заждался! — Да иду я, иду, — деланно недовольно пробурчал Женя, стараясь скрыть улыбку. Вода оказалась действительно несколько прохладной (хотя так могло ему только почудиться из-за жаркого воздуха), и то, как Вова сумел так вбежать в реку и теперь болтаться на глубине, где ему было почти по ключицы, Онегин не совсем понимал. Впрочем, много чего он в этом юноше не понимал, а так ведь и интереснее: несмотря на то, что Евгений был уверен в том, что Ленский для него — открытая книга, каждый день этот мальчик выдавал всё новые и новые загадки, превращаясь в один сплошной ребус, только показавшийся на первый взгляд простым. Женя был вынужден признаться: этот ребус он хочет разгадывать всю свою ближайшую жизнь. — И это всё? — приподняв одну бровь, фыркнул Вова. — Не торопи события, — сложив руки на груди, Онегин с крайне сосредоточенным видом через свои чёрные очки всматривался в линию горизонта, стоя по щиколотку в воде. — А если потороплю? — загадочно улыбнувшись, Вова начал потихоньку приближаться, а Жене. — Ты не хочешь знать, — флегматично ответил тот, но всё же напрягся, пусть виду и не подал. — Хочу! — Ты пожалеешь! Последняя фраза, сказанная Онегиным, самым что ни на есть буквальным образом потонула во всплеске воды. Итак, Женю второй раз за день обдало целым фонтаном брызг, на этот раз втройне более сильным. Оставит ли он это безнаказанным? Да ни в жизни! Стоять и отмокать по щиколотку в воде было уже бесполезно: теперь он мокрый с головы до ног, поэтому ринуться за смеющимся Ленским ему ничего более не могло помешать. Бегать в воде, впрочем, оказалось чуть сложнее, чем Женя предполагал. — Ты за это поплатишься! — заявил он зловеще (как считал сам Женя, однако для Вовы это был голос злодея из мультика). Бегать в воде сложно, а плавать — самое то, тем более, что Онегин занимался этим почти профессионально последние три года своей жизни. Так и продолжалась их совершенно анекдотичная погоня: Вова бегал, Женя плавал за ним — пару минут, пока верная собака, почуяв, что на неприкосновенность её хозяина покушаются, решила вмешаться. Под шумок доплыв до Онегина, верная подруга, не долго думая, решила, видимо, утопить обидчика: закинув лапы на юношеские плечи, самоед навалился на него всем своим немалым весом, параллельно гордо смотря на своего хозяина и тыкаясь носом в макушку Жени, никак не ожидавшего такого поворота событий. — Это нечестно! — выдохнул Евгений, отплёвываясь от воды и встряхивая насквозь мокрыми кудрями. — Что это за тяжёлая артиллерия?! Вова не выдержал и всё-таки расхохотался, отпуская ладонь Жени, которую он ухватил, искренне стараясь помочь тому всплыть (что он и так сделал бы без проблем, благо стояли они по пояс в воде). Онегин закатил глаза, ухмыльнулся, посмотрев на Ленского сверху-вниз, и как бы невзначай подтолкнул его, лишая равновесия. Спустя четверть часа они втроём — Женя, Вова, подшучивавшие и переговаривавшиеся, и собака — лежали на травке, все мокрые до нитки, нырнувшие по нескольку раз, наглотавшиеся речной воды и потрясающе счастливые. Мало того, что им удалось избавиться от жары — сейчас, лёжа на траве и рассматривая проплывающие над ними облака, оба юноши забыли обо всех тревогах, житейских трудностях и том, что совсем скоро кончится эта беззаботная пора — лето, — и снова начнётся осень: холода, дожди, учёба. Сейчас для них перестало существовать всё, кроме журчащей реки, шелестящего леса, обступавшего их пляжик, бесконечно высокого неба, пушистой собаки под боком и друг друга. Сейчас для них перестало существовать всё, кроме их абсолютного счастья.

***

Вечерело. Жара давно спала, и облака все будто растворились, оставив только чистое, прозрачное голубое небо, которое постепенно становилось всё темнее и темнее. Начинали проглядывать звёздочки, а полумесяц уже венчал небесный купол. С улицы доносился стрекот сверчков. — Мальчики, вы арбуз будете? — постучавшись, в комнату сына, располагавшуюся на втором этаже, заглянула Елизавета Семёновна Ленская. — Мы попозже, — переглянувшись с Женей, улыбнулся своей маме Вова. — Спасибо. — Да не за что! — женщина рассмеялась, с умилённой улыбкой оглядывая юношей, сидевших на краешке кровати с каким-то тёмным чехлом в руках. — Когда попробуете — тогда и благодарить будете. А арбуз-то вкусный, сочный, прямо во рту тает! Астраханский! — со знанием дела кивнула она. — Ну, ладно, мальчики, развлекайтесь, не буду вас отвлекать. В последний раз тепло улыбнувшись юношам, Елизавета Семёновна скрылась в дверном проёме, прикрыв за собой чуть скрипнувшую дверь. — Хорошая она у тебя, — мягко улыбнулся Женя, смотря в какую-то неопределённую точку на уровне плинтуса. — Ага, — протянул Вова, потягиваясь и также расплываясь в улыбке. — Ай, чёрт! Вообще-то комната младшего члена семьи Ленских находилась не совсем на втором этаже: это был скорее чердак, переоборудованный под комнату, поэтому потолки здесь были низкими и косыми. Вова с родителями приезжал по-настоящему жить, а не гостить в деревню, на самом деле, не так часто, только летом на пару недель — в остальное же время здесь жили родители Елизаветы Семёновны. Наверное, именно поэтому юноша всё никак не мог привыкнуть к тому, что так смело размахиваться руками здесь нельзя. Вот и сейчас: потягиваясь, со всего размаха влетел тыльной стороной ладони в балку. — Осторожно ты, — Женя утешительно погладил Вову по коленке. — Это я тут должен в три погибели сворачиваться, а тебе-то с твоим ростом должно быть вообще… Ленский перебил его, фыркнув: — Опять ты за своё! — Да нет же! Я забочусь тут о тебе, пытаюсь, во всяком случае, — выдохнул Онегин. Прищурившись, Владимир посмотрел своему парню в глаза и рассмеялся, неловко обнимая его за плечи. — Ладно, попытка заботы засчитана! — Вот и отлично, — успокоенно улыбнулся Женя. Отстраняясь, Вова вернулся к тому самому чехлу, который они с Евгением рассматривали до этого: — Ладно, продолжим. Короче, это бинокль. Старый, конечно, но рабочий, на этот счёт можешь не беспокоиться. И в него можно смотреть на звёзды… — Правда? — Женя вдруг резко оживился, весь подался вперёд, наклоняясь поближе к биноклю, спрятанному в неприглядный чехол. — И вот прям сильно будет увеличивать? — Ну, не так, как телескоп, конечно… — Вова смутился такой неожиданно бурной реакцией Евгения. — Но увеличивает хорошо, заметно круче по сравнению с обычными, невооружёнными наблюдениями! — Круто! — только и смог выдохнуть Женя, улыбаясь во все тридцать два и откидываясь на кровати. — Знаешь, я всё детство так астрономией интересовался. И так мечтал понаблюдать за звёздами, а возможность всё никак не появлялась: папа был постоянно занят работой, весь в разъездах, ты знаешь… А центр Петербурга — совсем не место для наблюдений, там максимум Луну и Полярную звезду найдёшь, весь город-то в иллюминации. То ли дело деревня! Женя Онегин вообще-то всегда вёл себя расслабленно, вальяжно даже, да и говорил также: спокойно, размеренно, чётко, по делу. Сейчас же он пылко тараторил, смотря горящими глазами прямо в глаза Вовы Ленского, который с приоткрытым ртом ловил каждое его слово. — Мы же сможем пойти понаблюдать? — вдруг будто бы очнулся Евгений, обеспокоенно переведя взгляд с бинокля на Владимира. В его глазах чётко читалось то, что вот-вот осуществится его давняя мечта. — Да хоть сейчас, — прищурился, улыбаясь, Вова. — Правда? — в голосе Онегина читалось что-то, будто он не до конца может поверить в происходящее. — Чистейшая! — Ленский подскочил с кровати, вешая бинокль на шею, и протянул руку Евгению, помогая подниматься. — У меня здесь есть выход на крышу. Уже через минуту (минуту пыхтения, тихих ругательств и хихиканья) оба юноши с грехом пополам выбрались прямо на крышу, покрытую железом, ещё тёплым — не остывшим после сегодняшего солнцепёка. Осторожно пройдясь по покатому склону, Вова и Женя уселись, прижимаясь плечом к плечу. Онегин трепетно снимал защитные крышки с линз бинокля, мягко улыбающийся Ленский из-под чуть прикрытых век переводил взгляд со звёздного неба на юношу. — Смотри, — Женя указал рукой на небо. — Видишь три очень яркие звезды? Ленский активно кивнул. — Это летний треугольник: Денеб, Вега, Альтаир. Та звезда, которая левее — Денеб — переходит в созвездие лебедя, — Онегин активно чертил в воздухе очертания контура крестообразного созвездия. — Вижу! — воодушевлённо закивал Вова. — Супер, — Женя улыбнулся, отрываясь от бинокля и переводя взгляд на юношу. — Небо сегодня такое чистое, нам очень повезло. Он вновь приложился к биноклю, медленно поворачиваясь и что-то тихо шепча себе под нос. Владимиру же нравилось наблюдать за звёздами и просто так, без сложных названий и мудрёных созвездий. Он откинулся и лёг на поверхность крыши, заложив руки за голову. Космос тянул его к себе, увлекал, завораживал, как, пожалуй, и любого человека, но для пылкой души поэта он всё же был немного другим: от взгляда в эту бездну, разверзнувшуюся над ними, у Вовы одновременно перехватывало дыхание и сердце пропускало удар, а затем начинало колотиться быстро-быстро, и кровь приливала к щекам, и через всё тело его будто бы проходил электрический импульс. В голове поэта рождались стихи. Вова принял своё прежнее положение, достал телефон, открыл заметки и принялся быстро, сбивчиво, то и дело останавливаясь, стирая строчку за строчкой, переписывая, вновь стирая, писать… А в одну секунду что-то щёлкнуло, связь с космосом прервалась, вдохновение исчезло. Ленский вздохнул, но, про себя перечитав написанное, остался доволен. Немного подредактировать, и можно будет прочитать Жене. — У всех в детстве была фаза бешеного интереса к какой-то науке, — вдруг озвучил свою мысль Вова, немного расслабляя колени, притянутые к груди, и почти вытягивая ноги. Оторвавшись от бинокля, Женя недоуменно посмотрел на него. — Ну, знаешь, там космос, Египет… Я вот динозаврами увлекался! — фыркнул Ленский, а за ним засмеялся и Онегин. — Я тебе как-нибудь покажу мою коллекцию. — Я буду очень ждать, — искренне заверил его улыбающийся Женя. — Слушай, — спустя небольшую паузу, вновь заговорил Вова. — А зодиак сейчас какой-нибудь можно увидеть? — Да хоть пять! — Онегин уверенно сделал жест рукой. — Ты вот у нас кто? — Скорпион. — Смотри, — Евгений наклонился совсем близко к юноше, одной рукой приобнимая его за плечо, а другой указывая направление. — Видишь ярко-красную звезду? Это Антарес — самая середина Скорпиона. Прочерти мысленно черту чуть наверх, здесь он уходит в «лапки» — три ярких отрезка. Если наоборот вниз спуститься, то увидишь длинный хвост с жалом, но он уже почти весь за горизонтом… — Как здорово! — Вова весь будто вспыхнул изнутри, на дне его зрачков, казалось, загорелись яркие искорки. — Это всё так интересно, и так смешно пытаться разглядеть в отдельных звёздах целые символы… представляешь, а ведь кто-то когда-то смотрел на то же самое небо, что и мы, видел те же самые звёзды и придумывал созвездия! — Созвездие Стрельца выглядит, как чайник, так что с чувством юмора у этого человека было отлично, — улыбнулся Женя, подперев одну щёку ладонью, рассматривал то, как говорит Вова. Как вздрагивает каждая его кудряшка, как распахнуты его глаза, как активно он жестикулирует, когда тема разговора особенно волнует и трогает его. — Дух захватывает, насколько давно существуют эти звёзды, насколько они старше нас с тобой, да и вообще всех людей, вместе взятых! Ведь на эти же звёзды смотрели и Шиллер, и Кант… — Ленский выдохнул и вновь взглянул в бесконечную глубину, провалившуюся над ними. Отовсюду доносился мерный скрип сверчков. Гулко шумели яблони, окружавшие этот маленький деревянный домик, на крыше которого сидели два юноши. Тишина, даже ветер замер. — Я люблю тебя, — вдруг сказал Женя. Сказал так просто, так непринуждённо, будто это что-то само собой разумеющееся, будто иначе и быть в принципе не может. А Вова от этих слов вздрогнул, как вздрагивают, когда слышат гром. И по спине побежали мурашки тоже точь-в-точь такие же. И сердце замерло на мгновение. — Я тебя люблю, — эхом отозвался он, смотря прямо в глаза тепло улыбающегося Жени. — Я очень сильно тебя люблю! — пылко прошептал Вова, находя левой рукой чужую ладонь и переплетая свои пальцы с жениными. Онегин склонился к нему, свободной ладонью бережно касаясь алеющей щеки Владимира, прикрыл глаза и нежно, как в первый раз, осторожно поцеловал его мягкие, чуть приоткрытые губы. Женя уже было медленно начал отстраняться, как Вова нагнал его, поймав ещё один поцелуй. Всё в мире вдруг перестало существовать: остались только два до смерти влюблённых юноши и бесконечная бездна над их головами. Единственные, кто видел этот поцелуй — звёзды. Единственные, кто видел самые искренние чувства — звёзды.