Идеальная система

— Э-эмма? — Хэй, парень! — Привет! Привет, — замолкает он. — Как дела? Какие новости? — Как у меня дела? З-знаешь, теперь получше, да. А новости… Я даже не знаю, с чего начать, — напряженно посмеивается он. — Тут столько всего произошло за все это время. П-просто, просто иногда все меняется так быстро, и я не успеваю… Я не успеваю. Слушай, я же прочитал твое письмо. — Ну как? Понравилось тебе? — Да я его выучил! Черновик. Я только потом понял. Отправлять нельзя. Можно только прочитать и удалить, чтобы без следов. Поэтому я выучил его наизусть. Ты была права. Ты так была права! Когда все это случилось… Пожар в заброшенном порту. Все горело. С-сильно… — Эй! Ты как там? — Н-нормально. Сейчас лучше. Ты написала, что начнется расследование. И оно началось. Они нашли Августа. Твой нож. Про пожар писали много, но про детали — ни слова. Я все узнавал от Грэма. Вообще, дело вел сэр Локсли, но Грэм… Короче, он приходил иногда ко мне. Сидел. Молчал. Я не знал, о чем с ним говорить. У нас с ним только одна точка п-пересечения. И поэтому он рассказывал про тебя. Или спрашивал. Но я ничего не говорил в ответ. Потому что ты написала мне залечь на дно. Притаиться. Меньше говорить, чтобы меньше врать. Меня допрашивали дважды. Тогда, в-в-в первый раз, с-с-разу после… Из-звини, я з-заикаюсь… — прикрыл он рот рукой. — Ничего! Это ничего. Я тут, никуда не тороплюсь. Ты не волнуйся. — Они узнали про ту смс, что я тебе отправил. Там были координаты. Те с-самые. Где потом все сгорело. Но я был готов, потому что ты это п-предвидела, ты написала. И тогда я соврал. Так, как ты меня учила, я врал хорошо, лучше всех, ты бы слышала, я был молодцом! — Ты и правда молодец! — Я п-просто представил, что так было бы правда. Это укладывалось в линию нашего общего поведения. Мы с-собрались с тобой играть. Но ты не появилась. И тогда я написал тебе, куда приходить. Ты не п-поверишь, — смеется он, всхлипывая, — там и правда есть такие координаты. Какая-то степь. И камни. Я соврал всего один раз. П-потом мне задавали еще вопросы, Робин был таким другим, я не знал, что он может таким быть. Тетя обеспечила мне алиби. Так и сказала: да он на своем чердаке торчал как всегда. Да. Эмма, тут столько всего было. К нам приходили две женщины, с ними тоже говорили, их тоже оп-прашивали, и одна из них, Грэм назвал ее истеричной дамой, она сильно плакала, она так плакала, что все пришлось остановить, и стали звать врачей. А другая в это время сбежала и нашла офис Реджины. Грэм назвал ее рыжей бестией. Бестия, сказал он, потому что специально ждала момента, когда первая разрыдается. А рыжая, потому что, ну, рыжая. Рыжая бестия нашла офис Реджины, и как она только его нашла, я не понимаю, это такие закоулки, в общем, она пыталась вломиться в офис Реджины и кричала, что не верит никому, и что Реджина на самом деле там, просто она закрылась и не хочет никого видеть. Грэм смеялся, когда про это говорил. — Серьезно? — Он пьет. Я понял потом. Я бы выпил сам, но м-мне еще не продают. — С этим ты всегда успеешь. — Да! — посмеивается он. — Да, — выдыхает. — Успею. Ты велела мне ждать момента. Но ты не написала когда. Я залег на дно: ни с кем особо не общался, но это и не трудно было вообще-то — ни с кем не говорить. Ждал. Слушал. Вот это было тяжело. Но сложнее всего было тогда, когда… Мне захотелось рассказать обо всем только один раз. Только один. Они сказали, что ты главная п-подозреваемая, Эмма. Что это ты виновата в смерти Реджины. Вот. Тогда. — И что же ты? — Я просто п-повторял твое письмо. Наизусть. Ведь у тебя был план. Ты знала, что делать, да? Ты всегда знала. К-как давно? — Я не знаю, парень! Ну честно, не знаю я. — Поэтому я просто ждал, повторяя написанное тобой. Нужный момент, чтобы рвануть. Там, когда это все происходило, когда ты с-спасала Реджину, я не мог за всем уследить. Ты такая быстрая, Эмма, ты быстрее всех, черт! Но я не мог не заметить писем, что ты отправляла. Т-ты же писала письма? Я не видел текста, ты делала это быстро. Но кое-что успел запомнить. Цифры. Даты. И еще ты долго думала, как п-подписаться. Каждый раз что-то другое. «Дорогие Мари и Дэйв, я не знаю, какое вступление нужно делать в письмах, а времени на изучение стиля и приветствий у меня не так много. Поэтому напишу, как считаю нужным. Мари, ты объяснила мне как-то, что воображение — это попытка. Смелое предположение. Дерзость. Я очень хочу верить, что я смогла это сделать. Вообразить. Помечтать. Попытаться. Посметь. Дэйв, я нашла эту кнопку остановки реальности, сумела ее нажать. Остановиться и понять, хотя я мчусь сейчас на таких скоростях, что мотоцикл — это просто шалости. Я знаю, как важно иметь свое место. Для остановок. Понятия не имею, к кому я еще могу обратиться, но вы — первые, кто появился в моем сознании, когда мы с Реджиной перебирали безопасные для меня места. И почему-то у меня есть ощущение, что я могу просить вас о следующем. Двадцать восемь, аллея Хенрика-Мана с немецким акцентом, Потсдам под Берлином, где зеленый парк. Учитывая мою изначальную мотивацию «сбежать и найти» и полученное умение доверять нужным людям, я вывожу простой логический вывод и прошу вас только об одном: сохранить тело, которое вы там найдете. Если вы его найдете. Знаю, у вас ко мне свои ожидания, и тело в розыске — точно не то, что в них входит. Но я в бегах, и бежать мне пока что некуда. Дела такие, что все мои безопасные места кончились. Все, что я прошу — сохраните его, пока я не приду в сознание. В подвал там положите, или в тенёк, пока парень не принесет ключ. А потом — не буду доставлять вам больше хлопот. Обещаю. Сапожник с сапогами». — Дда, я знаю, некоторые письма ты отправляла сразу, Эмма. А какие-то отложила. Они потом отправились. Ты дала мне время, да? Я только сейчас это понял. Мне п-правда надо было немного времени. Тут такое было, ты просто не представляешь… Все так быстро происходит. Теперь уже никому нет дела до пожара в том порту. Больше нет допросов и поисков твоих следов. Все ищут Голда. «Доброго времени суток, Мистер Голд. Вам пишут из ада. Прямо сейчас умирает дорогой мне человек. Я теряю ее, но не сдаюсь. Мне кажется это вечным, и в то же время я боюсь, что могу лишиться ее в любую секунду. Вам повезло, что моя когнитивная эмпатия не отключена, и с одной стороны я вас понимаю. Так долго жить с мыслью, что ее сейчас не станет. Но все же верить, что у тебя получится ее спасти. Изо всех сил стараться. Сделать все возможное. Выложиться буквально на полную, отключая себя часть за частью, разрывая себя на куски. Да, с одной стороны я вас понимаю. А с другой стороны у меня есть для вас цитата: «Мистер Голд. Чтоб ему сейчас споткнуться. И сдохнуть заодно». Конец цитаты. Довольно светской болтовни. Перейдем к делу. Я смогла сделать то, что вы так страстно желали получить уже много лет. Копирование личности. Ментальное извлечение. Прорыв в когнитивной инженерии. Мэрлин назвал это откровением по обоюдному согласию. Ведь он вам уже это рассказывал, верно? Вы уже все знали на тот момент, но лично я считаю, вы труханули. Вы испугались, что не потянете. Вы бросили поиски этого места не только потому, что Мелисса прикрыла дело. Вы испугались, что когда найдете, вам придется пробовать самому. Зачем, да? Если за вас все вечно делают другие. В общем, сейчас ваши прошлые мотивы меня не так сильно интересуют. Поговорим про ваши новые установки. Мы смоделируем это прямо сейчас: ваше будущее. Так вот, мы тут за вас все протестировали. Интересны детали? Модель шлемов, схема подключения, алгоритм, все подводные камни, с которыми мне пришлось столкнуться. Я это сделала! Мы на финишной прямой. Но заключим, для начала, сделку. И это не вопрос, как вы понимаете, это ультимативный договор. Во-первых, вы заплатите Шляпнику. Скажем так, половину от того, за сколько он продал бы все свои шляпки, все свои прелести. Пусть он хорошо подумает. Не давите на него. Я слежу за вами, ясно? Передайте ему привет от Мэрлина вместе с чеком. Во-вторых, пекинскому «Гуминвонгу» вы должны перевести двадцать процентов от общей стоимости договора. Для ускорения процесса. Какого договора, интересно вам? Да, кстати, мы заключили под вашим именем договор. Если вы вдруг ощутите раздражение от того, что кто-то воспользовался вашим именем, вашей личностью без вашего ведома и воли, то вот вам команда: мистер Голд, отключить эмоции да поживее! Команда ясна? Считайте, что мы квиты в этом. И, да, не пытайтесь расторгнуть договор. Для вашего же эмоционального спокойствия я не стала бы перечитывать штрафы за расторжение и не привлекала бы лишнее внимание всяческих служб. Больше вас никто прикрывать не станет. Позже узнаете, почему. Терпение, читайте внимательно следующий пункт. В-третьих, вы выкрадите рюкзак Генри и вложите туда определенную сумму. Сколько бы вы дали своему сыну, если бы он отправился поплавать с аквалангом на Пхукете или покататься на лыжах на Эльбрусе? Вот приблизительно столько, плюс к этому добавьте стоимость мотоцикла. Только не спортивного, но и не чоппера. Обычный, скромный, для новичка. Деньги — наличкой. И вложите туда записку. Без подписи. Слова я отправлю позже, как и все, что обещала с нашей стороны. Чтобы у вас не возникло соблазна найти еще какую-нибудь марионетку или испортить нам планы, я предоставлю вам такие же условия, в каких мы находимся сейчас. Скажем, вы будете находиться в ситуации умеренной неопределенности. У вас не будет времени. Почти что вообще. Сутки. Сутки на расплату по старым долгам и на сборы мобильной лаборатории. Почему мобильной? Потому что через сутки на вас будет объявлена охота. Кстати, отсчет времени пошел, как только вы начали читать письмо. Я буду присылать вам сообщение каждые пять минут, чтобы вы помнили, как дорого время. Вам пригодится этот навык. Что ж, мистер Голд, я надеюсь, это письмо найдет вас в трезвом уме и твердой памяти, ведь эти ресурсы скоро вам очень сильно пригодятся. Не заблудитесь. Никогда не ваша, Эмма Свон». — Эмма, все вдруг с-стали искать мистера Голда! Это стало задачей номер один для всех управлений. Мисс Финниган сама ведет расследование. Но никто не знает, где он. «Мелисса. Мисс Финниган. Знаешь, давай отложим разговоры про долг служащих перед обществом или про стоимость тщеславия. Я задолжала тебе пару последних отчетов. Ты мне — одно нераскрытое дело. Отложим разговоры про то, какое из двух зол злее. У нас на это нет времени… …У нас нет времени, и только потому, что вы, мисс Финниган, дали мне когда-то шанс, я даю вам второй. Дела нужно доводить до конца, особенно если вы не доделали чего-то в своих личных интересах. Вы знаете, что случилось с Нимуэ? Я теперь знаю. Передаю вам приложением кусок диалога из достоверного источника… …Я верю, ты доведешь теперь это до конца. Мы обе с тобой знаем, какой Голд жучара, и как он все мог припрятать. Но ты найдешь следы преступления. Мы не должны терять человечности. Ведь иначе зачем все наше управление? Поэтому, Мелисса… …Мисс Финниган, расследование по делу Нимуэ должно начаться сегодня же. Мы не про расстрел в лаборатории, ведь с этим уже все ясно. Если вы прочтете приложенный отчет внимательно, то поймете точно, кто стрелял. Не будем выдавать вам мотива, это вы вытрясете из Голда самостоятельно. И времени у вас не так много. Копия отчета улетит во все СМИ, если дело не будет начато в срок. Удачи! Чип и Дейл» — Но это еще не все, Эмма. Вчера, ты п-просто не поверишь, я наконец нашел свой рюкзак. Там просто немерено бабла! Он весь забит и такой тяжелый теперь! Откуда эти деньги? Я не смог досчитать. Но в кармане я нашел записку. Только ты могла ее написать. Только ты… Как ты в-все это сделала? «Вот тебе минимальные очки, чтоб дотянуть до первой базы. Пора в путь, парень, чтобы начать освободительное движение. Во имя баланса и равновесия. Не бойся передряг. Все страшное — позади». — Как ты это с-сделала? Заранее? Когда? — Хватит тебе уже. Ничего я тебе не скажу. — Ты написала, что все страшное — позади. Но я боялся все время, я и сейчас боюсь. А что, если мы все сделали неправильно? Что, если Реджина умерла зря? Что, если надо было везти ее в больницу и не давать тебе протыкать себе шею! Вдруг это неправда? Я боюсь, что ничего не выйдет, что я за-за-забыл доступ в бункер, что у меня г-г-голос был не мой, когда я произносил твое имя, и он не подойдет, или что в самый нужный момент я забуду главный пароль. Я все время боялся, что что-нибудь случится с моими пальцами, понимаешь: что, если палец оторвет? А какой? Я забыл, какой палец прикладывал, я совсем забыл, я был так испуган. Вы лежали там обе и не двигались. Ты наврала мне, ты не пошла за мной, ты там осталась и с-сгорела! Реджина умерла, Эмма! Я видел сам, но ты велела мне верить, что все получится, но если мой палец оторвется или я получу ожог, то ничего не выйдет. Я ношу с собой медицинский лед и пластиковый контейнер. Большой! На все десять пальцев! — Генри. — Да? — Почему ты кричишь? — Извини, — резко вдыхает он пару раз. Добавляет тише: — Знаешь, ты меня однажды спросила, что такого прикольного в диалоговом модуле, с которым я выиграл олимпиаду в Токио. Я же не знал тогда, что выиграю. И не знал, что меня потом примут в Гарвардский универ без вступительных и пригласят в самый лучший научный центр Бостона, чтобы заниматься там тем, чем я всю жизнь мечтал. Просто, это было классно само по себе. Они сказали, что моя работа подходит под их концепцию. Мой диалоговый модуль мог не только пройти тест Тьюринга, но и скопировать стиль собеседника. Когда в-второй судья приступил, то он как будто, как будто говорил с первым судьей. Вот это было прикольно, да! Вот это было прикольно. Я дал его тебе тогда. На перемене. — Зачем? — Затем, чтобы сохранить твой стиль, Эмма. — Но зачем, Генри? — П-потому что мне кажется, что я с-схожу с ума. Мне не с кем поговорить обо всем, что случилось. Я слишком долго ждал этого подходящего момента. Я зря удалил письмо. Теперь у меня н-ничегошеньки нет. А как же электронный ящик? Не мог же я сам его создать? Или все-таки создал? Просто потому что не смог смириться с тем, что тебя больше нет. Но я нашел рюкзак, набитый деньгами, с твоей запиской. Только ты могла так написать. А сегодня я получил с-странное сообщение от Мари. Она написала, что сапогам нужен сапожник. Я ничего не понял, честно! Но знаю, что время пришло. Мне надо уезжать из города, из страны. Я сохранил твой стиль и включил диалоговый модуль, хотя клялся себе, что больше никогда в жизни не буду им пользоваться. Да мне и нельзя. Просто скажи мне, скажи что-нибудь… — Ну, что тебе сказать? — Что-нибудь важное. Как ты обычно говоришь. — Ха! Ну ты даешь. Это что, тест Тьюринга? — Ччто? Нет… Что? — прорывается нервно смех. — Черт! Нет, конечно же, нет. — Генри, слушай. Если ты так сильно хочешь поговорить с Эммой, ведь так ты меня называешь, да? То тебе надо сделать так, как вы договорились с ней, понял меня? У вас есть план? Стратегия? Тактика? Ты помнишь ее письмо? Хватай свой рюкзак! Только не надорвись. Вперед! И пальцы свои береги, если они тебе так дороги. И не простудись. — Ладно, Эмма.

***

Выжила! Вот и славно, вот и неплохо начался день. Да в первый раз, что ли? Ха! Какая это категория? Что за методика борьбы со стрессом? Самоирония, точно. Диагностика не спасает: живот отвлекает голову. Еда, где она? Взгляд шарит по улице, приостанавливается на открытых дверях, на пустующих пока что столиках: даже в такое раннее воскресное утро есть парочка мест, куда можно завернуть. Но ноги ведут туда, где все знакомо и можно даже не выбирать: там все и так знают твои вкусы, не надо тратить время на разглядывание и долгие переговоры «а вот это у вас с чем?» Есть и еще одна причина, почему хочется именно туда, но про это лучше не думать. Не думать, не думать, не думать. Как мысли-то отключать? Ладно, эмоции. Да чтоб оно! — чаще шаги, почти на бег. Хлюпают кроссовки: придется хорошенько их постирать. Или выкинуть. Старая пара вроде еще живая, с этими можно и попрощаться. Одежда — колом, царапают края. Вот она, вот вывеска. «Ешь-пей-читай». Дверь распахивается с полупинка, и колокольчики энергично пляшут веселым звоном. — Привет! — встречает ее радостная улыбка. — Привет, Бэлль, — ответный взмах. — Ты рано сегодня, — быстро откладывает Бэлль книгу в сторону, подскакивая. — Тебе как всегда? — Как всегда, — упирается она руками в стойку. — Как всегда, мхм. Круассан с ветчиной для Дэйва… — шуршит приятно пакет на вынос. — Ага. — …Киш с курицей и грибами для Мари… — И яблочный пай. Вон тот кусок, побольше. — И протеиновый коктейль для тебя… Та-ак. Сегодня какой? — поднимает Бэлль на нее взгляд, задерживая на секунду на носу. — Овсянка, сыр, какао. — И как ты только это пьешь? Вкусно хотя бы? — Питательно. Надо энергию, — средней улыбки в ответ будет достаточно. — Ты с тренировки? — Нет. Я просто… просто гуляла. — Тебя не было вчера. — Ага, — поджимает она губы. — В серф-лагере занятия проводила? — Нет. Штормовое предупреждение, так что у нас пока перерыв, — бросает она быстрый взгляда на Бэлль и возвращается к витрине, хотя все уже вроде бы выбрано. Микроволновка греет. Вообще-то, дома есть и своя, и Бэлль это знает, ведь ей уже было сказано. Но Бэлль всегда греет. Тянет время. Будут другие личные вопросы, лучше ее отвлечь. — Читаешь что-то новенькое? — падает ее взгляд на книгу. — А. Это. Она не моя. Оставил кто-то, — кивает Бэлль в сторону книжного обменника, что занимает всю противоположную стену — главная достопримечательность этого места. — Думала, интересно. Но это не детектив. Документалка, смахивающая местами на художку. И она на английском. Глаза пробегаются по названию. И правда, на английском. Название отдается знакомо: категория, закладки или завернутые уголки страниц, строки, выделенные желтым — все это разом с одним названием. — Наверное, та женщина оставила, — достает Бэлль подогретое, принимается за коктейль, закидывая ингредиенты в блендер. Та женщина. У той женщины эта книга стояла бы на полке повыше, чтобы всегда можно было взять, не затрудняя себя поиском. Та женщина. — Какая та? Она знает, какая. Но ей надо привыкнуть, что это именно та женщина: другая, незнакомая. — Ну, знаешь, — отвлекается Бэлль от готовки на пару секунд. — Которая немного странная, — переходит она на заговорщический шепот, лукаво улыбаясь, — неприветливая. Суровая такая. Она же, кажется, с твоими работает. Во «втором шансе». — У Мари и Дэйва много коллег. — Которая обедает в одиночестве. Почти всегда заказывает стейк и салат. Или что-нибудь из морского меню. А в выходные… Блендер шумит. А в выходные может позволить себе бокал и сырную тарелку. Иногда — кусочек шоколада. Почитать что-нибудь — обязательно. Про маньяков и их стиль мышления. Или что-нибудь новенькое: когнитивная психология. Та женщина, которая скажет «нет, мне не нужна компания» одним только взглядом. А иногда она ничего не заказывает, кроме кофе, и этой малюсенькой чашечке не хватает места за столиком, заваленным бумагами по работе. В эти моменты она особенно сосредоточена и так прекрасна в этом своем увлечении. Больше не шумит блендер. — Так как тебе книга? — возвращается она обратно в это уютное кафе, где та женщина обедает почти каждый день и иногда в выходные. — Непривычно на английском, — морщится Бэлль. — Кстати, твое произношение теперь почти просто идеальное! — Спасибо, — первая искренняя улыбка. Этот французский ей нужен, как никогда. Иначе так и не получить долгожданных документов. — Но если надо доработать, то я всегда к твоим услугам, — смотрит на нее Бэлль чуть дольше, чем надо. — Спасибо, — короткая улыбка. — Слушай, а заверни еще два пончика. — Для Генри? Да, для Генри. Он, должно быть, весь вчерашний день места себе не находил. Черт! — Ладно, мне пора! — стаскивает она пакет со стойки, хватает свой протеиновый коктейль. — Пока, Бэлль. — Пока, Клэр! Бон апети! Дверные колокольчики звякают прощальное.

***

Клэр. Она почти привыкла. Она бы давно привыкла, если бы Мари не продолжала называть ее старым именем. — Э-эмма… — сладко потягивается Мари, медленно выползая из спальни в потрепанном синем халате, что явно ей не по размеру. У Дэйва стащила, — улыбается Эмма. — Завтрак, — четко встает пакет на стол. Ветровка летит на диван. Кроссовки снять скорее. Ей бы в душ, но сейчас к воде даже прикасаться не хочется. Только пресную, только внутрь. Стакан залпом. — Ммм, — тянет Мари, пытаясь засунуть все лицо в пакет. — Как я люблю, когда ты вот так вот приходишь с тренировки рано утром, — расплывается блаженная улыбка на ее лице. — Яблочный пай! — хлопает она в ладоши, но тут же оглядывается. — Блин! Дэйв же еще спит. Эмма посмеивается, ставит чайник, чашки для них. Еще один стакан воды для себя. — Ты опять, — усаживается она напротив, локти на стол. — Что опять? — вглядывается в нее Мари испытующе. — Ой, Эмма! У тебя что, нос, что ли, сгорел? Нос, щеки, и плечам досталось. — Сгорел. Нестрашно. Но ты опять назвала меня Эммой. — Да блин, — хватается Мари за голову. — Клэр, — шепчет она, заклиная себя. — Клэр-Клэр-Клэр. Когда я привыкну? — виновато спрашивает она, но тут же машет рукой. — Ладно. Все равно мы тут одни! — хватается она за вилку. Эмма наблюдает, улыбаясь. Так приятно сидеть и просто слушать это мирное жевание на фоне бурлящей воды. Чайник вскипел. — Погоди-ка! Эмма. А где ты была? Ты же не была на тренировке? Ты ведь дома не ночевала. Где тебя вчера весь день носило? — Просто гуляла. По своим делам, — благодарна Эмма тому, что чай можно наливать так медленно, как ей захочется. Да хоть по капле. — По делам? Да тебя же с пятницы не было, — разворачивается Мари, тянет Эмму за майку. — Тихо! Чашки. — Ты встретила кого-то? — прищуривается Мари, улыбаясь. — М? М? — пляшут ее брови. — Давай, говори! Ты же даже щетку бросила в раковине, прям на кухне. Так торопилась! Я, кстати, новую тебе поставила в ванную. Да и сотовый у тебя был отключен. С кем была? Кого встретила? — ерзает она на стуле. — Никого я не встретила. Встретила. — А вы как время провели? — отзеркалить вопрос, и нормально: с Мари работает всегда и безотказно. — А мы на пикник ходили, — энергично кивает Мари головой. — Очень классно было! Когда ты с нами пойдешь? Эмма опять смеется, мотая головой. Никогда. Ни-ко-гда. После того раза, когда она узнала, что зазывают на пикник не только ее одну… — Что делали? — прячет она ответ. — Ну, вина выпили, салат поели и макаруны, вот, в мяч играли. Вот это смешно было, — хихикает она, но резко смолкает, прикрывая рот ладошкой. Возвращается к пирогу, набивая рот, прячет взгляд. — Что такое? — хмурится Эмма. — Все нормально? Со всеми все хорошо? Как Генри? Дэйв? — Мы с Реджиной ходили, — пытается Мари звучать обыденно, но взгляд поднять не смеет. С Реджиной. Та женщина. Эмма теряется на пару секунд: ее опять выносит в океан. Но она возвращается. — Так это же здорово, — натягивает она улыбку. — Постой! Вот только как она… — трет она лоб. Это выходит из линии поведения. Несостыковка. Реджина никуда ни с кем не ходит. Долгие прогулки вдоль набережной, заплыть подальше в океан после короткого загорания, походы в лавку за деликатесами, работа, ну и еще «Ешь-пей-читай» для обедов — вот и все ее маршруты. — Что «только»? Как она «что»? Как она пошла с нами, ты хочешь сказать? Да? — округляются глаза Мари. — Вообще-то, у нас очень приятная компания, Эмма, — пытается она звучать обиженной, но дается ей это плохо. — И ходить на пикники — весело. Ты бы и сама в этом убедилась, если бы хоть раз с нами вышла. И вела себя Реджина ну просто как лапочка. Нет, ну кто бы мог подумать? Вопросы нам задавала, интересовалась всем, даже про наших родственников все расспросила! И про то, как мы время проводим. И про друзей. И в гости даже намекнула заскочить. — Серьезно? — хмурится Эмма. — Да я тебе клянусь! У Дэйва спроси. Она очень, ну просто очень общительной была, и я даже всего лишь три раза сарказм от нее услышала… — Мяч! — выныривает Эмма из раздумий, победно шлепая по коленке ладошкой. — Она играла в мяч. — Ну, волейбол, да. Двое на двое. Мы с Дэйвом, она с Генри. Только она так по мячу залепила, что Дэйв его головой поймал, — посмеивается она, но тут же давит смешок, принимая невозмутимый вид. — Так, это я Дэйву оставлю, — отодвигает она остатки пирога в сторонку. — И если бы не Генри со своим льдом, он до сих пор его с собой таскает, представь, то Дэйв бы точно вот с такой вот шишкой ходил, — широко расставила она пальцы, покачивая у головы. — Большая была бы шишка, — прикидывает Эмма, не поддаваясь улыбке. — Что? — считывает она подозрение в ее взгляде. — Ты опять эмоции отключала? Если бы. — Эмма. Эмма? — тянется к ней Мари. — Один раз, — смотрит на нее Эмма в упор. — Ненадолго. На дольше не работает. У меня теперь не получается. Так что все на месте, — быстро улыбается она, вскакивает с места, принимается за кофемашинку. Ей бы энергии перед сменой: ночка была так себе. — Как дела во «Втором шансе»? — перескакивает она на другую тему, меняя линию диалога. — Дак как же у нас там дела? — призадумывается Мари, вытаскивая из пакета киш. — Мистер Шульц, что после двух инсультов, весь в боевой готовности. Искусственные нейроны уже прижились. Генри говорит «как родненькие». А мы составили нашему мистеру Шульцу карту памяти, опросили его близких, семью, друзей, даже просто знакомых. Всех! И бывших коллег тоже. А Реджина придумала потрясающую штуку, Эмма! — загораются ее глаза. — Мы все думали, как бы привлечь самого пациента к процессу, чтобы он был максимально заинтересован и вовлечен, понимаешь? — энергично размахивает она руками. — Вот. И Реджина придумала для пациента, которого она все называет субъектом и никак иначе не желает… Субъекты ей все! Ну вот, это все не важно, — всплескивает Мари руками. — Она предложила использовать логику рассуждений мистера Шульца как общий алгоритм для схожих по семантике категорий. Чтобы переложить его на недостающие куски памяти. Раз она отвечает за мотивационную сопровождающую, то взялась за составление наводящих вопросов. И все бы хорошо… — склоняет Мари голову. — Да только она давай его допрашивать, будто он виноват во всех преступлениях мира. Мистера Шульца чуть третий инсульт не настиг. Ну, то есть начала-то она хорошо, но потом переключилась. Знаешь, этот ее тяжелый голос и холодный тон. И взгляд этот. — Знаю, — коротко кивает Эмма. Моргает. Прячет лицо за чашкой. Горячо и остро по обветренным губам. Она знает все. Все помнит. Все интонации, жесты, нотки, полутона. — Слушай, Эмма, вы все равно с ней когда-нибудь встретитесь… — ловит Мари ее настроение. — Нет. — Да ты живешь тут! — Я скоро перееду окончательно. Ремонт почти закончен. — Да чего там «закончен»? В твоей комнате даже обои не приклеены. — Нормально, нормально, — отставляет Эмма чашку. — Свет, вода, больше ничего не надо. Я скоро перееду, — отодвигается она от стола. — Да мы же работаем с ней вместе! — Так и хорошо. Пусть работает. Завалите ее работой. Только лишь бы она не думала про новости из Бостона, про самодиагностику и… — размахивает Эмма рукой. — Она до сих пор занимается самодиагносткой? — резко останавливается она. — Да откуда я знаю? Она запретила такие вопросы. — А кошмары? Больше не снятся ей? — Да вроде высыпается она, — пожимает Мари плечами. — Она же больше не под наблюдением. — И контрольные точки сходятся? — Да все у нее сходится! Как полностью сопоставила свои контрольные точки с тем досье, что ты ей оставила в ее же стиле, так она и успокоилась. Очень детальное досье. И контрольные точки ты сделала замечательные! Нет у нее никаких когнитивных искажений. Она даже больше не пытает нас вопросами про то вранье, что мы для нее придумали. Всего-то по три раза допросила каждого. Но, Эмма-а, — трясет Мари руками. — Это же малюсенький курортный городок. Вы все равно когда-нибудь столкнетесь рано или поздно. — Я уеду, — произносит Эмма, уверенно кивнув. — Когда? Куда? Зачем? Ты что? — Как только получу документы. Неважно. Просто уеду. — А как же ремонт? — опечаливается Мари. — Да не нужен мне этот ремонт на самом деле. И квартира эта. Генри давно пора жить одному. И перестать таскать этот лед. — Он переживал вчера… — Да знаю я, — хватается Эмма за лоб. — Черт! — Но мы сказали, что ничего с тобой не случится. И он поверил. Раз уж… — Спасибо, — выдыхает Эмма облегченно. — Раз уж ты умудрилась в бессознательном состоянии вспомнить команду, которую вообще не должна была знать, проснуться, выйти из охраняемого места, заранее обеспечив себе невидимость, и заказать доставку, — приподнимает она палец, — самой себя в другую страну под видом восковой фигуры высокой хрупкости, а потом пролежать там пару месяцев, то за день с тобой уж точно ничего не случится! Обе смеются: Эмма надрывно, покачивая головой, все еще самой себе не веря, Мари заливается, хлопая ее по руке. Да, не в первый раз над этим смеются. Сейчас им смешно, потому что уже не так тревожно, потому что теперь не надо каждый день вычитывать сводку новостей из Берлина: не проверяют ли там, не шмонают, не задают ли какие-нибудь незнакомые американские строгие агенты их бывшим коллегам странных вопросов? Нет. У американских строгих агентов свои проблемы — вся Америка на ушах: недалеко от Бостона нашелся наконец-то пропавший несколько месяцев назад миллиардер, филантроп, глава научного центра, да и вообще всеми уважаемый когда-то человек с большой буквы «Г». Мистера Голда нашли истощенным, но это не все. Раздвоение личности, помешательство, неясность ума — заголовки новостей. Все занимаются им и его туманным прошлым. Никому нет дела до того, куда делись Дэйв и Мари и почему это они переехали из Берлина в какой-то там неприметный городок во Францию. Почему же нет? — смеется Мари громче. Просто закинули вещи в машину одним прекрасным вечером, осторожно усадили на заднее сиденье глубоко спящую темноволосую подругу и уехали. Эмма придерживала Реджину все шестнадцать часов дороги. Рассталась с ней только здесь. — Спасибо, — произносит Эмма тихо. Это тоже — не в первый раз. И не в последний. — За что? — вопрошает Мари искренне. — За то, что Генри успокоили? Да не за что! — Я не про это, — улыбается Эмма. — Ты знаешь, за что. За все, что вы сделали. Для меня. Для нее. Для других. — Да, — беспечно машет Мари рукой. — Так было правильно. И даже весело. То, что мы делаем сейчас — верно. Но ты тему-то не переводи, — придвигается к ней Мари. — Ты про что? — считывает Эмма всю серьезность с ее лица. — Да вот про то, что ты тут все напридумывала только что. Вранье это все, — утверждает она. — В смысле? — подсаживается Эмма ближе, хмурясь. — Ну, вот это все: про отложить ремонт, бросить все свои сто тысяч работ и уехать, после всего, что было, это все какие-то ненужные сложности. И темы ты вечно переводишь, вопросы отзеркаливаешь. Думаешь, я ничего не замечаю? Все это только для того, чтоб не видеть простого. Это вранье самой себе. — Я не понимаю твоих абстракций. И не улавливаю переходов. Можно по-другому? — моргает Эмма, пытаясь переварить сказанное. — Тебе тут нравится. Мы тебе нравимся. Ну и что, что вместо пикников у нас домашние посиделки? Ты их ждешь все равно. И смеешься. И радуешься. Ты любишь свою работу, Эмма. И вторую тоже. Тебе не надо никуда уезжать. Клео бы так и сказала: хватит! Остановись. — Клео никогда не было. Ты же знаешь, — мотает Эмма головой. — Вы ведь ее сами и придумали. — Но она бы так и сказала тебе. Не нужно уезжать. И я тебе говорю. Вам надо просто познакомиться с ней, с Реджиной. И все! Заново, — таращится на нее Мари. — Заново? Как это заново? — Да просто… ну просто встретиться, — восклицает Мари. — Мы уже встретились, — вылетает из Эммы. — Она приходила. Губы подрагивают, и хочется произнести заветное «Эм Эс сто восемь, отключить эмоции». — Правда? — затихает Мари. — Когда? — Как раз перед вашим пикником. Ты забыла пакет на работе, — поджимает Эмма губы. Отводит взгляд. Силится, сжимая челюсти. — С вином. Мари забыла вино на работе. Вино и среднюю коробку макарун. Все это пришлось купить в обеденный перерыв в пятницу, потому что в субботу алкоголя нигде не найти, а они планировали сидеть на работе с мистером Шульцем до победного. Мари оставила пакет прямо под столом. — Ой, — хватается Мари за щеки. — А я думала, как оно все дома оказалось? Так это Реджина, что ли, принесла? Реджина принесла пакет: вино и среднюю упаковку макарун. Она знает, где живет Мари. Вместе с Дэйвом в маленьком, двухэтажном домике под номером шестнадцать, где иногда околачивается и Генри, судя по припаркованному там мотоциклу. Да, дом шестнадцать, проспект Коте Д’Аржан, Осгор, Франция. Там же, где теперь живет и она, только два квартала по диагонали влево от побережья. Она не может не знать их адреса. Они ведь работают вместе: не раз уже заходила. Сначала она стучала, но никто не открыл. Неудивительно, — приподнялась бровь. Музыка орала так, что с побережья можно было услышать. Что-то энергичное, хотя зачем, если такой громкостью можно и мертвого разбудить? Реджина стукнула еще раз, сильнее, но поняла, что лучше зайти самой. Но там не обнаружилось ни Дэйва, кого она первого обвинила в ужасном музыкальном вкусе, ни Мари. Оба они, простившись с Эммой и пожелав ей хорошего отдыха после смены, вскочили в машину пять минут назад и рванули на работу за пакетом. Который Реджина держала сейчас в руках, с удивлением наблюдая, как по квартире расхаживает женщина в белой майке и красных трусах. Чистит зубы на ходу. Собирает вещи, раскиданные на полу, скорее всего, ею же. Быстро, ловко, рассекая воздух, успевая чистить зубы при этом и умудряясь кивать головой в такт музыке. — Мисс? Мисс?! — выкрикнула Реджина, желая все-таки докричаться. Пакет можно было бы и так оставить, но кто она такая, кто тут расхаживает? Она ее тут никогда не видела. — Мисс! Эмма вздрогнула, застыв с щеткой во рту. Реджина. Перед ней Реджина. Настоящая, живая, удивленная Реджина. Стоит и смотрит на нее. Черт! И как давно? И что делать? Это ситуация умеренной неопределенности. Она справится! Бросить щетку в раковину, прямо в кухонную. Да уж, отличное начало! Отключить радио. Развернуться. Наткнуться на взгляд, полный ожидания, на приподнятые брови. — Да? — встала Эмма за стул, всем своим видом игнорируя факт отсутствия на себе штанов. — Вы хотели что-то? Вы к Дэйву или Мари? — Да. Я к ним, — шагнула Реджина, поглядывая по сторонам, но возвращаясь к незнакомке взглядом. — Они дома? — Нет. Они только что уехали. Вы разминулись. Передать им что-нибудь? — обхватили пальцы спинку стула. — Вы тут живете? — прищурилась Реджина. — Временно. У меня ремонт, — не моргая, ответила Эмма. — Они мне про вас ничего не говорили, — холодом отдавали слова. — Мне про вас тоже. — Ладно, — хмыкнула Реджина равнодушно. — Мари оставила пакет на работе. Куда его поставить? — шагнула она дальше. — На столе. Нет! На диване. А лучше на полу, — остановила Эмма ее движения. — Вы давно тут живете? — задержалась Реджина, прежде чем шагнуть обратно к выходу. — Вы зашли без стука? — Я стучала. Было не заперто. Вы не слышали? — Я отдыхала. После тяжелой работы. — Хорошего вам… отдыха… после работы, — скользнул по Эмме пустой взгляд напоследок. Реджина ушла, оставляя Эмму. — Она приходила. Мы виделись, — произносит Эмма. — Ты поэтому пропала? — доходит до Мари. — И щетку бросила. — Я… — вдыхает Эмма. — Я просто… Просто сбежала. Схватила одежду, что под руку попалась, натягивая трясущимися руками с такой силой, что трещало по швам, вскочила в кроссовки, выскочила на улицу, будто пытаясь догнать, нагнать, поспеть за тем, за чем уже не успеть. Не вернуть того, чего как бы и не было. Нырнула в вечернюю прохладу, быстрым шагом до конца проспекта, побежала, еще быстрее, глотая воздух. В одну реку дважды не войти. Не войти? Добралась до причала, взглядом наткнулась на вывеску, ворвалась в прокатную, вытаскивая кредитку. Яхту! На сутки. Самую дешевую. Эмма вышла в открытый океан. Солнце тонуло в темной воде. — Я просто решила пройтись на яхте, — отвечает она, потирая шею. — Вот и все. — Так ты на яхте каталась? — переспрашивает Мари. — Ночью в пятницу? Ночью в пятницу. Эмма уплыла так далеко, как могла, пока огни за спиной не пропали из виду в ночи пятницы. Утром в субботу. Днем в субботу. Вечером в субботу. Чертова суббота решила ее убить просто! — Эмма, что ты там делала? В океане? Что ты делала там целые сутки? — Ходила под парусом, — пожимает Эмма плечами, улыбаясь. — А что там еще можно делать? Кричать! Орать! Отключить эмоции! Я приказываю себе: отключить эмоции! Отключите эмоции, кто-нибудь, пожалуйста. Вырвать их, выкинуть, утопить. Кричать опять и опять, ждать, пока сработает, не дождаться и орать уже от злости. Испугаться, что с берега кто-то услышит. Уплыть еще дальше и кричать там, пока силы не кончатся, пока ночной воздух не застынет железом в легких. — Да, и еще я искупалась, — принимается она покусывать губы, отстраненно глядя в сторону. Нырнула в воду, прямо в одежде. Лежала там, пока все не намокло и не потянуло вниз. Но дурацкий инстинкт самосохранения теперь работает как часы, чтоб его! Пришлось вынырнуть. Яхту отнесло. Доплыть на булькающий звук волн о бортики. Забраться не с первой попытки. Снять мокрое под стук собственных зубов. Уснуть голышом на запасном парусе. — Купалась? Все это время? У тебя поэтому нос обгорел? — Я кепку дома забыла, — посмеивается Эмма, но тут же грустнеет. Эмма заблудилась. За ночь ее отнесло сильно, и непонятно, в какую сторону. — Так ты всю ночь там была! Ты не замерзла? Давай я тебе шоколад сделаю? Со сливками, — подскакивает Мари, но Эмма ее останавливает. — Спасибо. Не хочу сладкого. — Там же соль будет немножко. — Нет, — отворачивается Эмма, — достаточно соли. — Что ты ела вообще? Ты хоть ела? Доешь мой киш, а? И пирог доешь. — Я уже поела, не надо, — отодвигает Эмма тарелку. — Спасибо. Что она ела? Словила рыбу, ее и съела. Искала путь домой. Топливо все вышло, и надо было ждать ветра. Под парусом дошла к берегам уже к вечеру, но промахнулась с портом. Нашла добряков: отлили дизеля. Вернулась домой, доплатила за яхту, выдохнула. Хорошо, что ветер был попутный и сильный. — Кстати. Скоро шторм. Не ходите купаться. И Генри передай. И пончики ему там еще… Если что, пусть заскакивает ко мне. В общем, ладно. Мне пора на смену, — поднимается Эмма, — и в душ сначала. — Эмма… — И я не Эмма, ладно? Я Клэр. Ты же сама придумала. И Реджина не Реджина. — Рони, — стихает Мари. — Рони? — приостанавливается Эмма. — Да. Рони. Вероника ей не очень нравится. Да пусть она зовется хоть Рони, хоть Вероникой, хоть выглядит чуть иначе, ведь геном не сошелся на все сто процентов, допуская незначительные изменения в качестве излишней кудрявости волос, даже если занимается она другим делом (по сути тем же самым) — она все равно остается для нее Реджиной. И ничего с этим не поделать. — Мари, — тормозит Эмма у ванной комнаты, резко разворачиваясь. — Да? — грустно переспрашивает у нее Мари. — Я уже спрашивала у Дэйва, но он не знает. И раз вы занимались всей этой моей, — вертит она руками вокруг головы, — то значит, знаешь только ты, раз Дэйв не в курсе. Он назвал мне кучу близких по смыслу слов, но мне нужно точное определение. — Какое? — участливо спрашивает Мари, готовая сейчас на любую просьбу. — Романтическая влеченность. Что это такое? И как это отключить? И когда это пройдет? Есть срок годности у этой штуки или ей так и жить с этим? — Романтическое что? Влеченность? — хмурится Мари. — Я не знаю такого устойчивого словосочетания. Ну, то есть я могу предположить, но… А где ты это услышала? — Нигде, — растерянно моргает Эмма, приоткрывая рот. — В том-то все и дело… Я только от вас могла это взять. — Но… Эмма… Я такого не знаю. Это не мы. Ты, наверное, сама это сделала. В своей, — повторяет она недавний жест Эммы.

***

Мари права, да! Она так права. Этот городок слишком маленький для них двоих. Для них нет места в одном месте. По отдельности — может быть, — поджимает Эмма губы. Вдвоем — никогда. Они обязательно когда-нибудь встретятся еще раз, это точно, Мари права. Когда-нибудь, когда в дверь опять кто-нибудь постучит, Эмма не успеет заскочить на второй этаж, в свою временную комнату, как она обычно и делает, сидя в ожидании, прислушиваясь, иногда улавливая ее голос. Стучать надо было ей громче, — пинает Эмма попавшийся на пути камушек. Ну надо же было так сильно музыку врубить? Тоже, блин, догадалась. Может, и правда, познакомиться заново? Да ну, фигня какая! И что, притворяться вот так вот? Да это же хуже вранья. Это просто… неправильно. Обманывать ее. Романтическая влеченность. Если она сама это себе придумала, может, можно и обратно раздумать? Может, можно как-то примириться? Разве плохо, что она есть, эта штука в ее голове? В голове ли? Что плохого в том, что она радуется вместе с Реджиной каждой ее победе: первому самостоятельному шагу после долгого-долгого сна или новому рабочему дню? Разве плохо грустить вместе с ней, когда тот первый шаг обернулся падением? Бояться вместе с ней, когда ночь обернулась кошмаром, и о силе этих снов можно судить по ее крикам, слышимым даже за таким толстым стеклом? Гневаться вместе с ней, когда Реджина впервые узнала, что делает в этом медицинском центре, и почему ей нельзя пока что видеться с близкими ей людьми? Немного покидала вещи в палате, но ничего, разобрались. Разве же это плохо? Ведь она живая! Живая и здоровая, вся она. Нет, Эмме не плохо от всех этих переживаний, грустных ли, радостных. Ей хреново от другого. Этот пустой, проскальзывающий взгляд. Реджина ее не помнит. Нет, не так. Реджина ее даже не знает. Но это значит одно — Эмма все сделала правильно.

***

Она вешает кепку на крючок привычным движением, скидывает ветровку, отвечает приветственным кивком на привычное «здорово, Клэр». Усаживается на стул, принимая смену. Вглядывается в обзорное окно, находя на полоске пляжа флагшток и кусочек красной материи на нем. Флаг уже на месте: резвится на ветру, как бес. — Я там с флагом уже разобрался, так что, думаю, никто сюда не сунется, — кидает ей сменный на прощание. — Ну ладно, покедова, Клэр. Хорошей смены! — Покедова, — улыбается она и вписывает в журнал свое имя. Клэр Бланшар. Спасатель на воде. Эмма Свон принимает смену, но ночка у нее была такая, что сейчас из нее спасатель слабенький. Да и предыдущая ночка тоже была не восторг. Ей бы поплавать. Поплавать бы ей и взбодриться. Под таким ветром океан, должно быть, уже остыл. Гидрокостюм, что специально для серфинга, всегда в спасательной будке. Только на выходе замечает она одинокую фигуру на пляже. Реджина может зваться другим именем, может сменить прическу, отпуская кудри в длину, чтобы вились, а не закручивались, и даже подредактировать гардероб, где из-за климата легкие рубашки и платья вытесняют строгие плотные блузки и юбки. Она может пытаться говорить на другом языке: пытаться, потому что, несмотря на уровень выше среднего, который с трудом, но все же дался, она все еще говорит на своем родном, и Мари не забывает и об этом упомянуть с легким, но считываемым недовольством. Реджина может потерять свой давний шрам, потому что клонированное тело не имеет старых болячек. Но она несет в себе все остальное: все, что Эмма для нее сберегла. И даже только в ее шагах, в этих двух шагах узнается ее походка, а в том, как она бросает сумку по пути и обхватывает себя за плечи под порывом ветра, но все равно шагает в сторону воды, узнается она сама. — Да чтоб оно все! — ругается Эмма, вглядываясь в окно обзора. Она для чего выбрала самый дальний пляж? — срывает она кепку с крючка, натягивая ее по самые глаза. Для того, чтобы Реджину отсюда выгонять? На выходе Эмма останавливается на секунду, но все же выбегает наружу: прохладный песок проглатывает ее шаги. — Мадам! Мадам! — подлетает она к Реджине. Ветер вырывает слова. Реджина оборачивается, прищуриваясь, когда они долетают и до нее. — Мадам, сегодня плавать нельзя. Шторм! — выкрикивает Эмма, указывая на флаг. Реджина медленно переводит взгляд с ее пальца на флаг и обратно на Эмму. — Это же вы, — проясняется ее взгляд, заставляя Эмму приоткрыть рот, замерев. — Вы, якобы, живете у Мари. Это вы были. Верно? — подходит она ближе, и Эмма отшагивает. На полступни, не дальше. — Да, это я. Но плавать сегодня нельзя. — С чего вы взяли, что я собралась плавать? — приподнимается бровь. Да уж, с чего? С того, что у тебя лямки торчат из-под выреза платья? И это уж точно не лямки нижнего белья. Купальник! Черный купальник. — А что вы тут тогда собрались делать? — усмехается Эмма. — Загорать, — невозмутимо отвечает Реджина, даже не моргнув. — Загорать? Серьезно? Под хмурыми облаками и ветром? — Вас что-то смущает? — Да тут же даже лежаков нет, — разводит Эмма руками. Пусто на пляже. Специально все убрали. — Так я принесу. Эмма не успевает с ответом: так и остается с открытым ртом стоять и наблюдать, как Реджина упрямо тащит лежак. Упрямо, потому что он цепляется за песок, виляет под порывами ветра, но Реджина тащит все равно. — Вам помочь? — не выдерживает Эмма, выкрикивая. Молчит и тащит. Ну, конечно же. Эмма идет навстречу, подхватывает другой край. — Я думала, спасатели на воде только на воде спасатели. Я не просила помощи, — с силой вдавливает Реджина лежак, заставляя его уйти в песок. — Я надеюсь, мы сегодня не будем проверять, какой из меня спасатель на воде, — торопится Эмма отойти, пока под лежак и ее нога не попала. — Да только идиот сегодня в воду полезет, — деловито усаживается Реджина на лежак, подтягивая вещи ближе. — Ясно, — ухмыляется Эмма, косясь на раздувшуюся сумку Реджины, почти на сто процентов уверенная, что там — полотенце. Пока что лучше не отходить никуда. — Так и будете стоять тут над душой? — кидает Реджина в ее сторону. — А что? Солнце вам загораживаю? — щурится Эмма, вглядываясь вдаль. — Солнце, — усмехается Реджина. — Вы, кажется, с этим и так уже переборщили. Нос, — ловит она непонимающий взгляд. — У вас нос и щеки обгорели, — опускается ее взгляд ниже. — Я понимаю, что вам очень нравится красный, но не до такой же степени. — Что вы… Что вы имеете в виду? — старается Эмма сдержать возмущение. — Кепка у вас красная, — кивком указывает Реджина на ее голову, и глаза ее смеются. — Странно, что костюм черный. А он разве не для купания? — с подозрением прищуривается она, разглядывая костюм. — Это гидрокостюм… — Да, я это и спросила… — А я спасатель на воде… — Да я в курсе уже… — вскакивают брови. — Поэтому, конечно же, он для купания. Вдруг все-таки кто-нибудь придет на пляж, когда нельзя, и попытается залезть в океан. — И вы не собирались в этом костюме сами залезть в воду десять минут назад? — ухмыляется Реджина. — Нет, — складывает Эмма руки на груди. Старается не смотреть на нее, но боковым зрением улавливает эту ухмылку, которая теперь не ухмылка. Улыбка. Милая улыбка. — Как вас зовут? — резко меняется тон. — Что? — резко поворачивается Эмма. — Имя. Какое у вас имя? Рот приоткрывается с этим предательским долгим «Э». — Вы что, имя свое забыли? — посмеивается Реджина. — Клэр, — закрывает Эмма рот. — Меня зовут Клэр. — На английский не против перейти? — С чего вы решили, что я могу на английском? — У вас, — замирает Реджина на секунду, — у вас акцент. Американский. — Серьезно? — хмурятся брови. — Да нет же! — восклицает Реджина, шире улыбаясь. — Вы же уже говорили со мной на английском. Тогда, когда я зашла без стука. Эмма улыбается в ответ, и та недавняя история уже не кажется ей такой трагичной. Может, Мари действительно права: может, они смогут познакомиться заново. Можно ли это сделать? Как это будет? Знакомство с человеком, которого знаешь от и до. Может, она привыкнет к этому вранью. Потому что, что бы там не произошло до этого, и в какой ситуации они не находились бы сейчас, Эмма понимает одно: она жутко скучает. Скучает по Реджине. Именно поэтому так легко ей сейчас дается эта искренняя улыбка. — Я скучаю, — произносит Реджина легко. — Иногда скучаю по английскому. — Как хотите, — проглатывает Эмма слова, прогоняя в голове еще раз только что сказанную Реджиной фразу. И я скучаю. Усаживается рядом, прямо на песок. Так ее меньше видно, но она все еще чует ее взгляд. — А знаете, Клэр, я вас точно где-то видела, — не сводит Реджина с нее глаз. — Наверняка, — кидает Эмма непринужденно, избегая зрительного контакта. — Городок небольшой. — Нет, я имею в виду, в этом костюме, — пробегается Реджина по ней взглядом. — Разумеется, я вас видела и в ешь-пей-читай, и в деликатесной лавке в конце проспекта, и в парке, и даже на этом пляже пару раз на пробежке. Но в этом костюме… — силится Реджина. — Я точно помню. Только вместо хвоста волосы собраны в шишку. Эмма сидит, замерев, но сердце бахает и уносится куда-то вниз. Так резко, что чуть не валится в песок. — А это не вы ведете занятия по серфингу? — слышится триумф разгадки в голосе Реджины. — На северном пляже. Серф-лагерь. — Да, веду, — возвращается сердце на место, и непонятно, хорошо от этого или плохо. — И как вам? Работать с детьми. Вы там, кажется, днями с ними возитесь. — Сложно, если честно, — упирается Эмма локтями в коленки, забываясь. — Сложно с детьми. Не всегда знаю, как с ними общаться. Протокол общения не всегда одинаковый. — Протокол общения? — усмехается Реджина. — Любопытное словосочетание. А, с детьми да, непросто, — протягивает она. — Хотя по своей племяннице я очень скучаю. Мне с ней не нужен никакой протокол, — замолкает она. — Давно с ней не виделись? — не скрывает Эмма переживаний. — Кажется, что целую жизнь. И зачем я только вам это говорю? — грустно улыбается Реджина, тянется к цепочке на шее, но передумывает и поправляет волосы, что растрепал ветер. — Сама не знаю. Эмма не успевает ответить, хотя ей хочется. Поддержать, пообещать, что когда-нибудь точно увидятся. Обязательно увидятся. Но ничего из этого она сказать не успевает: Реджина тянется к сумке, вытаскивает из нее плед, закидывает на плечи, подбирает колени ближе. — Что? — улавливает она удивленный взгляд. — Что вы ожидали, что я оттуда достану? — Да ничего, — поджимает Эмма губы, пряча улыбку. — Да нет же, вы точно ожидали чего-то другого. Вы же не думали, что там полотенце? — усмехается Реджина. — Думала, — сознается Эмма, неохотно покачивая головой. — Я правда думала, что там полотенце. — Холодно же сегодня, — коротко улыбается Реджина, покачивая головой. — Вы бы тоже на песке не сидели, — отводит она взгляд. — Да нормально, — отмахивается Эмма. — Вчера перегрелась, сегодня остыну. Реджина смеется, кутаясь крепче. — Только в воду не лезьте. Говорят, тут очень строгий спасатель. И теперь смеется Эмма. Флаг больше не резвится: он трепещет, он еле живой. Штормовое предупреждение вступило в полную силу прямо с этого момента времени. Океан бушует, словно кипит. Обманчиво: ледяной. Эмма все же приволакивает лежак и для себя, усаживается. Океан бушует, и ветер вместе с ним: на пару они заполняют все пространство. Вообще-то, даже без слов хорошо, — легко улыбается Эмма. Даже так: просто сидеть рядом молча и наблюдать за этой борьбой стихий. Они заодно, не борются, — улыбается Эмма опять. Сможет ли она врать Реджине? А самой себе сможет врать все это время? — Значит, — вдруг произносит Реджина, вглядываясь в беснующиеся волны, — с одной стороны, вы спасаете людей, а с другой — учите их, как свернуть себе шею, м? — слышится издевка в ее голосе. — Так и написано в моем резюме, да, — посмеивается Эмма. — Свернуть шею? — поворачивается она к Реджине. — Встать на доску, держаться на плаву, поймать волну, — с жаром перечисляет она. — Так там и написано? В вашем резюме, — улыбается Реджина в ответ. — А «расхаживаю по чужой квартире словно по своей» там не написано? — испытывает она Эмму взглядом. — Неужели вы и правда подумали, что я туда вломилась? — усмехается Эмма. — Почему нет? Вы казались очень смущенной тогда. Почти такие же красные щеки. — Ладно, — кивает Эмма. — Вы меня раскусили. Я грабитель. Грабитель, разгуливающий в одном нижнем под громкую музыку. Мой стиль, — усмехается она. — Почти раскусила, да, — тянется Реджина к цепочке, достает кулон, по привычке вдавливает подушечку пальца в ребристый краешек. — А в свободное время чем занимаетесь? Эмма отвечает не сразу: наблюдает за этим ее бессознательным действием. — Чем можно еще заняться в этой тюрьме? — переспрашивает Реджина, пряча кулон обратно. — В тюрьме? — моргает Эмма, переводит взгляд на океан. Простор. Бескрайний. — Я имею в виду, тут же скука смертная, — морщится Реджина. — Еле дотягиваю до понедельника. Чем еще можно себя занять? — поправляет она волосы. — Удивите меня. — Можно и на яхте сходить куда-нибудь, — приходит на ум самый очевидный ответ. — Южнее по побережью — очень красиво. Особенно поздним вечером. Можно этим заняться. Как вам? — Это предложение? — склоняет Реджина голову вбок, не выпуская локона из пальцев. — Ну да, — неловко улыбается Эмма и опускает голову, чтобы спрятать взгляд. Она вообще-то не это имела в виду и все еще не до конца расшифровала последний вопрос Реджины. В смысле «это предложение»? Она не делала никакого предложения. Конечно же, она не приглашала Реджину никуда. Да фак! — Ну, не сейчас, конечно же, — находится Эмма. — После шторма, — смолкает она. Боже, что она несет? Куда ее несет? — А вообще, тут прокат недалеко. Да, это предложение, — тверже с каждым словом. — А с вами безопасно? — не сводит Реджина с нее любопытного взгляда. — Со мной? — восклицает Эмма. — Я же спасатель! — пожимает она плечами. — Конечно! — расцветает улыбка на ее лице. — И вы меня не обманываете? — почти в шутку спрашивает Реджина, но Эмма знает этот тон: это не шутка. — С чего вы взяли? — теряется она. — Как это понимать? — Знаете, Клэр, это забавно, — вкрадчиво начинает Реджина — Вы не спросили моего имени… Эмма мельком облизывается, приоткрывает рот, но Реджина продолжает. — И не спросили, чем я занимаюсь, — приподнимается она, двигаясь ближе, чтобы найти ответный взгляд. — И откуда я приехала, раз говорю на другом языке в чужой для меня стране. Может быть, вам не очень приятна моя компания, такое может быть, не спорю. И этот случайный диалог — всего лишь на раз. Но тогда зачем же вы пригласили меня прокатиться? Из вежливости? Вряд ли из вежливости вы сидели бы тут на холодном песке. А потом и лежак сюда притащили. Кажется, у вас есть заинтересованность, судя по вашим быстрым, но все же заметным взглядам тайком из-под кепки. И вы даже проявили сочувствие в какой-то момент. Но вы ничего не спросили. Ладно, предположим, у вас определенные социальные навыки и вы так же, как и я, не очень по светским беседам. Или вы уважаете чужие границы. Но… Даже имя? Да, это забавно, — буднично заканчивает Реджина, складываются пальцы в замок. Эмма усмехается, поворачиваясь к ней. Если совсем недавно ей хотелось взбодриться холодом океана, то теперь в этом нет нужды. — Так и как же вас зовут? — смотрит она прямо, не моргая. Главное, не выдавать паники, которая вот-вот просочится. Короче фразы, тверже слова. — У меня есть подозрения, что вы знаете, как меня зовут, — меняется тон голоса Реджины, тяжелея. — Как меня зовут, и чем я занимаюсь. У меня есть подозрение, что вы знаете гораздо больше. Вопрос лишь только в том, насколько. — Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — тянет Эмма время и информацию. — Я вот тоже, — хмурятся брови. — Я тоже не совсем понимаю, — подсаживается Реджина ближе, отпуская плед. — Ваша красная кепка уже висела там с того самого дня, когда я впервые зашла к Мари. Ваша кепка, мелькающая по моим обычным маршрутам. И кроссовки. Мари не носит такое: у нее босоножки, все триста пар — босоножки. Для Дэйва эти кроссовки малы. Вы живете там давно. Возможно, ваш так называемый ремонт затянулся? — хмыкает она. — Но почему я тогда никогда вас там не видела? Почему вас скрывают? — Скрывают? — смеется Эмма больше от смущения. — Скрывают, да. Я вчера опросила и Мари, и Дэйва про всех их знакомых, родственников и вообще про всю их развеселую компанию. Они не назвали вашего имени, Клэр. Даже Мари, учитывая ее болтливость. И знаете, Генри тоже ни разу не назвал вас по имени, хотя сказал достаточно и с нескрываемой гордостью, причем. Как вы там сказали? Встать на доску, словить волну? «Мы вчера целый день тренировались, я встал на доску». Кто мы? Всегда это «мы», но имя всегда прячет. Вы находитесь в одном помещении? В том самом, где ремонт. У него рюкзак в известке второй месяц. А на обеде они с Мари обсуждают обои. У него тоже ремонт, представьте? — Ну надо же! — хмыкает Эмма. — Почему они держат вас в секрете? Вы сами себя держите в секрете? И откуда такой расчудесный английский? Вы кто? — впивается она в Эмму взглядом. — Какой-то секретный агент? Шпион? — не спускает ее Реджина с взгляда-крючка. Эмма дает себе ровно две секунды: достаточно, чтобы принять решение в условиях полнейшей неопределенности. Она и не с такими ситуациями справлялась. — Шпион? — со смешком восклицает она. — Да какой же из меня шпион, если вы вычислили меня по одной кепке? — срывает она ее, откидывая на лежак, поправляет встрепанные волосы. — Нет такого в моем резюме, — демонстрирует она открытую улыбку. — И правда… — медленно кивает Реджина, теряясь. Тускнеет взгляд. Она отворачивается, обхватывает себя за плечи. Если бежать, то сейчас. Просто встать и уйти. И яхта эта — дурацкая затея! Вообще-то Эмма только этим утром зареклась и близко к яхтам подходить. Ну имя-то хоть могла спросить? Для чего ей вся эта прослойка социализации, если даже имя не спросила? Она выдыхает, медленно опуская ноги в песок. Вот бы засосал ее этот песок и никогда бы не выплюнул. У нее не получится врать ни Реджине, ни себе. А то, что с Реджиной можно познакомиться «заново», как будто ничего между ними и не было — это есть самое настоящее вранье. — Меня зовут Рони, — поворачивается Реджина, улавливая осторожное движение, и Эмма застывает. — Меня называют Рони, но это не так, — хватается Реджина за цепочку, покручивает ее все чаще и чаще. — Меня зовут Реджина. Реджина Миллс. Я под прикрытием, — выстреливают из нее слова. — Зачем вы… Зачем?.. — не успевает Эмма. — Зачем я вам это говорю? — хмурится Реджина. — Сама не понимаю. Зачем? — искренне задается она вопросом, адресованным самой себе. — Это ведь вообще на меня не похоже! — меняется ее лицо. — Я пытаюсь понять как раз. Госсподи, да что же это я… — смолкает она, смотрит в сторону. — Это никак не вписывается… — шарит она бесцельно взглядом. В ее линию поведения. Сидеть на пляже и вести светские беседы с незнакомкой, шутить, смеяться. Это не вписывается в ее линию поведения. До Эммы доходит это прямо сейчас. — Знаете, — возвращается она к Эмме, — мне почему-то хочется поделиться с вами кое-чем. Не знаю, почему, — теребит она кулон. — Я просто хочу сказать это вслух и понять причину желания. — Да? — все еще анализирует Эмма ее неточную линию поведения. — У меня ощущение, что меня обманывают. Сразу три человека. Считая вас, четыре. Это пока теория, я ее проверяю. Мне кажется, что они все врут. Вроде бы, они говорят одно и то же, и все складно, не подкопаться, — на одном дыхании. — Так это же хорошо… — Но если уличить во вранье хоть одного — значит, врут все. Правильно? Правильно, разумеется! Генри, вы же его знаете, верно? Не отрицайте: знаю, что знаете. Даже если не живете вместе, он вечно у Мари и Дэйва. И вы тоже вечно там, этого тоже не отрицайте. Так вот, Генри, заикается, вы должны быть в курсе. Он рассказывал мне одну и ту же историю три раза слово в слово, — пауза наступает только здесь. — Ага… — И каждый раз он заикается в одних и тех же местах. — И что же? — старательно хмурится Эмма, хотя знает ответ. А то, что он все вызубрил. Вызубрил так, чтобы звучало естественно. Но с Реджиной это не прокатило. Реджина странно посмеивается, тянется к лицу, потирает висок. — Извините, — приподнимается она. — Я не должна была вам этого всего говорить вообще, — подскакивают ее брови от удивления. От удивления от самой себя. Что она вообще несет? Куда ее несет? — Я лучше пойду, — собирает она вещи в панике, хватает плед, резко сворачивая. Плед задевает кепку. Она валится. Катится, катится, подгоняемая ветром. Обе спохватываются, но поздно. Эмма убегает от Реджины, подстегиваемая изначальным импульсом. Бежит вслед за кепкой, набирая разгон, прямо к океану, в его объятия. Реджина торопится за ней, но Эмму не догнать, и вообще-то в воду она сегодня не планировала. Только идиот сегодня полезет купаться. Океан слизывает кепку одним вздохом волны, и Эмма шагает в воду. Эта женщина совсем рехнулась? Реджина стоит недалеко, в паре метров, кричит ей. — Мисс! Мисс, вернитесь! — пронзительно летят ее слова над водой. Но мисс зашла уже по пояс: ее шатает от этой грозной мощи, сносит волной, а она все сопротивляется. — Я куплю вам новую кепку! — кричит Реджина, ступая ближе. — Мисс… Клэр. Надо назвать ее по имени. Но почему-то никак язык не поворачивается. — Мисс! — тревожно теребит она кулончик, хватается за него, врезаясь пальцем. Да что же это она творит? Что же она это там вытворяет? Пальцу больно. Остро. Сильно. Раковина вдавливается глубже в подушечку. Маленькая изящная раковина из платины. Подарок от любимого и любящего отца взамен той настоящей, что сломалась. Рассыпалась. Реджина ее склеивала, чтобы вернуть то, что уже нельзя. Склеивала, а раковинка опять ломалась. Реджина жалела ее, таскала в кармане, потом в другом, перекладывала опять, и в каждом укромном местечке оставались ее кусочки. Крошки. Песок. Напоминание о воспоминаниях. В этом подарке не было необходимости. Реджина запомнила все и без этого. Не факты, не названия, не даже какой это был месяц: она запомнила ощущения. Что-то важное, значимое, светлое, едва уловимое, вечно ускользающее, как песок на кончиках пальцев, когда прячешь руку в карман, но находишь там только далекое напоминание. Реджина собрала все кусочки обратно. Она ее склеила. Кепку уже давно унесло: даже не видно. Смыло. Проглотило. Эмма отступает обратно, назад, все еще не сводя взгляда с водяных накатываемых гор, свыкаясь с холодом. — Эмма! — летит ей в спину. Четкое, сильное «Эмма». — Эмма Свон! Так не может быть! — бросает ее в жар. Если так, то что-то неправильно. Это неправильно. Может, Мари все-таки проболталась? — соображает Эмма, пока ее шатает. — Эм Эс сто восемь, — слышится уже совсем близко за спиной. — Вернись! Сейчас же, — хватает Реджина ее за руку, и становится тихо. Когда ты говоришь, смолкает даже океан, успокаивается ветер. Эмма оборачивается, встречаясь с ней взглядом: осмысленным, знакомым, удивленным, тревожным. Все в одно мгновение, будто они снова мчатся в урагане. Реджина трогает ее: удерживает лицо ладонями, скользит по плечам, и все смотрит-смотрит, всматривается. Она ее узнает. Она ее знает. — Как ты это сделала? — всхлипывает Эмма. — Как ты только… Это же невозможно, — шепчет она. — Ведь я же сама… Сама все проверила столько раз, сколько времени хватило. Я мчалась по твоему сознанию, собирала, проверяла. Но в конце поняла. — Места ведь не было, — мотает она головой, все еще не веря. Это правда? Это действительно правда? Это невозможно… — Мне плевать, — улыбается Реджина, стирая пальцем слезу с ее щеки. — Вообще плевать! — пробивается радость смехом. — Но я ничего о себе не сохранила. Ничего, начиная с первого обо мне упоминания. — Я сохранила. Пока ты разговаривала со мной, подглядывала, собирала меня заново, разрывая себя на кусочки, распараллеливая на тысячи тысяч Эмм, я тебя сохраняла. Я спрятала тебя во всем, что люблю, чего хочу, к чему стремлюсь. Ты рассыпалась, прямо там, в моих мыслях, воспоминаниях, в моих мечтах. — Я тебя сохранила, Эмма, — удерживает ее Реджина, тянет к себе, не выпускает. — Ты рассыпалась. А я тебя прятала, — радостно всхлипывает она. Я знала, что расставания не избежать, ведь мне казалось, происходит что-то страшное, непоправимое: я теряю тебя. Все, что мне оставалось — отчаянно за тебя хвататься: склеивать, перекладывать, в один кармашек, в другой. Ты таяла, рассыпалась, но всюду оставляла свой след. Я сохранила тебя в себе: задолго до нашей первой встречи, до того, как я тебя узнала, до нашей близости, до того, как ты закрыла бункер, — я успела. Я тебя не знаю, но узнаЮ. Я тебя не помню, но люблю. — Но так ведь нельзя, — смеется Эмма, хотя сама видит: можно. Можно еще как! Смеется и плачет. — Моя голова, в конце концов, — смеется Реджина, утирая ее щеки. — Эмма, ну что же ты плачешь? Ну что ты… — Никак… — успокаивается Эмма, но слезы все бегут. — Никак не могу отключить свои эмоции. Не могу. — Не отключай, — прижимается к ней Реджина, успокаивая дрожь тела. Они все еще в воде. Их шатает океаном, и они держатся друг за друга.

Не отключай свои эмоции. Не отключай.