My darling Pikachu

Он задыхаясь влетел в квартирку, которую снимал, с силой захлопнул входную дверь, бессильно привалился к стене и разрыдался в голос. Рот было больно открывать, а рубашка вся впереди была залита чужой спермой. Козёл, козёл, козёл! Все, все сплошь козлы, кого ни возьми, везде одни козлы, да что ж за день-то такой?! Мало того, что после полугода службы в этом чёртовом «Кабуки», где он исправно отыгрывал женские роли, но умудрился за эти целых полгода ни с кем не переспать, его коллеги по подмосткам решили исправить этот досадный пробел и хотели изнасиловать его, так ещё и по дороге домой опять прицепился этот сосед-янки, и заставил сделать ему минет. Ещё и ножом пригрозил: «Не дай бог, мне не понравится! Ты же явно педик, ну так сделаешь, не переломишься!» Ему понравилось... И вот теперь парень, вбежавший в свою съёмную, с большим трудом оплачиваемую квартирку, сполз по стене и сидел на полу, весь дрожа и рыдая от обиды, боли и унижения. Если бы Он узнал об этом! Если бы Он узнал... Хорошо, что он не узнает об этом никогда. Как и вообще не подозревает о его существовании. И хорошо что не подозревает. Где Он, а где... Он красивый, богатый, у него знатные предки-самураи, он служит в таком месте, где не надо заботиться о новом репертуаре, где зарплата выше, и нет нужды таскать на себе тяжеленные костюмы под старину, изображая принцесс, гейш и чудесных фей. А также питаться воздухом, для того чтобы в эти костюмы влезть! Вот и приходится быть вечно тощим как палка. Он и сегодня ничего не ел, только воду пил, не на что было еду купить. А ещё эти вечные сквозняки за кулисами, из-за которых он с некоторых пор болеет плевритом. Хоть бы ещё на сцене не раскашляться, а то вообще выгонят. Хотя после сегодняшнего он оттуда сам бы сбежал, да некуда. Хорошо, сегодня этот осветитель помог, вовремя вошёл, и помешал этим... закончить дело, а то он, если бы его смогли изнасиловать эти твари, больше не жил бы на свете. Да, он гей, он любит мужчину, но ещё никогда и никому он не дарил тепло своего тела, не делил ни с кем ложа, даже не целовался, ну короче, был девственником, на девственность которого постоянно желали покуситься. А ему хотелось сохранить себя для Него, только для Него одного, прекрасного и недоступного бывшего сокурсника, учившегося с ним на одном потоке, его ровесника, Осаму Дазая. И пускай Он натурал, ненавидящий геев настолько, что поднял в универе против них настоящую войну, пусть Он красавец и бабник, заставивший умываться слезами по себе всю женскую половину универа, пусть! Но помечтать-то никто не запрещал. А этот бандит с улицы, эта мразь... Боже, да за что?! Это уже второй раз ему пришлось ублажать эту похотливую скотину таким способом, но третьего раза не будет! Не будет, потому что он больше такого терпеть уже не может. Надумал тоже этот янки требовать у него такое, как плату за проход домой! Тоже себе, пропуск нашёл! Сказал, что в следующий раз чтобы не рот, а другую дырку готовил, и нож показал. Пьяный был, хотя когда он бывает трезвый! Только и знает, что сакэ хлестать, да людей насиловать и грабить. Нет, больше не будет он терпеливо делать минеты всяким там гопникам за право пройти домой. Да и домом этот гадюшник назвать нельзя. Места едва вдоль стен пройти хватает, а стоит как императорский дворец, так что после квартплаты денег едва на «рамен» остаётся, даже со всеми подработками, которые приходится ухитряться делать, чтобы хоть как-то выжить. Платят ли ему в «Кабуки»? О, да! Конечно же платят, как не платить! На бумаге платят, на самом деле всё на штрафы уходит. «Добрые» коллеги из этого гейского дома терпимости постоянно делают так, что из-за него то декорации ломаются, то костюмы рвутся, а они хоть и не старинные, но тоже стоят денег. А если бы были аутентичные старинные, то один бы несколько его зарплат стоил. Вовек не заработаешь с такими коллегами, которые так и вьются вокруг твоей задницы, а ты ни с кем не спишь. А однажды на него попытались спихнуть кражу костюма с целью перепродать богатым коллекционерам, да только он застукал воров на перепродаже, и их выгнали из театра. А на него обозлились ещё больше. Другие подрабатывают по-разному, многие мальчики работают юдзё. Он так не хочет. Да, там платят больше, но риски какие, не говоря уже о том, что слухи о таких «подработках» разносятся со скоростью тайфуна. И тогда уже спасения нет, ты будешь должен обслуживать всех желающих за любую мелкую услугу. И даже если такому парню повезёт найти богатого покровителя, не факт, что тот не захочет делиться со своими дружками своим мальчиком. Он слышал, в таких кругах это принято, так что влипнешь — не отмоешься, будешь спать со всеми, считаясь принадлежностью только одного. Бывает, конечно, что богачи по-настоящему влюбляются, и тогда не делятся ни с кем, это тоже с трудом, но понимают, хотя на такую «собственность» всё равно вечно претендуют. Он всхлипнул, размазывая слёзы по щекам. Он-то никогда себе не позволял так подрабатывать. Он подрабатывал аниматором, там меньше риски, что будут приставать, и у него это хорошо получалось. Около двух лет назад, ещё когда учился в универе, он вот так же подрабатывал на одном детском празднике, был день рождения близнецов, Юкико и Юичиро, девочки и мальчика. Им исполнилось по три годика, и он в костюме Пикачу развлекал малолетних именинников и их гостей. Он любил такие заказы, потому что можно было хорошо заработать, да ещё и еды с праздничного стола могли дать с собой, либо там же покормить, ведь целый день их детишек развлекаешь всё-таки. Да и с детьми он всегда как-то ладить умел. Может потому, что у него была младшая сестра. Пока была маленькой, с ней он тоже ладил, а вот когда подросла... У этих двойнят тоже оказался старший брат. После праздника, как после каждого такого заказа, он зашёл в комнатку возле кухни, чтобы переодеться. Как назло, «молнию» на костюме заело, и он упрямо, но осторожно подёргивал собачку, обливаясь потом и пытаясь освободиться из жаркого комбинезона. Вторая половина июня не располагала к прохладе, скорее наоборот, началось нарастание летней жары, и костюм возле шеи размок от пота, поэтому замок никак не хотел расстёгиваться. Он стоял, спиной к двери, и как раз повернул голову, пытаясь рассмотреть, отчего же заедает проклятый замок, вдруг ручка на ней резко щёлкнула, в помещение без стука вошёл высокий очень красивый парень с пышной шапкой тёмно-каштановых слегка вьющихся волос. Аниматор невольно раскрыв рот, застыл на месте, отчего-то почувствовав, что из его груди внезапно выпустили воздух. В руке парень держал пачку денег, и прямо с порога безо всяких предисловий начал говорить: — Эй, послушай милая, ты так хорошо играла, что... То, что произошло дальше, заставило его умолкнуть и изумлённо вытаращить свои красивые глаза коньячно-карего оттенка. От неожиданности пальцы парня в костюме Пикачу дрогнули и дёрнули собачку так сильно, что «молния» открылась резко и до конца и жёлтый пушистый комбинезон с тяжёлыми накладками не удержавшись в пальцах, упал к ногам аниматора, оставив его в одних трусах стоять перед молодым человеком, так стремительно ворвавшимся в эту дверь, держа в протянутой руке деньги. Аниматор испуганно ахнув, наклонился и стал быстро подбирать своё единственное, так предательски оставившее его прикрытие. Ему это удалось, но вошедший с изумлением увидел, что он ошибся и это была не девушка. Да, Пикачу разговаривал с детьми как и положено, писклявым анимешным голосом, но из костюма покемона, как птенец из яйца, неожиданно вылупился симпатичный чернявенький юноша, худенький, большеглазый, и очень перепуганный. У него была чёрная, слипшаяся от пота чёлка, а на широких пучках чёрных волос, с обеих сторон обрамляющих лицо, концы были белыми, как кончик хвоста лисы-чернобурки. Паренёк натянул как можно быстрее перёд костюма, прикрывая свою гладкую безволосую грудь, и попятился от вошедшего. Он знал, что это был родной брат сегодняшних именинников, и он был настолько прекрасен, что бедняга почувствовал, как у него подкашиваются ноги. На празднике ему было не до разглядывания этого парня, он был слишком занят с именинниками и детьми гостей, но теперь, когда тот сам сюда пришёл, он смог разглядеть как следует старшего сына пригласивших его хозяев. Ему сперва показалось, что таких красавцев он ещё никогда не видел и он чувствовал только, что от этого хозяйского сына он не в состоянии глаз оторвать. Тот тоже смотрел на него как-то странно, и парень подумал, что это всё проклятый замок виноват. Если бы не этот досадный инцидент с заевшей собачкой, вновь заработавшей так внезапно и резко открывшейся во всю длину, ему не пришлось бы представать перед сыном нанимателей в таком срамном виде, и выглядеть так, что глупее некуда. Ну прямо кадр из какой-то комедии, только смешной музыки для сопровождения действий не хватает. Он даже не подумал винить хозяйского сына, за то что он вошёл без стука. Он вообще редко когда винил кого-то, обычно, лишь себя. Вот и в инциденте в «Кабуки» он тоже себя винил. Винил в том, что не может перебороть себя, свою застенчивость, свою брезгливость, своё дурацкое упрямство, всё, отвращающее его от других парней. Хотя, в этом театре так заведено, чтобы все были друг с другом, и с каждым. Позволил бы он взять себя кому-то, другие бы тоже полезли. А так все только насмехаются над ним, ехидно поддёргивая: «Принца ждёшь?» Но он же не виноват, что они все на него ни капли не похожи. Разве что, может, тот осветитель в театре похож, да и то только фигурой и ростом. Лицо у него изуродовано очками, а голоса никогда никто не слышит. Да и не смотрит он ни на кого. Здесь одни мужчины играют, такой театр. Оригинальность, неповторимая специфика и всё такое... Да и притом, он всегда считал себя некрасивым. Ему с детства внушали, что он некрасивый, и отражение в зеркале подтверждало это мнение. Хотя, его коллегам на лицо как раз плевать. Им другая часть тела интересна, та к которой он никого не подпускает... Он вспомнил, как тогда тот хозяйский сын посмотрел на него в каком-то странном ступоре, видимо про себя поражаясь столь редкому уродству, а потом протянул испуганному парню деньги и сказал: — Прости, что обратился к тебе как к девушке, просто на празднике ты так прикольно пищал, моим малым капец как понравилось. Они попросили меня дать тебе ещё сверху денег за то, что хорошо сыграл покемона. Бери! И положил деньги на его вещи, поскольку в руки их давать в Японии считается крайне неприличным. Он поблагодарил. Даже без подсчётов было видно, что денег было немало. Теперь хватит на хороший обед, и на оплату учёбы. Ладно, пусть так, всё хорошо! Если б не эта досадная неприятность с замком костюма, то... А хозяйский сын продолжал стоять, и пялиться, и стоять аниматору вот так вот, с костюмом в руках уже было и неловко. Красавчик это заметил и усмехнулся. — Да перестань ты прикрываться, что я там не видел! Это твоя постоянная работа? Тот помотал головой, опустив глаза. — Нет... Я учусь, господин... —Дазай. Осаму Дазай. А тебя как зовут? — Акутагава Рюноскэ, — заливаясь краской пробормотал он едва слышно, словно в самом его имени заключалось что-то постыдное. Дазай хмыкнул. — И где учишься? После того, как Акутагава сказал, лицо Дазая изобразило крайнюю степень удивления. — На-адо же! Я тоже там учусь, и тоже на актёра, — протянул он, и в его глазах вспыхнула заинтересованность, но тут же и погасла, и Дазай добавил: — Ну ты, это, Акутагава да? Обращайся если что, моё имя ты знаешь! И вышел, оставив Акутагаву одного с внезапно закружившейся головой и с жутким коллапсом в трусах. И Рюноскэ с ужасом понял, что он ничего с этим не сможет поделать. Он уходил на праздник подзаработать, а возвращался с него смертельно больным. И от этой болезни ему уже почти два года не было избавления. Он сидел на голом холодном полу в своей крохотной, но отдельной съёмной конуре, облитый спермой этого янки, которую он не смог заставить себя проглотить, да тот и не настаивал, и едва не изнасилованный своими коллегами по работе. Сидел и обливался слезами, потому что не видел другого выхода, как только удавиться на шнуре от зарядного для телефона. Так дальше жить было уже невозможно, это была не жизнь. Если б можно было уйти куда-нибудь из «Кабуки», чтобы там платили и не штрафовали, но такого места не находилось, куда бы он ни рассылал свои резюме. Он догадывался почему. Если в «Кабуки» царят такие нравы, то его сотрудникам остаётся только удавиться, или сделать сеппуку. Кому в труппе нужен гей, который перетрахался с половиной Токио. И то что ты на самом деле ни с кем ничего себе не позволял, никому не докажешь. Набравшись решимости, он встал с пола, и протянул руку к длинному шнуру от зарядного, лежавшему на полочке, подумав при этом, что очень хорошо, что он не оставляет обездоленным никакое домашнее животное. Он не мог себе позволить его завести, потому что не было бы за что покупать корм. Даже хомячка, или маленькую белую мышь. И тут из ноутбука, стоявшего на столе, донёсся сигнал о приходе какого-то сообщения. Абсолютно машинально Акутагава открыл его и прочитав, долго не мог выдавить из себя ни звука. Ему на имейл пришло приглашение работать в один из модных токийских театров, где он и сам бы хотел, да вот не брали. И даже не потому хотел, что там трудился Он, Осаму. Хотя и поэтому тоже. Он ещё раз перечитал сообщение, не веря своим глазам. Нет это, наверное, розыгрыш какой-то. Хотя какой же розыгрыш, там вон и телефон режиссёра есть. Сакагучи Анго, и номер, всё как полагается. Когда Рюноскэ всё-таки набрался храбрости и с бешено бьющимся сердцем позвонил по этому номеру, обмирая от страха, что всё это окажется чьей-то злой шуткой, серьёзный мужской голос ему ответил, что если он согласен, то должен завтра подойти в театр к девяти утра, и его там ждут на репетицию, поскольку актёра именно такого плана им сейчас не хватает. Акутагава машинально поблагодарил, и завершил вызов. А затем опять сполз по стене на пол с глупейшей улыбкой на лице, которая никак не хотела проходить. Это, наверное, от нервов, не иначе...

***

В эту ночь, когда всё-таки удалось хоть ненадолго смежить глаза, ему приснился большой Пикачу. Такой, каким бывал Рюноскэ влезая в этот костюм, а может и чуть повыше. Снилось, что он протягивает к нему жёлтые пушистые передние лапки, для того чтобы его обнять. А когда обнял, то сказал голосом Дазая, что больше никогда от себя не отпустит. И улыбнулся розовыми спиральками на щёчках. Утром в назначенное время он пришёл в театр. Там ещё режиссёра почему-то не оказалось. И первым, кого он встретил здесь, оказался Он... Он сразу подошёл к Акутагаве с возгласом: — Приве-ет! А ты новенький? А ты кофе будешь? А пирожное? Анго-сан? А, он скоро будет, да. Он задержится сегодня. Рюноскэ на секунду показалось, что этот голос похож на тот, что он слышал в трубке вчера вечером, но он всё списал на голод, волнение, и плохую звуковую память. Он смотрел на Дазая во все глаза, слушал и не понимал, о чём тот ему говорит, и никак не мог поверить, что это не сон. Осаму тут же с ним перезнакомился (Рюноскэ благоразумно решил не напоминать об их первом знакомстве), и тут же потащил его к кофемату, но Акутагава отказался. У него денег не было даже на стакан кофе, а принимать угощение на новом месте он считал неприличным. Он сказал Дазаю, что дождётся режиссёра, и потом уже пойдёт кофе пить. После беседы. Дазай обозвал его занудой, и когда прибежал припоздавший запыхавшийся Сакагучи, он под ручку с ним просочился в кабинет, сделав знак Акутагаве обождать в коридоре. Тот послушно присел на мягкий стул из искусственной кожи с металлическими ножками и с вертящейся от счастья головой и бьющимся в предвкушении сердцем, привалился к стене и стал ждать, пока его позовут. Он прикрыл воспалённые глаза. После полубессонной ночи в них точно песка насыпали и было немного больно смотреть на окружающий мир. Этот сентябрьский день был солнечным, да ещё впридачу сегодня рядом с ним бегало и светило другое солнце, взошедшее для него ещё в позапрошлом году. И даже если Осаму нравятся женщины, находиться с ним вместе в одном театре уже счастье. — Так! Ты у нас новенький? — раздалось над ухом высокое нервное стаккато. Акутагава открыл глаза. Рядом с ним присоседился парень ростом примерно с Акутагаву, с очень белыми волосами и пижонской чёрной прядкой на длинной чёлке. Его странные жёлто-лиловые глаза смотрели оценивающе и настороженно. Акутагава начал подниматься. — Здравствуйте, — хотел он вежливо поклониться, но его бесцеремонно дёрнули за рукав толстовки. — Да сиди ты! Тебя Дазай привёл, я видел. Что говорил? — Но мы почти не... — Ясно, почти не говорили. Он у Сакагучи? —Да, — кивнул Акутагава, — а вы... — Ацуши Накаджима. Сам не знаю, что мне мешает перестать считать себя другом детства этого придурка. Что к друзьям, что к врагам он относится одинаково, ему лишь бы шутки шутить, и чем глупей, тем лучше. Лицо Рюноскэ вытянулось. Внутри всё оборвалось. Нет, определённо голос в трубке принадлежал не Сакагучи. — Так это что же, меня разыграли, и никто меня в этом театре не ждал? Ацуши хмыкнул: — О, нет, тебя-то как раз ждали! Дазай тебя на кофе звал? Акутагава утвердительно кивнул, ничего не понимая. А затем спросил: — А что, с ним нельзя на кофе ходить? — Да ты что?! — даже рассердился Накаджима, — Иди, когда зовёт, может хоть ты ему мозги на место вправишь, а то думает, раз у него дед министр, так ему прям всё можно! У меня вон отец тоже... хм, ладно, — вдруг прервал он сам себя, — я не хожу тут и не козыряю на каждом шагу своими родственниками, а мог бы! — Да ладно тебе, — приятный бархатный баритон лениво прозвучал из-за выступа возле двери кабинета, и оттуда медленно выплыл очень миловидный худенький паренёк, с виду лет двенадцати, невысокого роста и с рыжими волосами, и Рюноскэ показалось, что он уже его где-то видел, — Накаджима, что ты тут на жизнь жалуешься, не пугай ребёнка, он и так не в своей тарелке. Паренёк обдал Акутагаву золотом взгляда тёпло-карих глаз, и подошёл к Накаджиме, и тот вдруг быстро привстав, чмокнул подошедшего в курчавый рыжий висок. Акутагава зажмурил глаза от неожиданности. Они — геи, и не скрывают этого?! Боже, куда же он попал? Из огня да в полымя. Нет, надо срочно отсюда делать ноги, здесь все ненормальные, и тоже будут к нему приставать, а может и опять попытаются изнасиловать!!! И тут он вдруг вспомнил, где видел Рыжего. — Вы — Накахара Чуя, певец и j-pop-звезда?! — выпалил он, поворачиваясь к подошедшему. Тот закатил глаза к потолку. — И незачем так орать. Ну Чуя, ну звезда, ну концерты даю. А театр это так, подработка, а то как же этого придурка, — кивок в сторону Ацуши, — одного оставишь, да ещё на пару с этим Дазаем. Герцог Накаджима называется! А ведёт себя хуже бомжа. Вот скажи мне, как ты умудряешься за столом так палочки держать, будто их никогда в руки не брал, а? Ты как из дикой Европы приехал, да любой китаец справился бы лучше тебя! — Бе-бе-бе, бе-бе-бе! — передразнил блондин. — Да мои палочки и рядом не лежали с тем, что вытворил этот наглый ублюдок! Ты прикинь, я свой костюм знаешь где нашёл? В мусорке! И мне Лимонщик рассказал, что это Дазай его туда запихнул! Вот пускай теперь сам на химчистку тратится, долбоёб! Друг детства, блин! Вообще больной! Поймаю— убью! Акутагава сидел, вжавшись в стену. Боже, и это его кумир?! Да если то, что говорит этот герцог правда, то кого же он любил всё это время? Тут дверь кабинета открылась, и его позвали внутрь. На одном из свободных стульев сидел ну очень довольный Дазай, а за столом Сакагучи протирал свои очки. Он поднял глаза на Акутагаву, перевёл их на Дазая, затем снова на Акутагаву, и сказал: — Ну что ж, Акутагава-сан, берём вас на испытательный срок, пока на одну постановку. С «Кабуки» мы обо всём договорились. Так... Будете репетировать в «Королевском наставнике» принца Евгения в паре с Накаджимой, он там тоже принц. Он хоть сегодня трезвый? — обратился Анго к Дазаю. Тот кивнул с видом важным и самодовольным. Анго покачал головой. — Совсем с цепи сорвался, когда отец отрёкся от него. По лицу Дазая промелькнула гримаса неудовольствия. — Сакагучи-сан, я бы попросил вас, — произнёс он. — Да ладно, — махнул рукой тот, — ты на очереди, Осаму. При этих словах он как-то странно посмотрел на Рюноскэ, и тот застыл, не поняв этого взгляда, и ещё больше ссутулился, держась за спинку стула, и покраснел. Было такое впечатление, что его винят за чужую вину. — Ну что ты такой красный, Рю-чан? Дазай встал и подошёл к нему. — Пойдём, будем репетировать принца. Ах ты, маленький принц! На тебе, дарю! — он не удержался и потрепал Рюноскэ за щёчку с ямочкой, и всунул ему в руку... пушистого Пикачу размером с ладонь. Глаза Акутагавы сделались и вовсе огромными. Почему он себя так ведёт? Он помнил что выделывал Дазай на последних курсах Универа с теми соучениками, о которых становилось известно, что они геи. Он их и бил, и всячески насмехался, и шпынял, и в конце концов так затравливал, что они были вынуждены бросать Универ, не доучившись. Он слыл грозой всех геев, получив подпольную кличку Антигей, и Рюноскэ был рад, что о его тайной страсти Осаму не знает. Дазай всё-таки притащил ему капуччино из автомата и Акутагаве пришлось его выпить, но от пирожного он наотрез отказался, не хотел быть должным Дазаю. Плевать, что он второй день не ест, зато никому не должен. А за кофе он деньги вернёт. Заработает, и вернёт. Он закашлялся. Дазай, всё время крутившийся рядом, тут же обеспокоенно подскочил к нему, интересуясь, не простыл ли он. Ни за что на свете не предстанет он перед Осаму больным! Почему он крутится возле него сегодня? Ни на шаг не отходит, прямо как нянька. Словно упустить боится. Но зачем он Дазаю? Он пробовал расспросить Накаджиму, но тот был слишком зол из-за испорченного сценического костюма, и ни о чём другом говорить не хотел. Он хотя и выдавил из Дазая согласие сдать костюм в чистку за его счёт, но весь день никак не мог успокоиться, и под вечер, видимо приняв «успокоительного», ходил с красным лицом и мутным взглядом. Но, остерегаясь однако ж распространять запах спиртного, зажёвывал всё это таблетками, отбивающими запах. Акутагава решил потихоньку выспросить у Чуи, что здесь вообще происходит, а Чуя лишь тонко улыбнулся и бросил ему: — Сам увидишь, только до вечера подожди, — и прибавил, — мне похоже, смотреть уже некуда, мой в полной торбе. Акутагава кашлянул и робко спросил: — А вы с Накаджимой-саном э-э-э?.. Накахара взглянул на него с вызовом, и заявил так, будто его в чём-то несправедливо обвинили: — Накаджима мой гражданский муж, мы с ним уже почти два года вместе. — Простите, Накахара-сан, я не должен был задавать вам этот вопрос, — поклонился Рю. Накахара, уже было повернувшийся, чтобы уйти, развернулся обратно, и какое-то время смотрел на Рюноскэ со сложной смесью удивления и презрения. — О, боже! — наконец вымолвил он, — Оно ещё и извиняется! Ты откуда такой, из какого леса вылез, реликт недоделанный? Рюноскэ подумал, что видимо он сказал что-то не то. Он покраснел и залепетал: — Простите пожалуйста, Накахара-сан, я не должен был спрашивать, я влез не в своё дело, и меня это не касается. Тот подошёл к нему вплотную, глядя снизу вверх, и криво ухмыльнулся. — Поверь мне, касается больше чем ты думаешь, и ты скоро убедишься в этом, Рю-чан, — Накахара с нажимом произнёс его уменьшительное имя, — он вон тебе уже покемона подарил. Акутагава захлопал глазами. — Ну и что? Накахара рассмеялся. — Да все знают, что он на покемонах помешан, скупает их, где только видит, а уж если дарит... Ну, в общем, не дарит кому попало. — То есть, не кому попало? — спросил Акутагава, но Накахара уже повернулся и ушёл, и этот вопрос, отразившись от стен театра, повис в воздухе. Наступил вечер, и репетиции закончились. Нужно было добираться домой, а идти туда так не хотелось, потому что страшный сосед-гопник никуда не подевался, и кто знает, может он свою угрозу вздумает воплощать уже в этот вечер. Он весь день провёл как в раю, несмотря на то, что почти ни с кем не общался, да и то в основном по пьесе. Но ему это как раз и подходило. Он так уставал каждый раз от пакостей и приставаний членов труппы «Кабуки», что то, что его здесь почти не замечают, заставляло чувствовать себя на седьмом небе. Пускай денег ему сегодняшний день не принёс, но зато и штрафов не прибавил. Он был голоден, как и вчера, если не считать сегодняшний стакан кофе, но не в пример против вчерашнего счастлив и спокоен. Он старался не думать, о том, что он здесь только для того, чтобы отыграть всего лишь одну постановку, а потом ему прийдётся возвращаться восвояси. Он подумал, как это «Кабуки» так легко отпустил его на такой срок, неужели же он такой плохой актёр, что он для них лишний? Или этому другая причина? Да неужели же так обязательно отдать себя кому-то только потому, что ты должен быть как все, и для этого надо переспать с кем попало, лишь бы девственником не оставаться?! Длинные цепкие пальцы мягко, но настойчиво взяли Рюноскэ повыше локтя. Он вздрогнул и обернулся. Глаза Дазая смотрели на него так, как нельзя было бы и предположить, чтобы натурал, более того, оголтелый бабник, которым слыл Дазай, мог бы смотреть на него, Рюноскэ Акутагаву, хрупкого нежного юношу, абсолютно непохожего на женщину с формами. Чего он хочет? — Рю-чан, тебе не стоит ходить одному по тёмным улицам, там столько разных опасностей. Вон стоит моя машина, я провожу тебя до неё, а потом довезу домой. Рюноскэ потихоньку попытался высвободиться из его пальцев, но Дазай уже вёл его к своему авто, на котором ездил, являясь как бы рекламой отцовской фирмы, производящей автомобили. Да, Дазай был сыном одного из автомобильных королей Японии, фирма которого кроме автомобилей выпускала ещё и мотороллеры, и катера, и яхты... О, Всевышний, чего он хочет?! Увезти его в укромное место и там изнасиловать? Или поиздеваться над ним, раз он гей... Рюноскэ, и так физической силой не отличающийся, сейчас настолько ослабел от голода, что подхвати его Дазай и увези с собой, он даже сопротивляться не сможет. Бери его, вези куда хочешь, твори что душе угодно и как угодно, у него и сил не хватит, тем более, что Дазай и повыше него, и телом покрепче. Вон какой мускулистый, даже одежда не скрывает. Зажмёт, скрутит в два счёта, и сделает что захочет. Хотя, уж пусть лучше он, любимый, чем какой-то гопник с ножом. Дазай притащил слабо сопротивляющегося Рюноскэ к машине, и усадив в неё, уселся сам в водительское кресло. Он уже приготовился включать зажигание, как Рюноскэ всё же решился спросить: — Куда вы меня хотите везти, Дазай-сан? Он спросил просто так, ожидая любого ответа, ему уже было всё равно. Пусть везёт, пусть хоть на куски там режет. Лучше сдохнуть от его руки, чем продолжать дальше такую жизнь. Дазай посмотрел на него неожиданно серьёзным и глубоким взглядом бархатных карих глаз и сказал: — Ко мне, куда же ещё. Ко мне просто ближе чем в тот гадюшник, где ты живёшь, тебе завтра быстрее добираться будет. И не называй меня Дазай-сан, для тебя я Осаму. Осаму, понял? Завтра?! Акутагава нервно сглотнул и быстро замотал головой. — Нет, нет, не надо, Дазай-сан, я не должен вас так называть. И не стоит беспокоиться, я как-нибудь доберусь, не в первый раз, я и завтра успею, я... Он больше ничего не успел сказать, потому что Дазай вдруг резко наклонился к нему и поцеловал в губы. Всё, что готовился сказать Акутагава, вдруг разом оказалось ненужным. Он отвечал на этот поцелуй и уже ничего не понимал. Если Осаму так ненавидит геев, то почему целует его, да ещё так нежно? Заманивает, заласкивает, чтобы потом четвертовать? Он читал, маньяки так и делают, но даже думать не хотелось, что Осаму маньяк. Тем более, он же целый день был в театре, у всех на глазах, и если вдруг что, то шила в мешке не удержишь, его будут искать! Он всё же поднял на Дазая свои бездонные серые глаза, заглядывая в его коньячно-карие и прошептал непослушными губами: — Но почему?.. И Дазай ответил, всё так же серьёзно глядя на него: — Да потому что я люблю тебя, люблю уже почти два года, и больше никуда тебя не отпущу. Что?! Любит?! Нет, ну точно, он маньяк. Его же нельзя любить, таких как он не любят. Он — ушастая обезьяна, носатое чмо, убоище худющее, и рот у него до ушей, как у жабы. А теперь ещё и брови обжёг, и чёлка сгорела, когда два дня назад добрые люди из «Кабуки» от избытка чувств сотворили ему очередную пакость с огнём. Хорошо что глаза остались целы, и лицо не сильно обгорело, только покраснело чуть-чуть. Это, конечно, пройдёт, но сейчас оно ещё не очень подходящего цвета. В общем, совсем неподходящий объект для любви, что и говорить. Он сжал в кармане руку в кулак, рука наткнулась на что-то мягкое. Ах да, подаренный покемон... Он сжал его в руке и замотав головой и опустив глаза, заявил: — Нет, нет, Дазай-сан, меня нельзя любить, если вы хотите меня побить, или ещё что-нибудь, то так и скажите, я не буду сопротивляться, делайте что хотите, я... Ему сдавило горло спазмом и он всхлипнул и замолчал, еле сдерживая подступившие слёзы и сжимая в кармане несчастного покемона. Дазай посмотрел на него, со вздохом покачал головой и стронул машину с места. Жил Дазай от места работы довольно недалеко, если б не имел машины, можно было бы и пешком добираться, и они быстро оказались возле высотки, где жил Осаму, и поднялись на восьмой этаж в его квартиру. Когда Дазай пропустил его вперёд, впуская внутрь, Акутагава разулся, шагнул в комнату и застыл на пороге, удивлённо раскрыв рот. Сверху и снизу, слева и справа, с полок белых стеллажей смотрели, скалились, щерили клыки, рычали, улыбались, таращились и замахивались передними и задними конечностями, оружием и хвостами на него всевозможные покемоны. Всех размеров и цветов, пушистые и гладкие, крошечные и размером с большую подушку, всякие-всякие. Отдельный стеллаж был посвящён Пикачу. Он был словно облит жёлтым светом, и фигурок Пикачу в нём было натолкано столько, что они не умещались там, сидя друг на друге и вываливаясь оттуда на пол. Сильные ладони с длинными пальцами нежно, но требовательно обняли его сзади за талию, а волос на макушке коснулись губами, шевеля их дыханием. — Ну давай, проходи, что застыл? — тихо дохнуло в затылок, и Рюноскэ поражённо выдохнул: — Империя покемонов! Сколько же их тут?! — Вот, ты первый так это назвал, значит ты видишь, а они все не видят, ничего не видят... — губы хватали волосы и потягивали их мягко, нежно, перебирая прядки на макушке, вызывая ощущение приятной расслабленности, так что Рюноскэ невольно закрыл глаза, отдаваясь ощущениям, и поняв вдруг как он устал. Устал защищаться, устал бояться, устал получать пинки, устал бояться насилия над собой, устал любить без надежды на ответ. Вдруг Рюноскэ перестал чувствовать руки на талии, и чужое дыхание больше не ласкало его волосы. Акутагава открыл глаза. Дазай рылся в холодильнике, выставляя на стол бутылки и продукты. — Ты присядь где-нибудь, я сделаю нам выпить, — крикнул он. Акутагава послушно присел на табуретку у стены, попутно отметив, что в этой квартире нет ни одного стула. Он сидел и блуждал взглядом по всей квартире с мрачными тёмно-серыми обоями в зоне кухни. В этой квартире-студии по новой моде не было чётких стен с дверьми, отгораживавшими одно помещение от другого. Были только перегородки, отходящие примерно на метр от стен, и от этого вся квартира оказывалась одним целым помещением, делившимся на условные зоны. В зоне кухни Дазай отобрал ингредиенты для коктейлей, и возился с ними. Рюноскэ сидел, смотрел на него и ему казалось, что это ожил один из его всегдашних снов. Дазай, возящийся на кухне... Рюноскэ ощущал внутри такую опустошённость, такое безразличие к тому, что могло с ним здесь произойти, что ему было уже неважно, если он потеряет наконец свою девственность. Пусть он хоть на части порежет Акутагаву после этого, но если ему суждено быть геем, и потерять её с мужчиной, то уж лучше пусть это будет этот красивый молодой парень, в которого он уже два года без памяти влюблён. И пусть он станет для Дазая всего лишь игрушкой на сегодня, он согласен, ему уже всё равно, что с ним будет потом. Дазай набросал в шейкер составляющие, намешал им по клубничному «Дайкири», перелил его в стаканы и ткнув в каждый по соломинке, сунул стакан Акутагаве, второй взяв себе. Он увидел, как Рюноскэ тупо посмотрел на то, что ему дали в руку, потом вытащил соломинку и залпом опрокинул стакан с коктейлем в рот. Он так пьяняще пах клубникой, а он так давно уже не ел... То, что ему нельзя пить, он совсем позабыл. Все мысли из головы выветрил вкусный запах ягод, исходивший от выпивки. Бомбой упав в пустой желудок, «Дайкири» взорвался у него в голове, и больше он ничего уже не видел и не помнил.