My darling Pikachu

Почему-то у него в комнатке непривычно тихо. Не слышно ни свирепой грызни собак на улице, ни скандала соседей за стенкой, да и хорошо, потому что у него и так голова раскалывается, а если ещё и прибавить все те звуки, то это вообще был бы кошмар. И ладно бы только голова, так ещё и поясница болит почему-то, и вообще всё тело, куда ни дотронься. Может он уже лежит избитый и изуродованный у маньяка в потайном чулане? Рюноскэ с трудом разлепил непослушные веки, глаза сразу же сощурились от яркого света, бьющего из огромного расшторенного окна. А со всех стен, и возле кровати тоже, таращились на него с белых полок стеллажей покемоны. Так это не сон?! Значит он в чужом доме, впервые за последние годы. Раньше он всегда ночевал у себя дома, каким бы тот дом ни был. Но вчера, вчера он изменил своей привычке, пришёл ночевать к Дазаю, и теперь он один в чужой кровати в комнате полной покемонов от пола до потолка. И хозяин непонятно где, а он сам... Акутагава сел на постели и тут же дёрнул на себя одеяло — он сам был в чём мать родила, а по голому телу во многих местах виднелись засосы. А где его одежда?! Создатель! Да что ж вчера было? Что же он натворил? И главное, где Осаму? И это, получается, Осаму всё видел... Послышался шум воды из слива унитаза и открылась дверь, оклеенная обоями под дерево с большим узорчатым стеклом, занимающим полдвери, и из неё вышел Дазай в одной серой футболке и трусах. Посмотрел на кровать, и улыбнулся. Подошёл, влез на неё, и улёгся рядом с Акутагавой поверх одеяла. Тот округлил глаза и натянув одеяло по самый подбородок, испуганно уставился на Дазая. Дазай провёл по щеке парня и нежно чмокнул его в нос. Акутагава съёжился и зажмурился. — Тебе что, неприятно, что я тебя целую? — карие глаза недоумённо посмотрели на него. Акутагава открыл глаза и теперь смотрел невидящим взглядом куда-то перед собой. Он бы и не отвечал ничего, но Дазай ждал, и ему надо было ответить. — Приятно, Дазай-сан, только вы ошибаетесь, таких как я не целуют, — пролепетал он наконец. Дазай вздёрнул бровь. Что он несёт, этот бедный ребёнок? Да таких как он только и целуют, каких же ещё?! Он обнял Рюноскэ и прижав к себе, легонько и нежно потряс. — Я кому говорил, не называть меня «Дазай-сан»? Кому я говорил? Я Осаму, Осаму. Ты забыл моё имя? Тем более после того что у нас было этой ночью. Тот помотал отрицательно головой, прошептав: «Я помню», и всё так же, весь скукоженный, продолжал сидеть в его объятиях, из его глаз покатились слёзы. Он рыдал и всхлипывал, и эти всхлипы становились уже судорожными. Дазай прислонил к себе его голову, прилёг вместе с ним на кровать, и поцеловал его в макушку. Дазаю вообще нравилась его макушка, а от его прекрасных глаз с поволокой и носа с внушительной, но симпатичной горбинкой он просто с ума сходил. Сходил с того самого момента, когда впервые увидел его без костюма покемона. Тогда он сначала удивился этому, потом разозлился. Да что ж это такое, он же всегда по бабам бегал, так какого же?! Но когда этот прекрасный Пикачу стал настойчиво сниться ему по ночам, он решился. Он подбил своего закадычного дружка ещё с детских лет, отпрыска древней герцогской фамилии и наследника ну о-очень крупного транспортного концерна «Накаджима-транс» пойти в мужской бордель. Ради развлекухи! Развлеклись они так, что Накаджима, тоже до сих пор никогда не пробовавший с мужчинами, вернулся оттуда вместе с Накахарой, которого с тех пор просто боготворил. И если бы в Японии были разрешены однополые браки, он бы сию минуту срочно на нём бы и женился. Он попросту выкупил Чую из того борделя, где парень пытался заработать своему отцу на операцию. У мужчины обнаружили рак крови, и ему требовалась пересадка костного мозга, стоящая, как известно, бешеных денег. Чуя проработал там уже месяц, и скопил уже порядочную сумму, как вдруг ему попался один очень капризный клиент с ярко выраженными садистскими наклонностями, который вздумал не просто затевать с ним БДСМ игры, это в таком заведении было можно. Он любил доводить свои жертвы в постели до обморока. Когда клиент увидел, что своими пытками никак не может заставить хрупкое на вид существо потерять сознание, он решил поджарить ему анус пламенем свечи, и тут уж Накахара, имевший третий дан по каратэ, не выдержал. В общем, клиент оттуда ушёл в тот раз очень злой, с переломом руки и носа. А Чую заставили остаться там, и обслуживать клиентов, не давая ему еды, пока не отработает то, что пришлось выложить хозяйке за увечья клиента. Она бы может и наплевала на это, ведь наносить такие телесные повреждения работникам дома терпимости клиенты не имели права, всё-таки анус для них рабочий орган, но этот клиент был из якудзы, поэтому виновным сделали Чую. Накаджима пришёл как раз вовремя. Чую уже три дня не кормили, и если бы не Накаждима, то Накахара бы так и умер там от голода, и его родные ничего бы не узнали об этом, ведь они не знали о том, где он подрабатывал. Когда прелестное хрупкое создание с личиком порочного ребёнка в кимоно проститутки, накрашенное и набеленное вошло в комнату для удовольствий, сердце ожидавшего его Накаджимы дрогнуло и ушло куда-то вниз, да так там и осталось. Они тогда даже не переспали, только поговорили, и Ацуши понял, что все миллиарды его отца не стоят одной слезинки прекрасного Чуи. И решил выкупить его из этого борделя, о чём немедленно заявил Дазаю, которого нашёл в одной из комнат с вибратором в заднице и работником заведения, делающим ему минет. Им пришлось подождать за дверью, пока проститут отработает деньги клиента, и когда Дазай вышел оттуда, они произвели процедуру выкупа, и вместе с Чуей, находившимся на грани голодного обморока, пошли бродить по ночному Токио. Причём Чуя так и остался в одежде юдзё, и Дазай не придумал ничего лучше, чем заплатить за мало-мальски приличные шмотки охраннику ночного клуба, а потом пойти вместе с Накахарой в клубный сортир и переодеть его там. Заодно и стёрли боевую раскраску юдзё с личика Чуи, который оказался на два года старше герцогского отпрыска, но всё равно его милое личико умудрилось остаться по-детски нежным и прелестным, так что он казался двенадцатилетним. Этот контраст как раз и заводил его клиентов — низкорослая щуплая фигурка подростка, полудетское личико с нежной кожей и золотистыми кошачьими глазами, и низкий бархатный голос взрослого мужчины, с которым можно делать всё что захочешь, без боязни заработать срок. Этот умопомрачительный контраст настолько помрачил рассудок юного герцога, что тот не расставался с Чуей и по сию пору, пойдя даже на разрыв с отцом, категорически не принявшим ни ориентацию единственного сына, ни его пассию, найденную Ацуши в таком непотребном месте. Правда, до того, как Накаджима-старший отрёкся от сына, Ацуши успел не только выкупить Чую, но и оплатить операцию для его отца и у старшего Накахары теперь был период ремиссии, врачи обещали ему минимум пять лет, а то и больше, если не будет рецидива. За это время Ацуши пристроил своего обожаемого Чу-чана, у которого тоже оказалось актёрское образование, в свой же театр, и поговорил о нём с одним известным продюсером. А j-pop-звездой Накахара стал уже сам, поскольку кроме влиятельного и богатого молодого любовника обладал ещё и неплохим голосом, и талантом композитора и стихотворца. В общем, ещё тогда поняв, что ему больше не нужны ни женщины, ни мужчины, кроме его ненаглядного Пикачу Акутагавы, Дазай понял также, что его прекрасный Рю нравится не только ему. И хотя он до сих пор боялся ему в этом признаться, но был рад, что этого же боятся и все геи в Универе. Акутагава всё время обучения был один, он это знал точно. И Дазай подозревал, что скорее всего его обожаемый Рю ещё девственник, и принял гениальное на его взгляд решение, подсказанное банальной ревностью. Он стал методично выживать из ВУЗа всех потенциальных любовников Акутагавы, о которых знал, что они геи, и он может их интересовать. В результате ему это удалось довольно быстро, и он приобрёл репутацию непримиримого гомофоба, на самом деле не будучи таковым. Это он после окончания Универа тайно устроил своего Пикачу в «Кабуки», имевшем славу очень престижного места. Сдуру, как он теперь понимал. Он же не знал, что за красивым фасадом старинного уважаемого храма классического театрального искусства, скрывается такой гадюшник. Проституция и торговля дорогим реквизитом, это были только цветочки, растущие на огромной горе навоза из всяких некрасивых вещей, творимых в этом «храме» его верными адептами. Осаму всё это великолепно увидел, устроившись туда в качестве осветителя по подложным документам, чтобы и здесь охранять по возможности своего Рю. Правда ему это удалось не сразу, а только через три месяца после того, как туда поступил Акутагава, но за оставшиеся три месяца он такого насмотрелся, что в конечном итоге решил забирать Рюноскэ оттуда любым способом. Просто сделать это было не так легко, поскольку Акутагава никакой помощи предпочитал не принимать, и он не знал, как к нему подойти все долгих два года. И вот, наконец-то Рю, его милый Рю оказался вчера у него в руках, и у них была такая ночь, о которой он и мечтать не мог. А теперь его солнышко, похмельное и испуганное рыдало у него в объятиях и дорыдалось уже до того, что начало кашлять. Дазай принёс ему воды и опять уложил в постель, причём Акутагава попытался встать и поискать одежду, пока тот ходил за водой. Но весь фокус был в том, что её просто здесь не было. Не было, и всё тут. Дазай лёг рядом, и подперев голову рукой молча лежал и смотрел на своего Рю, вовсю натягивающего одеяло на себя, да так, что уже собрал его на себе всё полностью, как цветное облако. — Что ты делаешь? — наконец не выдержал он. Акутагава испуганно посмотрел на него и потупился. — Дазай-сан, верните мне мою одежду, я пойду уже от вас, — пробубнил он. — Ну и куда, позволь спросить? — прозвучал в ответ насмешливый вопрос. — Я к себе пойду, отпустите меня, — произнёс Акутагава, не меняя позы. — Откуда у тебя кашель? — спросил Дазай. Тот только упрямо мотнул головой. — Неважно, плеврит, без разницы. Отпустите, прошу вас! — бездонные серые озерца уставились на Дазая, и у него дрогнуло и без того на честном слове державшееся сердце. Он обнял юношу, преодолевая слабое сопротивление, и опять поцеловал его в носик, кстати, немаленький, но довольно симпатичный, чем-то похожий на его собственный. Впрочем, Осаму всегда считал себя почти совершенством, что не исключало поклонения своему ненаглядному Рю, но это он, однако, делать стал не сразу. Он сначала никак не мог принять того, что у него при одном только воспоминании об этом человеке начинает в штанах такое происходить, что хоть на стену лезь. И он, вместо того чтобы лазить туда, ехал в бедный район, в тот квартал, где снимал квартиру Акутагава, данные которого он узнал в ивент-агентстве, через которое заказали Пикачу на детский праздник. Он оставлял машину на стоянке в нескольких кварталах оттуда, и к дому Рюноскэ шёл пешком. Там он несколько раз чуть не столкнулся с ним, а однажды улепётывал от какого-то янки с ножом, оравшего, что «эта пидорасня его уже заебала». Он и сам носил с собой нож, но не любил им пользоваться, хотя уроки из военной академии он помнил неплохо. Он там учился с десяти лет до тринадцати. Потом его выгнали оттуда, он не любил вспоминать почему. Виноватым считал своего заклятого друга, которого он прозвал Пондзу (фруктовый уксус) за ехидный характер, а ещё за то, что он был жирный. Он тоже был наследником автомобильного концерна, правда их машины продавались по всему миру, в то время как дазаевская продукция производилась только для Японии, они всё никак не могли решиться выйти на внешний рынок. Их автомобили и катера покупались компанией «Накаджима-транс» уже издавна, и из-за деловых отношений родителей их старшие дети, вынужденные общаться с детства, крепко подружились, ведь между ними была всего лишь двухлетняя разница в возрасте. Они теперь даже ходили на службу в один театр, Дазай захотел работать вместе с другом. Тем более, что им нечего и некого было делить. Из-за тех детских именин не только Дазай нашёл человека, в которого влюбился, как только увидел, но и Ацуши, который попёрся в тот бордель за компанию, встретил того, без которого теперь жить не мог. И ради него был готов на всё. И именно потому и Чуя, прийдя в себя после всего случившегося, тоже полюбил молодого коллегу. Он не смотрел на него как на герцога, тем более, что родной отец отрёкся от него и на Накаджимовские миллиарды им незачем было рассчитывать. Но они не унывали, жили на свои, кстати немаленькие, жалованья. Кроме того, Чуя зарабатывал концертами, и озвучкой разных аниме и дорам, а ещё снимался в рекламах, в общем, не бедствовали. — Пожалуйста... — пискнул Акутагава, — отпустите меня домой, не насилуйте меня пожалуйста, Дазай-сан... Голова болела и кружилась, желудок ныл от голода, а мысли в панике пытались собраться в кучку, чтобы надумать как поумнее отсюда уйти, но ничего не надумывалось, поскольку болевшая голова не хотела работать. И единственное, что он понял со слов Дазая, так это то, что у них этой ночью кое-что случилось. Ну что ж, было и было. Ночь закончилась, он получил от Акутагавы то, что хотел, Акутагава тоже получил, что хотел, пора и честь знать. — Куда вы дели мою одежду, Дазай-сан? Отдайте, я пойду, — настойчиво твердил он, — вы же сказали, что у нас ночью, — он смущённо посопел и закончил, — что-то было. Вы хотели этого, вы это получили. Он проглотил комок в горле. — Ну я же вам теперь уже не нужен, так я пойду себе... Дазай отстранившись от Рюноскэ, посмотрел на него с удивлением и жалостью. Теперь он понял, почему тот произносит такие странные речи. Так значит, он считает его пустоголовым богатым придурком, который переспал с ним из прихоти... Бедный мальчик. Неудивительно. После того, что с ним хотели сделать в этом гнезде разврата, ещё и не то подумаешь. — Маленький, ты запомни одно — ты для меня не игрушка на одну ночь, — серьёзно посмотрев на него, сказал Дазай, — и я хочу, чтобы ты это знал. Я тебя люблю, люблю давно, и не хочу никуда отпускать, ты понял? И я не Дазай-сан, я Осаму. Тебе не надоело называть эту проклятую фамилию? Акутагава помотал головой. — Нет, Дазай-сан, это неправильно, ведь это ваша фамилия. И зачем вы меня обманываете? Таких как я не любят, таких нельзя любить. — Каких? — уже слегка рассердившись на такое упрямство спросил Дазай, — Маленький, ты прекрасен, ты что, себя в зеркале не видел? — Видел, — кивнул Акутагава, — я урод. А если вам нравятся уроды, то вы маньяк и извращенец. — Да кто тебе сказал такую глупость? — возмутился Дазай, — Ну какой ты урод? Кто тебе такое ляпнул? — Все, — набычился Рюноскэ. — Все окружающие. И семья моя тоже. Отец говорил. — Ах, отец! — протянул Дазай. — Ни хрена не понимает твой отец, раз тебя так называет. Он видно тебя совсем не любил. Акутагава опять сжался и пробормотал: — Какая разница, кто меня любил? Пустите меня, я домой пойду. Вы притащили меня к себе, напоили, изнасиловали, а теперь ещё и не отпускаете. Дазай вдруг расхохотался. — Я? Тебя? Да кто б тебя изнасиловать успел, ты сам на меня полез! Глаза Акутагавы наполнились ужасом, он прижал тонкие руки ко рту и круглыми глазами уставился на Дазая. — Что?! Я?! Вы неправду говорите, — забормотал он, быстро и мелко качая головой, — вы обманываете меня, такого не могло быть, не могло, не могло совсем, я не мог! Нет! — Нет? — прищурился Дазай, — Нет? А ты вспомни, что ты делал вчера после того как коктейль выпил. Ты что, совсем ничего не помнишь? Акутагава резко помотал головой. — Ну ладно, — хмыкнул Дазай, и ушёл в ту дверь, из которой вышел к нему сегодня. Очень скоро он вышел оттуда, вынес и бросил на одеяло скомканные брюки, толстовку и майку Рюноскэ. Акутагава высунул руку из-под одеяла и быстро схватив вещи, попытался их развернуть и надеть, но когда развернул... — Что это на них? — дрожащим голосом выдавил он из себя, рассматривая свои вещи, которые были все в каких-то заскорузлых пятнах. — Это сперма, — протянул Дазай ехидно ухмыляясь, — на брюках твоя, на кофте моя. Ты не всю проглотил. А на майке уже и сам не знаю, мы такое вытворяли, что... В голове Акутагавы словно завращались какие-то шестерёнки. Они вращались всё быстрее и быстрее, и по мере того, как нарастал этот темп, лицо парня всё больше бледнело. Толстовка выскользнула из рук, и он прикрыв руками рот, вытаращил глаза, со стыдом и ужасом избегая глядеть на Дазая. — Великий боже, я вспомнил! — задыхаясь пробормотал он. — Ой, как стыдно, какой позор, я никогда не... — ... Не трахался с мужиком, — закончил за него Дазай. — Как вы можете так говорить! — возмутился Акутагава, с детства приученный, что грубые слова в речи недопустимы и отвратительны. — Зачем произносить такие гадкие слова, вы же артист, это некрасиво! — Зато ночью всё было очень красиво, — хмыкнул Дазай, и Акутагава с ужасом увидел, что от этих воспоминаний в трусах Дазая, которые не скрывала задравшаяся футболка, явно возникло желание повторить то, что было у них ночью. Глаза Акутагавы расширились, он покачал головой. — Да вы точно маньяк, Дазай-сан! Напоили, изнасиловали, и хотите ещё! — Да, да, да, да! — Дазай придвинулся к нему опять, обнимая. — Вот тебя как раз и изнасилуешь. Ты же после того коктейля полез целоваться, и не только. Да ты что, и правда не помнишь ничего? Тот, с покрывшимся пятнами лицом, потупился и пробормотал: — Кое-что. Я пьяный был. — и тут же добавил, — А... а вы, значит, хотели изнасиловать, да? Вы маньяк, точно маньяк, Дазай-сан! Напоили и изнасиловали... бы. Пьяного человека. — Пф! Пьяный! Да это был всего лишь «Дайкири», пойло для детсадовцев! — фыркнул Дазай. — Не пойму, с чего тебя так вырубило? Ты что, на алкоголь слабенький? — Ну, просто на голодный желудок вот так как-то, — всё бормотал Рюноскэ, заливаясь краской. Дазай внимательно посмотрел на него. — Та-ак! Ты когда в последний раз ел? И Рюноскэ прошептал, норовя натянуть одеяло на голову: — Позавчера... — Что? Позавчера? Я правильно услышал? — Дазай опять склонился к нему, выпутывая из одеяла. — Ну тогда конечно, тут любого бы отрубило. Так ты на автопилоте был! Совсем ничего не помнишь, или что-то проясняется? Рюноскэ опять закрыл одеялом лицо и кивнул. Он вспомнил. Вспомнил, как после коктейля он подошёл к Дазаю, притянул его к себе за голову и стал неистово целовать, пока хватало дыхания. А потом... Потом он сам расстегнул ширинку на штанах Осаму, и вытащив его достоинство, стал делать ему то, что вынуждал его делать тот гопник со своим немытым членом, но здесь и сейчас он делал это не просто по доброй воле. Он делал это любимому, и он знал, как сделать, чтобы ему было хорошо. Тем более, что его член так не вонял, и волосы вокруг были ухожены, не то что у той уличной собаки. Его любимый всё-таки был артистом, причём из хорошей фамилии, и старался выглядеть и соответствовать. Он делал примерно так, как тому янки, только лучше. Осаму это очень понравилось, он видел и слышал насколько. Дазай то ли не мог, то ли не хотел, но стоны удовольствия он не сдерживал. А под конец, непроизвольно зажмурив глаза, начал изливаться в рот Акутагаве, который сначала не смог побороть рвотного рефлекса, и выпустил часть жидкости на свою толстовку, но потом попробовал глотнуть, и допил всё, что оставалось. И всё это время его член, пульсировавший только от мысли, что он делает это любимому человеку, подрагивал в джинсах, просясь из них на волю. А когда он стал пить семя Дазая, то вдруг ощутил, что у него в паху возникло то самое сладкое ощущение, какое возникало, когда Рюноскэ удовлетворял себя, глядя на портрет Осаму. И не успел он проглотить всё до конца, как почувствовал, что излился прямо себе в трусы и брюки, но ему было плевать на это. Главное было то, что он удовлетворил своего любимого, пусть даже в первый и последний раз. И если потом ему прийдётся быть с кем-то ещё, он будет вспоминать Его... Дазай тогда открыл глаза и поймал пьяный взгляд Рю у себя между ног, отстранил его голову ладонями, заставив выпустить член изо рта, и припал поцелуем к этим налитым кровью губам, только что целовавшим его член. Лицо Рюноскэ было всё в мелких и очень милых родинках, и оторвавшись от губ Акутагавы, Дазай перецеловал их все, сколько их ни было, спустившись на шею, где их тоже хватало. Когда Дазай перешёл на кадык, Акутагава отстранил его и содрал с себя грязную толстовку, оставшись в одной майке. Затем он стал пытаться расстегнуть замок у себя на брюках, но намокшая «молния», естественно, заела и он подняв пьяный взгляд на Дазая, пролепетал: — Т-ты пом-моги, рас-с-с-сегни... И Осаму осторожно освободил его от мокрых брюк и трусов, а уже сам Акутагава избавился от носков, зашвырнув их подальше, да так, что теперь наверное и не найдёшь. Затем, ничего не говоря, он властно повлёк Осаму к высокой кровати и когда она оказалась у того за спиной, повалил на неё, выкарабкавшись на неё и сам, и стал пытаться стащить с Дазая штаны. Дазай ему в этом помог, стянул с себя сам всё ниже пояса, и округлившимися глазами смотрел, как Рюноскэ пытается оседлать его бёдра. — Ты что?! Стоп, стоп! Куда разогнался? Не так быстро, я же тебя порву! Подожди, дай кое-что сделаю, не так больно будет. В руках у него оказались презерватив и смазка, и когда должным образом облачённый в презерватив со смазкой член Дазая, был готов войти в смазанную на скорую руку дырочку Рюноскэ, тот, еле дождавшись конца и без того сокращённой подготовки, насадился на него и начал ритмичные движения, ухватившись за плечи Дазая. А тот удерживал его за талию, помогая двигаться на своём члене худенькому юноше, лёгкому как пёрышко. Как же ему было хорошо! Наконец-то сбылось, его любимый впустил его в себя. Он ждал два года, но оно того стоило. Ни с одной женщиной, сколько их у него было, он никогда не чувствовал подобного. Да, он точно девственник. Хотя где он научился делать такой шикарный минет, это ещё вопрос. У его Рю там так узко, так прекрасно обнимает его ствол, а его собственный от того, что член Дазая трётся о чувствительный комок внутри него, напряжённый как свеча, был похож на падающую башню. Дазай смотрел и не мог налюбоваться этим зрелищем. Он попытался максимально быстро подготовить Рюноскэ к тому, что должно было случиться, но всё равно, тот так спешил, словно за ним гнались, и слишком быстро насадился на его ствол, и Дазай за него боялся. Он и презерватив надел, потому, что с ним было обеспечено лучшее скольжение, а значит меньший риск травмы для Рю. Хоть бы ему не было больно, он же в какашку пьяный, и скорее всего сейчас мало что понимает, но когда протрезвеет, там может быть всё что угодно. Но ведь Дазай-то почти трезвый, значит может и должен контролировать процесс. Если бы ещё это получалось! Юноша подпрыгивал на его члене, закрыв глаза, с полуоткрытым ртом, из которого вырывались прерывистые сладострастные стоны. Белые кончики разметавшихся прядей, обрамляющих раскрасневшееся лицо, подлетали в воздухе то вверх, то вниз, как пушинки, и на это тоже можно было бы смотреть бесконечно, если бы можно было бесконечно продлить то, что они делали. От одной мысли, что он в постели с любимым человеком, Дазай так завёлся, что готов был кончить прямо сейчас, сдерживая напряжение лишь усилием воли. Впервые в жизни он брал мужчину, и не просто мужчину, а того, за кем два года бегал хвостиком, стараясь, чтобы тот не замечал, и похоже ему это удалось. И теперь они будут всегда вместе, чего бы ему это ни стоило. Он завоюет любовь этого человека, потому только, что он один её и достоин. Многих женщин перебрал Дазай, когда стал понимать, что влюбился в парня. Он тогда ударился в такой загул из одного духа противоречия, что даже самому стало страшно, он испугался что не остановится. Он искал в них спасения от постоянного, назойливо преследующего его образа хрупкого юноши ростом ему по брови, с миндалевидными серыми глазами и белыми концами чёрных прядей вокруг лица. Как забавно он их красит! В общем, он искал спасения в них от самого себя, а от себя, как известно, спасения нет... Ему сказал об этом его дед, и при этом так странно посмотрел на него, что Осаму сразу понял — он знает, что говорит. Не зря же он министр. Это он сказал ему: «Хватай его скорее, и забирай оттуда, спасай, иначе если что, то к себе он тебя не подпустит уже никогда!» И он послушался, так и сделал. Отправил Рю письмо на имейл, даже не думая, что он так скоро перезвонит. Бедный! Как же ему было там плохо! Ну, больше уже не будет. А брови отрастут, и эти сволочи не будут смеяться над ним за это. Вот как ещё сказать ему, что никакой Анго с ним не говорил по телефону, чтобы Рю не обиделся? Он ведь такой обидчивый, Дазай уже заметил. Да и надо ли говорить? Он же теперь служит здесь, и служить будет, так может ничего говорить и не понадобится. Акутагава сам управлял темпом движения, а Дазай просто старался не мешать ему, лишь двигая бёдрами в такт. Рюноскэ двигался всё быстрее, и его переносица уже покрылась бисеринками пота. Дазай увидел по тому, как напрягся член парня, что он уже близок к пику наслаждения, да и у себя ощущал то же самое. Его юношески гладкая грудь с тёмными набухшими сосками, просвечивавшими под тонким трикотажем майки, была так близко, и Дазай не выдержав, сдвинул лямку майки и прильнул губами к одному из них. От этого Рюноскэ закричал, прогибая спину, инстинктивно подставляясь поближе к источнику удовольствия, и излился на грудь Дазаю. А тот в это же время и сам делал то же самое, и кончив в презерватив на члене внутри любимого, абсолютно не собирался его с себя отпускать, хотя знал, что придётся. Презерватив сослужил свою службу, теперь его можно и нужно снять. Он лизал и покусывал парня, как конфету, и чувствовал, что его возбуждение опять начинает набирать обороты, тем более, что с Акутагавой творилось то же самое. Ничего себе, зажигалочка, подумалось Дазаю. Не успел обкончаться, и уже опять в боевой готовности. Вот это да! Так только сам Дазай мог, и дамы называли его маньяком и секс-машиной, и никто из них не мог выдержать темпов и продолжительности его сексуального напора. А здесь... А он горячий мальчишка, этот Рю, он прямо как чувствовал, не зря же и влюбился. Ай да девственник, ну и даёт! А какая гладкая у него кожа, испещрённая мелкими плоскими родиночками, как тростниковым сахаром обсыпанная. Дышит так тяжело, наверное устал, а может болеет, кашляет же, вон и майку не снял. Дазай осторожно снял его с себя, при этом Акутагава так жалобно проскулил, а его губы так искривились, когда член Осаму покидал его, что тот не мог не поцеловать его в них. Он перевернул своего Рю на спину, содрал и так уже начавший сниматься переполненный презерватив, и опять вошёл в его влажную от попавшей на неё спермы дырочку. Он лёг на юношу, покусывая его за шею и выступающие ключицы, закинул его ноги себе на поясницу, и начал движение. Теперь уже он задавал темп, и Акутагаве оставалось только подчиниться. Он тяжело и прерывисто дышал, и быстро устал, попробовав тоже двигать бёдрами как Дазай, и тогда Осаму стал брать его сам, а тот просто лежал и отдыхал под ним, расслабленно внимая всем этим ласкам, и отдавшись наслаждению. Он ни о чём не думал. Он устал думать, и просто позволял делать с собой всё, что партнёр сочтёт нужным, уже уверенный в том, что ему здесь не сделают дурного. Стыд? Да, может быть, завтра. Когда проснётся и осознает, что позволил с собой сотворить. Но не сейчас. Сейчас он в постели с любимым, таким нежным и страстным, таким неутомимым, что у него наверное скоро не хватит сил. Но боже, как же сладко ноет его чувствительная точка внутри! Может быть и нельзя столько сразу в первый раз, но ни тот, ни другой не чувствовали в себе сил оторваться друг от друга. Хотя, Рюноскэ всё же устал. Он был слаб и истощён, к тому же ещё и болен, и как бы ни прекрасно было ему отдаваться своему Осаму, он почувствовал, что в голове его мутится, и он вот-вот потеряет сознание от сексуальной энергии своего партнёра. И Дазай, видимо, почувствовал это. Заставив его ещё раз излиться, он излился сам, но уже не в партнёра, и лёг рядом, заметив что Рю то ли в полуобмороке, то ли заснул пьяным сном. Он подумал, что нужно хотя бы обтереть полотенцем семя с себя и Рю, и осторожно, чтобы не разбудить, снял с него майку всю в следах их любви, и вздрогнул. Весь живот Рюноскэ, рёбра, спина и ягодицы были покрыты небольшими шрамами. Он однажды видел такие. Это были шрамы от ожогов, когда тушат сигареты о кожу. Господи, да какая же тварь посмела сотворить такое с этим милым и кротким созданием?! Дазай проглотил подступивший к горлу комок, и постарался взять себя в руки. Всё равно сию минуту он этого не узнает. Акутагава слишком пьян и обессилен, чтобы его расспросить. Так вот почему он не снимал майку! Он бы и сейчас не позволил, не будь он таким пьяным. Кстати, отчего он опьянел? Это же всего лишь невинный коктейль, и ничего больше! Надо же, какой он нежный. Он взял влажное полотенце, и осторожно, чтобы не разбудить любимого, обтёр его. Покончив с этим, он укрыл их обоих одеялом, и обнял парня за узкие плечики. А тот доверчиво и благодарно улыбнувшись, уткнулся носом ему в плечо и уснул, посапывая во сне. Дазай смотрел на его лицо с тенями от ресниц на щеках, затем невольно перевёл взгляд в угол напротив кровати, где стоял стеллаж, переполненный фигурками Пикачу, и улыбнулся. — Мой любимый Пикачу, — прошептал он. И это была правда.