My darling Pikachu

Акутагава уже давно собрал вещи, отнёс ключи от квартиры, которую снимал, её хозяину, и выслушав слёзные ахи и вздохи по поводу потери такого прекрасного квартиранта, исправно оплачивавшего своё проживание, никого не водившего и не мусорившего, пришёл к знакомой за много лет обшарпанной двери. Там уже привалившись к стене, стоял Осаму, охраняя его сумки. Сумку с ноутбуком Акутагава предпочёл носить с собой, а то ещё сопрут. На двери подъезда домофона нет и не было никогда, да и вряд ли когда-нибудь его поставят. Великая Ниппон конечно страна цивилизованная, но маргиналов и здесь никто не отменял, недаром же у них даже свой божок-покровитель имеется. Осаму повернул голову, окидывая спускавшегося сверху Рю усталым взглядом, мгновенно потеплевшим при виде любимого. — Ты где был? Я звонка не дождался. — Ключи возвращал хозяину, — Акутагава нервно сглотнул, — ты как? — Нормально, — махнул рукой Осаму, — пойдём маленький, поздно уже, я есть хочу. И подхватив сразу две сумки, стал спускаться к машине. Потихоньку попереносив всё небогатое добро Акутагавы, парни поехали к Дазаю. Рюноскэ уже и в мыслях не держал, чтобы куда-нибудь уйти от Осаму. Гопника возле подъезда уже не было, и куда он подевался, благодаря Дазаю, Акутагава запретил себе даже думать. Пока Рюноскэ нервно собирал свои вещи, он всё время не мог отвязаться от мыслей об Осаму. Как он там разберётся с этим бандитом? Хоть бы он не ранил Осаму. А ему там оставаться смысла точно не было. Драться не умеет, так что только бы помешал. Они даже не стали толком разбирать вещи Акутагавы. Дазай едва дал Акутагаве снять верхнюю одежду, и махнув рукой на готовку, потащил его в душ, чтобы принять его вместе. У Рюноскэ создалось впечатление, что Дазай вообще на него спокойно смотреть не может, поскольку не успевал тот только краем глаза зацепить своего Рю-чана, ему тут же хотелось на него не только смотреть... После душа они наконец пошли на кухню, где Дазай приготовил суп с креветками. А после супа они ушли спать. Просто спать, потому что сильно устали и перенервничали. И уже засыпая, Рю запоздало удивился про себя, почему Осаму так и не спросил его об ожогах.

***

Он спросил о них гораздо позже, через полгода, когда Рюноскэ уже был представлен родне Дазая — деду-министру; отцу с матерью, немедленно съязвившей по поводу того, что Рюноскэ не следит за тем, что у Дазая на рубашке оторвана пуговица; дяде, близнецу отца, воззрившегося на Акутагаву плотоядным взглядом. Пришлось Дазаю прошептать ему на ушко, что у дяди есть любимый мужчина, и Акутагава даже не удивился. Ну и, естественно, тем из-за кого они познакомились, двойняшкам, брату и сестре, им уже было по пять лет. И стоит ли говорить, как они удивились, когда узнали, что перед ними стоит тот самый Пикачу, развлекавший их два года назад. Понятное дело, никакой трёхлетней малышке не могло тогда прийти в голову дать денег покемону. Рюноскэ это понял, когда брат Дазая разрыдался, узнав, что Пикачу был ненастоящий, и теперь не разговаривал с Рю из-за этого, затаив свою маленькую, но важную детскую обиду. Ну, Акутагава, увидевший, что с деньгами от именинников была очередная дазаевская хитрость, только головой покрутил, и в очередной раз обозвал Осаму извращенцем. Дазай на это, как водится, только хихикнул, и заявил, обнимая своего Пикачу, что он был готов на всё что угодно, лишь бы с ним познакомиться. И то, что Пикачу оказался парнем, его не смутило. Любовь, как известно, зла! С ней бесполезно спорить. Он попробовал, да и без толку. И не жалеет, а на мнение остальных ему пофиг. Кроме мнения Рю-чана, разумеется. Мать Осаму повела себя изначально, как типичная свекровь с невесткой. И почему-то стало сразу понятно, что если бы Акутагава был девушкой, и какой бы она ни была, матери Осаму она всё равно бы не понравилась, просто по определению. Почему-то Акутагаве сразу показалось, что ведёт она себя и с детьми так, будто их не любит. Для Рю это было дико, поскольку предполагается, что мать должна любить своих детей, а здесь было впечатление, что они все ей мешают, причём непонятно, кто больше. Но он, как воспитанный мальчик, держал своё мнение при себе, а со свекровью старался пореже видеться, хотя каждый из семейных обедов по средам давался ему немалой кровью. В частности, одним из результатов этих обедов стало то, что Осаму стал носить свитшоты и рубашки на кнопках. И всё равно, увидев однажды на рубашке сына сломанную кнопку, она отчитала Рюноскэ за то, что не следит за рубашками мужа, пусть хоть и гражданского, которые должны выглядеть идеально, потому что он артист. То, что сожитель сына тоже артист, вообще не учитывалось. Она не намерена, и не обязана, вот и весь разговор. И как бы Осаму ни уговаривал Акутагаву не брать себе это в голову, ему всё же было больно. А то, что делал дазаевский дядя, вообще выходило за все рамки. Он был женат, имел двоих детей, и любовника, которого завёл ещё до женитьбы, но интересы семьи и фирмы потребовали, чтобы семейные традиции были незыблемы. Заводи ты хоть сто любовников, но жениться ты обязан, и размножиться тоже. А любовники это блажь, которая пройдёт, а семья останется. Он увидел, что по применению к Осаму эти традиции стали не столь жёсткими, и по всему было видно, что племяннику он завидует. Да не просто так, а самой чёрной завистью. Дядя Дазая, постоянно норовил прижаться к Рю в тёмном углу, ну или хотя бы проходя мимо, слегка провести рукой по ягодице парня. А уж какие взгляды он бросал на сожителя своего племянника! Об них можно было обжечься. Поэтому Рю старался встречаться с ним ещё реже, чем с матерью Осаму, и Осаму был с этим полностью согласен. Он потом объяснил, почему. Только отец Осаму, да его дед-министр отнеслись к нему как к равному, но это было всё, на что он мог рассчитывать. Да и то, он ловил со стороны деда Осаму иногда такие взгляды... Может быть, ему казалось, но в них была какая-то то ли враждебность, то ли ревность. В общем, было не очень уютно Рюноскэ рядом с дедом Осаму, и когда он приходил к Дазаю-сама играть в бильярд по пятницам, то старался не замечать взглядов, бросаемых на него друзьями деда Осаму. А взгляды были весьма странные, если не сказать больше, нескромные были взгляды, оценивающие. Но не ходить туда Рю не мог. Когда-то он пробовал поступить учиться на экономиста, да только там было слишком дорого учиться. И он поменял профессию, став учиться на актёра. Но прежние навыки остались, и это было подмечено обоими старшими Дазаями. Отец Дазая однажды дал ему ведомость с фирмы, и Рю обнаружил, что его обманывают. С тех пор отец Дазая стал давать ему иногда ведомости на ревизию, и это привело потом к увольнению нескольких жуликоватых сотрудников фирмы Дазая. В общем, с семьёй Осаму Рю уже познакомился, оставалась теперь семья Акутагавы. Им он даже не говорил, что он гей. Он вообще общался с ними мало. Они всё требовали денег, им почему-то казалось, что у Рю в Токио чеканка с монетного двора, и никак не хотели понять, что в столице все живут по-разному. О том чтобы помочь деньгами сыну, они не думали. Раз сынок зацепился в столице, значит он при деньгах, это же очевидно. Был Акутагава родом с Кюсю, из такого городка, что и правда, когда Дазай кинулся искать его на картах, то не на всех смог найти. Но они всё же туда поехали. Перед отъездом Рю позвонил матери и сказал, что хочет приехать, да не один, а с другом. Мать стала выступать, что вот он такой-сякой не приезжал много лет, а тут с чего-то вдруг решил, да ещё и с другом, но он пресёк её возмущения, сказав чтобы они их просто ждали. Он сам ждал от матери такой реакции, и поэтому долго уговаривал Дазая не ехать к его родителям, но Осаму было не переубедить. Ему лично надо было убедиться в том, что ездить туда не стоило, но как это ни парадоксально, убедить его должна была лишь поездка на родину Акутагавы. Обеспечил им её не кто иной, как сановитый дедушка, предоставив в их распоряжение самолёт с охраной. Как-никак, внук всё-таки. Когда они вошли в дом родителей Рю, его папаша как всегда был пьян. Мать, хоть и не пила, но и не пресекала мужнины запои, и всегда во всём с мужем соглашалась, что бы он ни сделал. — О, явился, сынок дорогой! — завопил хмельной батенька, едва завидев отпрыска в дверях. — Совсем отца забыл, сам жируешь там, а мне на жизнь не хватает! Вон сестру твою замуж выпихнуть не на что будет! Акутагава переменился в лице. — Папа, как это не за что? Я не понимаю, я столько денег вам присылал? Они где? Дазай бросил на него настороженный взгляд. Он промолчал бы, но приличия требовали поздороваться, и он произнёс: — Добрый день, Акутагава-сан. Мутные пьяные глаза, покрасневшие от выпитого, уставились на него. — А ты кто такой? Дружок его, что ли? Чё-то ты странный какой-то. На педика похож, — дрожащий палец ткнул в Рюноскэ, — и он на педика стал похож! Я всегда говорил, что похож! Слышь ты, — пьяный взгляд опять упёрся в сына, — он точно твой друг? Рюноскэ едва не задохнулся от стыда и злости. Говорил же Осаму, нечего было сюда приезжать. Боже, какой стыд! Ну, говнюк пьяный, сам вынудил! — Он — мой жених! — выпалил он, с ненавистью глядя на спившегося человека, когда-то породившего его, и столь мало на него теперь похожего, что даже нельзя было и предположить, что этот изящный ухоженный миловидный молодой человек и опухший опустившийся пьяница, в которого превратился старший Акутагава за эти годы, пока Рю с ним не виделся, отец и сын. Тот выпучил глаза и округлил рот, так что он стал похож на отверстие в винной бочке, когда из неё вынули затычку, а затем заорал: — А-а-а-а! Я знал, я говорил, что этот сучонок таким и вырастет! Тут было сразу понятно, что оно такое! Жених! Он развёл руками, и повернулся к жене. — Вот! Это твоё сучье воспитание! Вырастила из него хрен знает что! Педик! Да меня весь посёлок оборжёт, когда узнает! Мой сын пидорасина! Пиздец... В лице Рю не было ни кровинки. Дазаю показалось, что он сейчас потеряет сознание, таким бледным оно было. Он стоял, сжав руки в кулаки до хруста в пальцах, и его даже слегка пошатывало от того, что он слышал. — Ладно, хватит вам! — не выдержал Дазай, — не стыдно перед сыном, так хоть меня постыдитесь! Пьяница так обрадовался, увидев перед собой новую мишень для пьяных издевательств, что даже его мутные от алкоголя запухшие глазки с покрасневшими веками заблестели каким-то новым блеском. Он на пару секунд умолк, а потом заорал: — А ты кто тут такой?! Ты что мне это рот затыкаешь в моём доме?! Я тебя сюда звал?! Я звал, я тебя спрашиваю?! Он, шатаясь, подковылял к Осаму, и остановился перед ним, пошатываясь, как гнилое дерево на ветру. Осаму смотрел на него и думал, как он похож на Рюноскэ. Похож и не похож. Рю мог бы стать таким, если бы пошёл по той же дорожке, что и его отец. Так вот почему он так быстро опьянел тогда! А ведь он алкоголя терпеть не может. Теперь-то понятно почему. Дазай внутренне содрогнулся от омерзения. Непонятно, в кого Рю такой, но он не стал плыть по течению. Он даже не захотел отдать своё тело никому, кроме него. Он сказал потом, спустя пару месяцев после их первой ночи, что если бы его тронули там, в «Кабуки», он бы удавился. Да он и так уже собирался, но вовремя приглашение пришло. Как в пошлом кино. Но Осаму успел... Кнутом по сердцу хлестнула жалость, и Осаму физически почувствовал оставленный ею ожог. Как?! Как на этой навозной куче мог произрасти такой нежный цветок? Проклюнуться, вырасти, и не сломаться. Какой же, оказывается, чудесный и уникальный человек его Рю, какая редкая личность! Ежедневно выдерживать вот ЭТО и не стать таким же, на это надо иметь недюжинные душевные силы. Маленький! Какой же ты сильный! А тельце слабое, хрупкое, как у девушки, но никогда он его не променяет ни на одну девушку мира. Никогда! Осаму смотрел в заплывшие налитые кровью гляделки, и едва сдерживал себя, чтобы не въехать кулаком со всей дури в эту наглую пьяную харю. — Меня зовут Осаму Дазай. Вам говорит о чём-то эта фамилия? В залитом алкоголем сознании старшего Акутагавы что-то шевельнулось. Он опять пошатнулся, и воскликнул: — Хо! Так это ты что, большая шишка, что ли? Прыщ на ровном месте! Богатенький мальчик? Или девочка? А? А кто у вас девочка? Ты? Или оно? Трясущийся палец ткнул в Рюноскэ, и тот дёрнулся: — Да как ты можешь? Тебе не стыдно? — выкрикнул он, заливаясь слезами, — он к тебе по-хорошему пришёл, а ты что творишь?! — Ты что на отца кричишь?! — подала голос мать, и Акутагава-старший расцвёл, получив такое подкрепление. Он хмыкнул, оттопырив губу, подбоченился и заявил: — А я его сюда не звал! У него этот... минис-с-ср? Минис-с-ср! У, ты цаца какая! Кланяйся тут ему! Может мне ещё ножки ему облизать, а? Или жопку прижечь? Может ему понравится! Кровь ударила Дазаю в голову. Вся гордость многих поколений его предков-самураев взбунтовалась в нём. Он даже подумать не успел, как рука сама сжалась в кулак и ударила по этой красной пьяной роже, посмевшей произнести такие слова. Пьяный дебошир заорал и свалился, заливаясь кровью из разбитого носа. Истошно завопила мать Рюноскэ, выкрикивая бессмысленные угрозы, а Дазай отёр свой кулак о какую-то ветхую накидку, нагнулся к лежавшему на полу орущему Акутагаве-старшему, который даже не пытался встать, а лишь вопил о распоясавшихся богатых хулиганах, и прошипел: — Мои предки закаляли свои мечи в крови таких как ты, а я ещё и руки об тебя мараю! В помещение на звуки потасовки заскочили два бодигарда и получив одобрение от хозяина, принялись тузить пьяного придурка и удерживать вопящую женщину, чтоб не лезла под горячую руку. Рю стоял, закрыв лицо руками, и Осаму подойдя к нему, нежно взял его под локти, и вывел на воздух из насквозь провонявшего перегаром родного, но такого ненавистного гнезда. Он обнял его и прижал к себе, а тот по-прежнему стоял, уткнув лицо в ладони, и Осаму опять поцеловал его в макушку, вдыхая ставший родным запах человека, которого он хотел бы видеть самым счастливым на свете. — Это невыносимо, — донеслось до него из-под прижатых к заплаканным глазам ладоней. Они у Рю были жилистые, довольно грубые, совсем не изящные. Ему пришлось сменить несколько разных профессий, добывая честный заработок. В том числе была и профессия грузчика в порту, и как Рюноскэ ни холил потом свои ладони, оба они понимали, что им у него никогда не стать изящными и тонкопалыми. А Дазаю так нравилось их украшать и перецеловывать каждый пальчик своего любимого. Он всё же купил очень изящный мини-гарнитур, кольцо и браслет из белого золота, в виде очень вытянутых восьмёрок из кручёной сияющей проволоки, не образующих замкнутого круга вокруг пальца, либо запястья, нет они там не были слиты сплошным кольцом, а создавали таким образом пространственный знак бесконечности. Он упросил Рю их надеть на правую руку, и так её поставить перед камерой, что рука казалась воплощением изящества. Но только один раз. Больше фотографий себя в этих украшениях сделать Рю не разрешил. Он очень стеснялся своих рабочих рук, считая их недостойными артиста, и старался почти никогда не выставлять тыльную сторону ладони на камеру. А теперь эти ладони заслоняли от Дазая самое прекрасное в мире лицо. Лицо, поразившее его в самое сердце ещё два с половиной года назад, когда он увидел Рю в костюме Пикачу, без головы покемона на своей голове, отчаянно дёргавшего заевший замок. Эти прекрасные большие серые глаза, которые он никогда не хотел бы видеть в слезах, этот великолепный носик с такими милыми родиночками, эти твёрдого рисунка губы довольно широкого рта, который впрочем, его не портил, и эти родиночки везде, по всему телу, сводившие его с ума... Охранники вышли из дома к хозяину. Это был небольшой домик в центре городка, где родился и вырос Рюноскэ, и откуда он сбежал при первой же возможности. Они дали Дазаю краткий отчёт о том, чем закончилось воспитательное мероприятие. Рю поднял на него измученные заплаканные глаза. — Осаму, а где моя сестра? Что с ней? Она обычно в такое время дома. Дазай сделал головой знак охране, и один из бодигардов вернулся в дом, где через какое-то время послышалось неразборчивое бормотание. Он вскоре вышел и сообщил неутешительную новость — младшая сестра Рюноскэ недавно была избита и изнасилована местными бандитами и теперь лежала без сознания в больнице, уже третий день не приходя в себя. Осаму повёл рукой, давая знак на сборы, и буквально понёс подхватив под руки плачущего Рю. Хотя охранник не стал говорить во всеуслышание новости о сестре Акутагавы, шепнув их на ухо господину, Рюноскэ обострённым слухом уловил и понял, что с Гин случилось несчастье. Имя Дазая открывало все двери и вскоре Рюноскэ сидел возле постели сестры, держа её за руку и глядя на заострившиеся черты скорбными глазами. Гин! Девочка! Такая чистая и нежная, в детстве любившая книжки с картинками про принцесс, которые Рю брал для неё у сердобольных соседей. Теперь она лежала с лицом, как у гипсовой статуи на постели такого же цвета и лишь приборы могли показать, что она жива. Лицо они не тронули, только на темени была повязка, прибинтованная под челюстью, руки в страшных синяках лежали по бокам поверх одеяла, одна из них была сломана, и на неё был наложен лубок. — Он же говорил... он же сказал про замуж, — Рю проглотил комок в горле, — он... он говорил, а сам знал, знал и не сказал... Голос его осёкся, горло опять сдавил спазм. Дазай сзади положил ладони на его плечи, зарылся губами в волосы на макушке, успокаивающе согревая его своим дыханием, и спросил: — Маленький, скажи, эти сигаретные ожоги на тебе — его работа? Акутагава весь сжался и немного помедлив, кивнул. Он вспоминал сейчас, как в детстве и юности пьяный отец вечно норовил потушить свою сигарету об них с сестрой, и Рю постоянно терпел из-за неё, подставляя своё тело. Дазай почувствовал, как у него защипало в глазах, и уткнулся лицом в волосы Рю. Тот взял своей рукой в кольце и браслете кисть Дазая, лежащую на его плече, и прислонил щёку к другой его руке. Из его глаз покатились слёзы, прочерчивая на щеках блестящие дорожки. Акутагава всхлипнул: — Бедняжка Гин! Бедная моя сестрёнка! Сколько же ей вытерпеть пришлось без меня. Я ей даже позвонить не мог, у неё телефона не было. Как же так, я за неё сколько раз заступался, а тут уже не смог. Он опять всхлипнул. — Да что бы ты смог сделать на расстоянии, — пробормотал Дазай ему в волосы, — ты же не мог забрать её к себе, тебе было некуда. Так что не кори себя, Рю-чан, ей бы ты точно не помог. Внезапно больная зашевелилась, Рю поднял голову, расширенными глазами с надеждой глядя на неё. Её веки задрожали, глаза казалось, вот-вот откроются, голова дёрнулась из стороны в сторону, она несколько раз сильно и часто вздохнула, как бы прогоняя воздух через лёгкие, от чего грудь её под тонкой простынёй заходила ходуном. Пальцы её руки стали комкать простыню, затем на губах появилась кровавая пена. Рюноскэ как завороженный смотрел на неё, пытаясь понять что с ней происходит, а Дазай уже рванул на себя ручку дверей, прокричав в коридор: — Доктор! Где доктор?! Послышались из конца коридора взволнованные голоса и топот ног, а Акутагава тем временем смотрел, как на внезапно и часто запищавшем приборе тревожно заморгала сигнальная лампочка и он почувствовал, что у него волосы встают на голове. Он в ступоре с отвисшей челюстью стоял и смотрел на это тревожное мигание, и ощущал, что от него что-то безвозвратно удаляется, а он ничего не может сделать, потому что никто не в силах остановить то, уходящее, как невозможно мгновенно остановить набирающий ход поезд. Только этот был поездом в никуда. Челюсть девушки судорожно дёрнулась и отвисла, и вся она обмякла под аккомпанемент противно запищавшего на одной ноте прибора. И как раз в эту минуту в палату ворвалась команда из врача и двух сопровождавших его медсестёр. Одна из них отстранила Рю от кровати, давая возможность подойти врачу, чтобы взяться за пульс. Он проверил его, потом зрачки и другие жизненные параметры, а затем Рюноскэ словно в замедленной съёмке увидел, как доктор поворачивается к нему. Но прежде чем он успел открыть рот, Акутагава уже понял, что ему хотят сказать, и почувствовал, как земля уходит из-под ног, а в глазах почему-то стало очень темно. Он ещё какое-то время слышал рассеянные в пространстве голоса, которые никак не хотели собираться в слова, а потом ему словно выключили звук, и он провалился в небытие.

***

Он как в тумане помнил красное пьяное лицо отца, кричавшего о том, что больше у него нет сына, злые сухие глаза матери, не проронившей ни единой слезинки, и потом уютно тикавшие очень старые часы в комнате, которую он с детства знал, и где часто бывал в прошлом, но давно не видел. И доброе старушечье лицо. Симадзива-доно! Его старенькая учительница истории из его бывшей школы, живущая неподалёку со своим мужем-таксистом. Они с сестрой... Даже в мыслях не мог он назвать её покойной, так вот, они всё время убегали из дома сюда, в её уютный и интересный мир, где вкусно кормили и хорошо пахло, и не было вечно пьяного отца с его сигаретами. — Мальчик мой, ну как ты? — как сквозь вату донеслось до него, и сухая морщинистая рука погладила его по голове. — Симадзива-доно, — выдохнул Акутагава, слабо улыбаясь. Здесь он был дома. Не как дома, а именно дома. Он никогда не чувствовал себя здесь чужим. С самого детства Симадзива-сама и Симадзива-доно давали приют двум неприкаянным щепочкам, несомым мутным потоком жизни, который не стесняясь бил и швырял их обе о жёсткие камни бытия, не заботясь о сохранности. У них были дети, сын жил в Осаке, дочка была замужем в Ивате. К родителям они выбирались редко, и соседские дети были им вместо внуков. Когда отец особенно разбушуется, дети бежали к соседям, как к единственному приюту от дебошей пьяного отца. Она, а не кто другой научила Рю и манерам, и вообще всему, чем он мог бы похвастаться в жизни. И именно она привила ему пожизненное отвращение к непотребным словам и грубой речи. Само собой было понятно, что работая в порту, он не мог не находиться среди вечно матерящихся грузчиков, но даже среди них он выделялся тем, что не желал употреблять в общении бранные слова, да и просто грубые обороты. Они его сперва подкалывали, обзывали принцессой, потом услышав о Симадзиве-доно, замолчали и больше не заикались об этом. Уж кто-кто, а учителя были в стране людьми уважаемыми, особенно старые, имевшие представление о приличиях. — Ты чай пойдёшь пить? Есть печенье, то что ты любишь. — Вы сами пекли, Симадзива-доно? — донёсся до слуха Акутагавы удивлённый возглас, сказанный знакомым голосом, и Рю улыбнулся. Осаму, он здесь, он рядом в одну из самых паршивых минут его жизни он поддерживает его. Рука привычно скользнула в карман, нащупав там Пикачу, и с нежностью сжала мягкую игрушку. — А что здесь такого? Испекла, потому что праздник у меня сегодня. Мой мальчик приехал, да не один, с другом, ещё и таким именитым. Внук самого Дазая-сама у меня дома, такое не каждый день бывает! Эти слова Рю услышал уже издалека, видно Симадзива-доно удалилась в кухню. Он сел на футоне, голова у него кружилась, и все мысли были только о том, где Осаму. И словно услышав его мысленный призыв, Дазай показался в дверях, а затем быстро подошёл к нему и помог подняться, буквально подтянув его вверх, словно Рю был куклой. Акутагава поднял на него лицо. Серые глаза смотрели на Дазая беззащитным взглядом из-под отросших бровей, красивыми стрелами разлетавшихся к вискам. Он сменил причёску, и больше не носил двух широких пучков волос, закрывающих уши и с выбеленными на полтора пальца концами. Скромное каре с чёлкой вровень с остальной массой волос теперь украшало его такой милый облик, делая его похожим на старинный портрет одного русского писателя девятнадцатого века. Только усиков Рюноскэ не носил, они с Дазаем считали, что Рю они бы только портили. Осаму прижал его к себе, и как всегда, подышал ему в макушку. Ну ничего не мог поделать с собой человек по имени Дазай Осаму, когда рядом оказывался парень, откликающийся на имя Акутагава Рюноскэ. Он хотел его. Хотел не только спать с ним, но и просто не мог равнодушно смотреть на него, даже когда он ходил, сидел, ел, спал, одевался, а уж когда раздевался, то об этом совсем нечего было говорить. Рюноскэ приходилось прятаться, чтобы раздеться в душе, а чтобы переодеться в театре, так это вообще была отдельная история, давно ставшая притчей во языцех всей труппы. Он хотел не просто брать его в постели, или в каждом укромном и не очень уголке, не просто не выпускать его из рук и мучиться, когда на сцене приходилось отыгрывать сцены не касаясь друг друга. Осаму хотел делить со своим Рю-чаном и все его печали, какими бы они ни были, и теперь был рад, что в трудную минуту потери родного человека он мог быть рядом, помочь и утешить его. И он не лгал, говоря Рюноскэ, что намерен жениться на нём, Дазай этого захотел, наверное как только его увидел. А теперь, сделав так что они могли жить вместе, он делал всё что мог, стараясь, чтобы его прекрасный Рю ни в чём не нуждался. Дазай уже купил тайком другое кольцо, не такое изящное, и совсем не пафосное. Он не знал, будет ли Рю его потом носить, ведь и сам Дазай про «потом» думал, что носить своё на людях не будет, поскольку не хотел бы светить свои отношения с Рюноскэ перед прессой. Он же не Накаджима в конце концов. Это тот придурок делает вызывающе наглые фото, где как бы в шутку обнимает и лезет целовать Чую в костюме и гриме за кулисами, хотя все знают, что у них с Накахарой всё вообще без шуток. И надо же, они же просто так в тот дом терпимости попёрлись, а оно вон как вышло! Да, любовь зла, полюбишь и юдзё. Хотя, конечно, мотив был очень даже благородный для занятий непотребной торговлей, больной отец и всё такое, но как же хорошо, что его Рю-чану не пришлось таким заниматься. Более того, он от такого как от чумы бежал, готов был свои прекрасные ручки портить, лишь бы не на панель пойти. Бедные, бедные ручки, такие нежные и прекрасные, и уже опутаны тяжело натруженными венами! И кто, кто вернёт ему потерянное в порту здоровье? Кто вернёт красоту этих рук? Где производят такой возврат? А сколько ему приходилось голодать! Осаму потихоньку вытянул из Рю информацию о том, как он сидел днями без гроша в кармане на пустой желудок после выплаты квартплаты и штрафов в театре. А что бы ему стоило всего лишь раз уступить хоть кому-то, отдаться пусть даже и за тот же кусок рисовой лепёшки, или порцию горячего мисо. Осаму даже передёрнуло, когда он представил себе своего драгоценного Рю, подставляющего кому-то неизвестному свой прекрасный задок за столь мизерную оплату. Представить себе чужие руки на теле любимого — что могло быть хуже! Он хотел во время их поездки в родной городок Рю-чана сделать ему предложение, но теперь совсем не знал когда он сделает это. То, как их здесь встретили, эти неожиданные похороны, всё это настолько его выбило из колеи, а ещё больше выбило из неё Рюноскэ, что Дазай потерялся. Не то, чтобы совсем, нет, он энергично распоряжался на погребальной церемонии, когда понял, что от родителей Акутагавы проку мало, устроил всё за свой счёт, увидев как искренне убивается по сестре Рю. Он понял, что между ними были довольно тёплые отношения, а её неожиданная смерть на глазах у брата превратила Рюноскэ почти в овощ, и он мог только виснуть на чьих-нибудь руках и оплакивать её безвременную смерть. Акутагава, обвисший на руках Дазая, пошевелился и поднял глаза на него. — Её правда больше нет, — вырвалось из почерневших губ. — Не думай о том, что было, мальчик мой, — произнесла за спиной Симадзива-доно, успокаивающе дотрагиваясь до плеча Рюноскэ, — прах к праху, кровь к крови. Мёртвым упокоиться, а нам, живым, жить. Вы устроили ей достойное погребение, Дазай-сан. Она теперь счастлива, ей наверняка лучше, чем было здесь. Дазай шумно выдохнул сквозь зубы. Да уж, если с таким папашей, то и говорить не о чем. Замочить бы его по-хорошему, да мараться об такое говно... И теперь-то уж ясно, откуда у Рю-чана такая брезгливость и утончённые манеры, словно он член императорской фамилии. Его ненаглядный Рю воспитывался большей частью этой женщиной, чем родной матерью, и честное слово, у неё это вышло неплохо, только напрягает когда Рю начинает говорить, таким пафосным тоном, что скулы сводит. Ведь то, что подходит для старой бабки (ладно, пожилой уважаемой дамы), нифига не подходит для такого молодого юноши, как Акутагава. Пока Рю был без сознания, а потом отсыпался, Симадзива-доно многое рассказала Дазаю о том, как росли соседские дети. И добавила вполголоса, что для Гин даже и лучше, что она умерла, ибо в таком семействе... Они потом пробыли там ещё до вечера, прогостив у старой учительницы Рюноскэ, а затем откланялись, поскольку Осаму сильно подозревал, что старая дама не поймёт их с Рю-чаном отношений, так что лучше было не рисковать и не портить отношения к «внуку Дазая-сама», да и к самому Дазаю-сама в целом. А в Токио случилось такое, что ускорило процесс принятия решения. Когда Рюноскэ в очередной раз посещал деда Дазая в пятницу, к нему в укромном уголке прицепился дядя Осаму, зажал там, и стал целовать и объясняться в любви. Рю конечно, был не робкого десятка. Ему было не привыкать отбиваться от настырных поклонников ещё с «Кабуки», и он с лёгкостью отправил незадачливого ухажёра в аут, поскольку немножко обучался приёмам самообороны, но хождение к деду, пока там был дядя стало опасным, и Дазай наконец решился. И таким образом, летом, вскоре после дня рождения близнецов они, с благословения деда Осаму, уехали в Европу, чтобы там пожениться. Уехали не куда-нибудь, а в самую столицу мировой моды и культуры, славный город Париж. Подали документы в очередь на регистрацию, которая была назначена на следующий день. Номер в отеле в центре города они взяли с видом на Эйфелеву башню. Дорого, конечно, но это же для, него, для любимого Пикачу. Так что какая разница, что и сколько стоит, главное, чтобы ему было удобно, чтобы было что вспомнить потом, когда они распишутся. После церемонии они долго гуляли по городу, где они с Рю катались на аттракционах в местном Диснейленде и ели мороженое и сладкую вату, наплевав на все риски от вредных продуктов, и запивая всё это колой. Здесь Дазай нашёл в киндер-сюрпризах целую кучу мелких покемошек, которых надо было собирать, с чем Осаму справился в мгновение ока. Рюноскэ только вздохнул. Не так давно у них была размолвка по поводу дазаевских покемонов. Дело в том, что стеллажи с фигурками сперва стояли и возле их с Акутагавой кровати. Так нравилось Дазаю, и Акутагава терпел, поскольку он здесь не был хозяином, и ему приходилось мириться со многими вещами, которые не устраивали лично его в чужой квартире. Но недавно, как раз после поездки на малую родину Акутагавы, он убирался в доме, и слишком близко пылесосил возле одного из стеллажей. Он даже не успел ничего понять, как кто-то долбанул его по голове, да так сильно, что Рю едва не потерял сознание. Он только успел машинально выключить пылесос и уселся прямо на пол — ноги не держали. Пощупав темя, он обнаружил там шишку. Рядом валялся большой пластиковый покемон (кто бы знал, как они все называются? Кроме Пикачу Рюноскэ ни одного по имени не знал ), он был в каких-то шипах, и достаточно тяжёл для того, чтобы выбить Акутагаве глаз, например. Хорошо, что не выбил, подумалось ему. Пришёл Дазай, и застал своего Пикачу с пакетом льда на голове. После того, как он узнал, что произошло, хотел было разом выбросить всех покемонов, как бы тяжело ни было расставаться с ними. Но его дорогой Пикачу должен быть в безопасности. Тогда Рю, понимая, что если покемоны Осаму уйдут в мусоросборник сейчас, то потом он всё же припомнит их ему, поскольку коллекция есть коллекция, поступил как истый дипломат. Он пискнул, что может не надо их выбрасывать всех, мягких например, оставить, да и не в мусорник их можно выбросить. Можно в приют какой-нибудь отдать, и дети будут рады, и им хорошо. А мягкие если и упадут, так хоть не поранят. Дазай так и сделал, и квартира сильно очистилась от лишних игрушек, но кто сказал, что Осаму избавится от одних покемонов, и не станет покупать новых? Да ради бога! Можно только мягкие? Без проблем! Ну или хотя бы такие, которые не очень большие, и не тяжёлые. И вот, похоже, в Париже повторяется та же история. Ну ладно, он готов стерпеть это. Мелкие покемошки, это в конце концов не так страшно. По крайней мере, не так травматично. А стеллажи от кровати Дазай всё же убрал. Он разобрал их и сложил в кладовку. За ненадобностью. Они смеялись и шалили как малые дети, объедались пирожными и чувствовали, что никто в мире не способен помешать им просто быть счастливыми. Вместе. А потом, когда стемнело, и Эйфелева башня украсилась цепочками огней от ламп иллюминации, Осаму сделал снимок Акутагавы своим телефоном на фоне этого произведения инженерного искусства конца позапрошлого века. Акутагава был в синей футболочке с ярко-жёлтым Пикачу, и его волосы золотились под лучами вечернего света, а в центре Парижа вечером светло как днём, такое там море огней от вывесок и различных гирлянд, особенно на пляс л'Этуаль. Дело в том, что Рюноскэ перед поездкой в столицу мировой моды выкрасился в блондина, став носить своё каре на прямой пробор. Он заявил, что это причёска, которую чаще всего носят юдзё, а раз он юдзё, то должен выглядеть вот так. Он это сделал, потому что дазаевский дядя, будь он неладен, накануне вздумал опять приставать к нему. А когда был остановлен Дазаем, то заявил, что нищий Акутагава без сомнения сделал правильный выбор, выгодно переспав с богатым красавчиком. К тому же, в том непотребном доме, где Рюноскэ трудился последние полгода, видимо хорошо обучают как обольщать богатых клиентов, раз Осаму кроме этого носатого урода никого и знать не хочет, только эту художопую юдзё! Акутагава тогда даже задохнулся от обиды, когда такое услышал. Художопая юдзё! Урод носатый! Вот, значит, как... И он впридачу ещё и уши себе проколол, ведь юдзё же серёжки носят! Кстати, со светлыми пергидрольными волосами нос был не так заметен. Да и само лицо выглядело слишком юным. Регистратор несколько раз переводил взгляд то на оригинал, то на его фото в загранпаспорте, где он ещё был в своём естественном цвете, пока не удостоверился что это один и тот же человек. Дазай смущённо топтался рядом, дожидаясь окончания процесса идентификации. В зале томились в очереди на регистрацию ещё такие же пары, приехавшие сюда, и они задерживали их и заставляли нервничать. Блин, ну прямо дежа вю какое-то! В аэропорту было то же самое. И угораздило же Пикачульку перекраситься перед самым отъездом! Хорошо, что здесь ни одного японца больше нет, а то бы ещё подумали, что он себе мужа из борделя взял. Наконец церемония регистрации брака подошла к завершению. Дазай подарил регистратору самую солнечную улыбку, и повернулся к Рю, который стоял слегка подняв лицо, и смотрел на него расширенными лучащимися глазами, всё ещё не веря, что это случилось на самом деле. Зал словно замер в ожидании, все молча смотрели на них. В окна зала вовсю светило солнце, украсив помещение косыми пандусами света из окон. Словно взлётные полосы в будущее, подумалось Дазаю, случайно заметившему их. В такие минуты каждому хочется, чтобы оно было светлым и радостным, и чтобы всё хорошее не заканчивалось никогда. Он улыбнулся своему Рю-чану, заглянув в лучистые серые озерца, схожие по рисунку с драгоценными яшмовыми серьгами. Солнце запутывалось в его волосах, сливаясь с ними и заставляя сверкать локоны ослепительным блеском. С таким цветом волос его Рю был похож на европейца, и если бы не паспорт, говорящий об обратном, то наверное так бы и можно было подумать. Дазай почувствовал, что в грудь ему что-то толкнулось сладкой болью. Он взял Рюноскэ за плечи, и не сдержавшись произнёс, глядя прямо в эти две яшмы: — Я люблю тебя, мой дорогой Пикачу! А потом наконец поцеловал его, как и полагалось согласно церемониалу. Тем более, что их уже с нетерпением ждали другие пары, толпящиеся в ожидании своей очереди, и толпа обрадованно и облегчённо загомонила. Дазай взял документы и засунул их в рюкзак. Всё, дело сделано, теперь можно было уходить. Осаму взял своего Рю за руку и они пошли к выходу, провожаемые одобрительными взглядами присутствующих. Скоро и они станут такими же счастливыми парами, скрепив свои отношения официальными подписями. Кому были неважны такие вещи, тех здесь не было, но собравшиеся здесь сегодня не хотели выглядеть ни в чьих глазах банальными любовниками, которые потрахались и разбегутся наутро, пусть даже общество и не вполне понимает такие браки, но ведь можно же, раз разрешили. Они нагулялись, как младшие школьники до одури, а после того, как наступил вечер и Осаму сделал фото счастливого Рю на фоне ярко освещённого символа Парижа, они наконец-то завалились к себе в номер на втором этаже маленького старинного здания, начав целоваться уже на лестнице. Оказавшись в номере, они, едва успев разуться, продолжили лихорадочно целоваться так, будто у них такой возможности больше не будет, попутно срывая друг с друга одежду. Осаму всё время в перерывах между поцелуями, повторял только одно: — Пикачу... Мой Пикачу, ты теперь мой! И Рюноскэ, не в силах вымолвить ни слова, только успевал стонать от счастья и бешеного напора своего Осаму, обцеловавшего каждую родиночку своего ненаглядного, начав с лица, и продолжив на кадыке, который тоже был в милых коричневых отметинках, на плечах, на груди, на животе и... в общем, везде, где позволяла и не позволяла представить фантазия человека и матери-природы. На Осаму ещё оставались джинсы, тогда как на Рю уже ни единой ниточки не было, а Дазай только-только оставив ему несколько засосов на ключицах, обхватил губами коричневый твёрдый сосок Акутагавы, слегка сжав его зубами. Рю от этого непроизвольно прогнулся назад, и прерывисто ахнул, прикрыв глаза. На конце его затвердевшего члена, трущегося о жёсткую ткань брюк Дазая, показалась светлая капелька, которую никто не заметил, и она немедленно размазалась по синей ткани, но Дазай не замечал этого. Его восставший член уже давно высовывал свою головку из-за пояса брюк, и там была точно такая же капля, как и у его мужа. А руки Дазая тем временем прижимали к нему его Рю, держа его за ягодицы, и правда небольшие, но такие соблазнительно тугие и округлые, что Дазая прямо разрывало от желания, и капля на его члене грозила превратиться в настоящий водопад, даже не дойдя до тела любимого мужа. Он оторвался наконец от тёмно-коричневой горошины на груди своего мужа (наконец-то мужа!) и хрипло проговорил, глядя в затуманенные дымкой страсти глаза Рюноскэ: — Говори, как ты хочешь? Тот томно закатил глаза и ухмыльнулся какой-то пьяной ухмылкой, хотя они не пили. Ещё не пили. Он притянул к себе голову Осаму и стал жадно его целовать. Они стояли напротив открытого окна, не зажигая в маленьком номере свет, а за окном блистала вечерними огнями, ожерельями украсившими все линии её конструкций, знаменитая башня, форму которой взяли себе за образец все электроопоры мира. Два силуэта, один полностью нагой, прилипший к другому, повыше, с мускулистым торсом и в джинсах, слились в один. Лёгкая кружевная занавесь на окне, колеблемая вечерним августовским ветерком, парусилась вокруг них, щекоча им голые тела, на столе таял лёд в ведёрке с шампанским, заказанном в номер, и на блюде расставил клешни огромный лобстер. Так захотел Рюноскэ, и хоть отель и был маленьким, и не все удобства были представлены, но цены в этом старинном здании были космические. Платили за малонаселённость, расположение в уютном месте, а не в людном центре и относительную близость к знаменитой башне, которую было видно из окна почти всю. А также за особую атмосферу с налётом романтической старины, которой не сыщешь в современных суперкомфортабельных отелях. Поэтому не очень обращали внимание на изредка пробегавших задумчиво-деловых рыжих тараканов, на чужие волосы под простынями застилавшими покрытые подозрительными пятнами матрацы на кроватях, на неполадки с сантехникой, которая ломалась в самый неподходящий момент. На этот отельчик был бешеный спрос, и даже бронировались места, так людям нравилось это место, и нравилось именно своим несовершенством и отсутствием казарменных суперчистоты и неуюта. Словно ты у себя дома, или у родных, которые принимают тебя запросто, не слишком озабочиваясь чистотой (и возможностью для тебя что-нибудь здесь подцепить), но и тебе не надо ходить по своему номеру, как по музею, лишний раз боясь испачкать обстановку, тем более, что бельё здесь, как ни странно, было безукоризненно чистое, и уже этим оправдывало заплаченную цену. Не отрываясь от губ супруга, Акутагава расстегнул ему штаны, выпуская на волю твёрдый отяжелевший член, уже давно туда рвавшийся, и сжал его в руке. Дазай издал ему в губы стон, больше похожий на рычание и в ответ впился пальцами в его плечи. Рюноскэ коротко проскулил, другой рукой сдирая с Дазая штаны вместе с трусами. Получилось это у него не сразу, поскольку другая рука была занята тем, что ласкала достоинство мужа, которое готово было взорваться от наслаждения, и Осаму удавалось себя сдерживать на пределе самоконтроля. Он только и успел, что вытащить тюбик со смазкой из кармана штанов. Прервав поцелуй и ни слова не говоря, он, путаясь в штанинах и на ходу их снимая и отбрасывая, подтащил Рю к окну и быстро развернул его к себе спиной, заставив парня упереться руками в подоконник. Затем, не в силах больше выдерживать эту пытку, он быстро смазал себя и мужа и вошёл в нетерпеливо ожидавшее этого тело. Акутагава, запрокинув голову, издал протяжный низкий стон, когда головка члена Дазая вошла в него. Его собственный, кстати имевший размеры точно повторяющие мужнины, несмотря на чуть более десяти сантиметров разницы между ними в росте, был тоже сильно напряжён и торчал, задираясь чуть кверху и вибрируя словно флагшток со стягом на ветру. Дазай, вставив только головку, задержал движение, не желая быть слишком резким, хотя и знал, что Рю не больно. Он с усилием сдержался, заскрипев зубами, затем медленно стал двигаться дальше, и войдя примерно на половину длины, опять остановился, хотя прерывистый вздох Акутагавы буквально призывал его продолжать двигаться до конца. Он даже чуть подался назад, беря разгон перед основным толчком, и Акутагава опять простонал от этого движения, низко и сексуально, как он один только мог, словно выпрашивая у Дазая решимости наконец-то продолжить брать его. Этот стон взорвал в мозгу Дазая последние остатки терпения и он, коротко взрыкнув, вошёл до конца, резко и сильно, одним толчком полностью вогнав свой член в столь желанное тело. Акутагава вскрикнул, и подался навстречу мужу, инстинктивно желая насадиться глубже на его ствол, который и так уже вошёл до самых тестикул, зацепив внутри Рюноскэ ту самую чувствительную точку, управляющую мужским удовольствием. Они ровно секунду постояли вот так, привыкая к и без того уже знакомому, но каждый раз заново переживаемому ощущению единения друг с другом, а потом Дазай начал движение, сразу взяв быстрый темп. Акутагава, подмахивая, вилял бёдрами, зажатыми в ладонях Осаму, и тяжело прерывисто выдыхал в такт каждому движению мужа. Его заводило всё — и то, что Осаму наконец-то может назвать его мужем, хоть и не по японским законам, но он знал, что Дазай сделает и это, едва такой закон появится; и то, что это происходило здесь, в одном из самых знаменитых городов мира, возле окна из которого видно Эйфелеву башню, переливающуюся огнями, как рождественская ёлка; и то, что отныне он имеет все права на этого красавца, по которому вздыхала добрая треть страны, а он только его, и никого больше знать не хочет... Но самое главное, сбылась его мечта, его, нищего мальчишки из провинции, они вместе, и они счастливы. Два года безнадёжных, как он думал, страданий неожиданно оказавшихся взаимными, завершились вот этой брачной ночью в Париже. Его Осаму, любимый, так яростно берущий его в этом старинном здании, что на миг промелькнула мысль, хоть бы этот древний отель не развалился от столь бурных любовных упражнений, прекрасный как древнее божество и заменивший Акутагаве весь окружающий мир, теперь доказал этому миру, что имеет все права называться любящим человеком. Они больше не просто любовники, они семья. Пускай даже и не по законам своей страны, ничего. Дазай шепнул по секрету, что его дед лоббирует потихоньку принятие этого закона, так что возможно в скором времени и у себя дома они смогут называться не просто сожителями, а вполне серьёзно именоваться семейной парой! Осаму... Жизнь с ним конечно нельзя назвать ни лёгкой, ни скучной, учитывая характер Дазая. Но Акутагаве всё равно. Они любят друг друга, и это чувство прошло проверку временем, пока они ещё не были вместе, и как бы им ни пришлось, они всё выдержат, Рю был в этом уверен. А недостатков у любого полно, но вот достоинств... особенно таких, как у его Осаму, простите, не наблюдается. Цепкие, тонкие, но сильные пальцы Дазая вцепились ему в бёдра, помогая двигаться. Опять будут синяки. Хорошо, что их никто не увидит, а то ещё приписали бы Дазаю издевательства над ним, и кто бы думал о том, что на самом деле Рю заводило ещё и это. Ему нравилось, когда немножко больно, жестковато, зато страстно, но этого знать никому не было надо, это их супружеские тайны, не касающиеся никого, кроме них самих. Сами разберутся. Дазай запрокинув голову и закрыв глаза, ритмично двигал бёдрами, язык время от времени облизывал пересыхающие губы, пальцами он так вцепился в мужа, словно боялся, что у него бросятся его отнимать. Он знал, что это заводило Рюноскэ, потому и причинял ему эту боль, мысленно прося у него прощения. Ну ничего, запас мази от синяков не закончился, а желание Рю для Дазая закон, хотя и не по душе ему это, и наверное он как-нибудь всё же убедит Рю-чана не заставлять его причинять ему боль. Он просто не мог потом сам смотреть на синяки, которые сам же и наделал. Сначала он их целовал и плакал, потом просто мазал. Но всё равно наносить подобное этому хрупкому телу, и без того бывшему в отметинах, он не хотел. Он любил своего Рю, и пальцем бы не тронул его, если б тот сам не просил, но таков уж он был, его Рю, что мог испытывать более сильное и яркое удовольствие, когда ему причиняли хоть небольшую (большой он как раз не любил) боль в то время, когда они любили друг друга. Эти наклонности развились у него из-за того, что он был вынужден постоянно терпеть издевательства пьяного отца, который не только тушил об него окурки, но и избивал по чему попадал... Дазай ужаснулся, узнав о таком, ведь его бедному Рю было наверное больно, и он не мог нормально в туалет сходить?! Но Акутагава даже плакать не стал, он просто спрятал лицо на груди Осаму. А впиваться себе в тело, или дёргать за волосы потом каждый раз просил, пока Дазай не привык и стал делать по своему усмотрению. В этот раз в программе были хватания за бёдра, хотя Осаму и понимал, что это надо прекращать, но что ж поделать, если Акутагаве нравилось! Его всего затрясло крупной дрожью, после которой, Осаму знал, его любимый испытает очень бурный оргазм, и это было вне контроля Акутагавы, но это мог контролировать Дазай. И сегодня Осаму всё сделает для того, чтобы его любимый получил невиданное удовольствие — всё-таки брачная ночь, как-никак. Он ухватил Рю зубами за загривок, как кот хватает кошку во время случки. Сначала нежно, потом сжал челюсти посильнее. Акутагава вскрикнул от неожиданности, и его бёдра, выписав что-то вроде восьмёрки, чуть было не соскользнули со ствола Дазая, но тот их держал крепко, и Рюноскэ, нанизавшись на всю длину дазаевского члена, который с его точки зрения был умопомрачителен, тут же кончил, очень бурно, вскрикнув и сотрясаясь всем телом, и упав грудью на подоконник, на который опирался руками. Дазай всё ещё был в нём и приходить к завершению не собирался. Он был намерен заставить излиться своего любимого мужа ещё не раз, и только потом сделать это самому. Только надо было сделать это не здесь, Акутагаву уже не держали ноги. Дазай вышел из него, подхватив под руки, чтобы не упал, и подняв это тонкое изящное тело, понёс его к кровати. Там он положил его на прохладную, и потому особо приятную в жару простыню, и стал опять целовать его в каждую родиночку на прекрасном лице, горящем от страсти, с томно прикрытыми глазами и полуоткрытыми губами, которыми Акутагава пытался поймать эти быстрые поцелуи, но Дазай каждый раз ловко уворачивался, переходя к новой божьей отметинке на теле своего новобрачного. Муж! Любимый муж! Ни у кого такого нет, только у него, и ни у кого больше, и никому его не отнять! Никогда... Он целовал каждое мелкое пятнышко, хорошо видимое в полутьме, поскольку в их окно попадал свет уличного фонаря. Он видел всё — и гримаску наслаждения на одухотворённом страстью лице Акутагавы, и его опять затвердевший член, ожидающий новой волны удовольствий, и прекрасные длинные, очень прямые и стройные ноги с довольно большими и, что греха таить, плосковатыми ступнями. Аристократическая ножка Осаму была на размер меньше, но ему было плевать — меньше, больше, не имело значения. Он не делил своего любимого на составные части, в конце концов это муж, а не конструктор « Лего», и не для разведения породы он женился с этим человеком. Так какая разница, если что-то кому-то в нём не нравится, и слава богу! Меньше приставать будут, а Дазаю он нравился весь, такой какой он есть, до последнего миллиметра кожи, до волосиночки. Он опять оставил лёгкие укусы на его ключицах, приводя любимого в экстаз, и покусал ему соски до такой степени, что тот от этого едва не кончил. Но Дазай, вовремя заметив признаки приближающегося оргазма, прекратил истязать его чувствительные места, и опять вошёл в истекающую смазкой дырочку. Он вообще легко заводился, этот Акутагава. Легко заводился, и быстро кончал, поэтому мог сделать это несколько раз, пока Дазаю удастся наконец-то сделать это хотя бы единожды. Потому они во время занятий любовью могли несколько раз поменять позы, невозможно было выдержать столько времени в одной и той же, но в этом и была своя прелесть. Bедь даже одна ночь дарила столько разнообразия, что им обоим никогда не наскучивало этим заниматься. К тому же, Дазай мог поиграть в насильника, Рю это тоже нравилось. А мог ни во что не играть, вот как сейчас. Они просто любили друг друга, один брал, другой отдавался, опутав его руками и ногами, словно сетями, и ничего они не хотели знать, и не хотели видеть, весь мир для каждого из них заключался в своём партнёре, без которого всё становилось пустым и ненужным. Дазай вбивал своего Рю в эту кровать, одновременно ставя ему засос на ключице, там где будет прикрыто одеждой. Он чувствовал, что уже скоро всё-таки не выдержит, и достигнет своей разрядки, ему и так в этот раз было трудно долго сдерживаться. А Рюноскэ был уже на грани сознания, не ощущая ничего, кроме затопившей его всепоглощающей волны наслаждения. Его Осаму всегда знал, что ему нужно, хотя не всегда делал так, как его просили, и Рю уже перестал его просить, и не говорил о своих пожеланиях, даже если Дазай его спрашивал. Всё равно по-своему сделает, но если скажешь, что что-то не нравится, всегда подчинится, Дазай не любил делать плохое своему Рю. В результате, они пришли к завершению одновременно. Неделю они провели в столице Франции, а когда вернулись, поняли, что всё это было не зря. В театре они наткнулись на стену бешеной зависти. Один только скандал, который устроил Чуя своему Накаджиме чего стоил. Закрывшись с ним в гримёрке, он орал так, что было слышно, наверное, даже на улице, и Накаджима, выросший за это время до администратора, вынужден был выслушивать это, изредка пытаясь вставлять робкие возражения, тут же отметаемые Накахарой. Он орал, что даже полный разгильдяй и придурок Дазай соизволил жениться, хотя от него этого никто не ожидал, да и живут они с Рюноскэ без году неделю, в то время как они двое живут уже четвёртый год вместе, а Накаджима даже не чешется! Нет, ну если Чуя Накаджиме так сильно надоел, то ради бога! Он не навязывается, и может хоть сегодня свои вещи забрать и уйти, но только быть для всех, а значит и для самого Ацуши пустым местом он не нанимался! Чуя был прав в одном — в театре должность администратора принадлежала Накаджиме чисто номинально, фактически всю работу за него выполнял Чуя. Вечно поддатому Накаджиме как-то было частенько не до этого и все уже давно привыкли по всем организационным вопросам обращаться к Накахаре, которому ничего не стоило поставить личное факсимиле Ацуши под какой-нибудь бумагой. Только в случаях, где требовалась личная подпись Накаджимы, приходилось тормошить незадачливого герцогского отпрыска для того, чтобы он где-нибудь коряво расписался. А теперь молодой герцог только виновато бубнил в ответ на нападки любимого сожителя, вопли которого разносились по всему театру. Накаджима предложил пожениться в Америке, Чуя отвесил ему пощёчину, заявив, чтобы тот больше не смел высказывать таких оскорбительных предложений, поскольку в Америке женится кто попало, а он не кто попало. Тогда Ацуши сказал, что можно тоже расписаться в Париже, но Чуя взвился от одной мысли, что будет «как у них», и заявил, что хочет жениться ни больше ни меньше, а только во Дворце Дожей в Венеции. От такого заявления Ацуши даже протрезвел. Но, во-первых, в Италии этого сделать было нельзя, не было ещё закона о разрешении таких браков, а во-вторых, Чуя надувшись, и погуглив информацию, выяснил, что это правда, и брачеваться во Дворце Дожей не получится. В итоге, они пошли и купили Чуе байкерский перстень в лавке старьёвщика, сделанный из нержавейки и с латинской буквой «N». Чуя натянул его на левый мизинец и без того унизанных кольцами рук, и показательно заселфился в нём. Нет, они всё-таки поженились, почти сразу после скандала. Сделали они это по-тихому, в Амстердаме, и после этого сразу отправились в велосипедное путешествие по Японии с конечным пунктом Окинава, курорт для новобрачных. И всё бы было хорошо у них, но отец Накаджимы по-прежнему не желал знать сына-гея и Ацуши продолжал пить. Чуе это сильно не нравилось. То, что Ацуши перестал пить на время свадебного путешествия, заставило было думать его, что Накаджима бросит напиваться, но дальнейшие события заставили его думать иначе. Всё же Чуя не опускал рук, втайне надеясь, что ему удастся отучить мужа от пагубного пристрастия, и с этой целью регулярно перезванивался с матерью Ацуши, болтая с ней о своём о женском. Так прошёл ещё почти год. И в Японии был принят закон об однополых браках, разрешающий их с некими оговорками, и регистрировать их можно было не везде, но после принятия закона им срочно воспользовались, во-первых, Мори и Ода, а во-вторых, две прекрасных парочки, чтобы быть женатыми по японским законам, хотя в театре тут же стали сплетничать, что им просто деньги некуда было девать. Они же не знали, что это дед Дазая помог в этом. А счастливые новобрачные просто устроили скопом барбекю-пикник на крыше театра, и Осаму, зайдя за один из бетонных кубов, где размещают выходы с чердака на крышу, затащил туда своего Рю, и целовался, целовался, целовался с ним без конца в эти прекрасные губы, оказавшиеся абсолютно мягкими и податливыми, смотрел в серые озёра, тонул в них и с губ его срывалось только одно: — My darling... my darling Pikachu! И им было плевать, что их могут увидеть, потому что за другими надстройками выходов то же самое делали две другие пары, и счастливые вздохи летели над крышами Токио, подобно свисту крыльев ласточек.