My darling Pikachu

Рю конечно же, не мог видеть и слышать того, что сказал и сделал Дазай, когда он уснул, но то что между ними было до того, он вспомнил. Так вот откуда эти засосы, укусы и боли в пояснице, да и вообще во всём теле, словно его пропустили через мельничные жернова! Господи Всевышний! Какой же он бесстыдник... Хотя почему он винит себя? Это Дазай виноват! Это он напоил его на голодный желудок, да так что он всякий стыд потерял, так что винить себя здесь незачем. Ну и что, что тот не знал, про то, что Рю не ел два дня. Пускай тогда не говорит, что это Акутагава его изнасиловал. Хотя, по сути, так оно и было, и он сам от себя такого не ожидал. Ну и пусть, зато ему было хорошо. И ему теперь понятно, отчего в том вертепе разврата все были так помешаны на сексе. Он уловил какое-то движение рядом, и высунул один глаз из-под одеяла. Осаму немедленно воспользовался этим, и чмокнул его в то место, где скоро опять вырастет обгоревшая бровь. Акутагава пискнул от неожиданности, и попытался опять спрятать голову в складки одеяла, но Дазай мягко, но настойчиво высвободил его оттуда, и произнёс: — Ты будешь жареный тофу? Я поджарил, пойдём? И протянул ему свою любимую футболку с Пикачу, и старые джинсы, которые были давно на него малы, но рука не поднималась их выбросить, да ещё нераспечатанную упаковку с трусами, и новые носки с этикеткой. — Я бы сначала помылся, — обронил Рюноскэ, и Дазай кивнул. — Ладно, только вот... И он поднёс ко рту Рюноскэ квадратик тофу, зажатый концами палочек. Взгляд Акутагавы потеплел. От запаха тофу желудок так сжался, что он пробормотав ласково: — Извращенец! — без церемоний позволил положить себе в рот поджаренный соевый сыр, и почти не жуя проглотил его. Дазай улыбнулся, и сказал: — Вот так, а остальное, когда вымоешься. Только не задерживайся, а то остынет. — Отвернитесь, Дазай-сан! — заявил Рюноскэ, забавно подъезжая на ягодицах под одеялом к краю кровати. Дазай хмыкнул. — Ты издеваешься, маленький? Да после того, что у нас было... — Было и было, Дазай-сан! — перебил его Рю, — я не привык, чтобы меня вот так разглядывали, извращенец вы этакий! Вы напоили меня, и взяли здесь, как вам захотелось, а до вас у меня никого не было. Я и так вам позволил слишком много, а вообще-то я такого не делаю! Отвернитесь! Пожалуйста... Дазай замолчал и отвернулся. Он знал, что это как раз была правда. Тем более, после того, что он увидел на теле Рюноскэ. А в «Кабуки» ходили вечные сальные шуточки по поводу того, что их Высочество принцесса-девственница большая стесняшка, не любит переодеваться на людях, и он сам не раз их слышал. Да он и не переживал. Ещё насмотрится. Он и так видел больше чем другие. И имел. И ещё иметь будет. А Рю уже взявшись за ручку двери, вдруг обернулся, прикрываясь спереди одеждой, и возмущённо сверкнув глазами заявил: — И я не маленький! Я ваш ровесник, я знаю, между нами разницы всего три месяца! — и быстро скрылся за дверью. Вот тебе, Осаму, получи! Дазай лишь тихонько засмеялся на это заявление. Ух ты мой хороший, да у тебя зубки есть! Ну и хорошо, а то Дазай уже вообще думал, что ты бесхребетный, а это капец как скучно. Акутагава, выйдя из душа в дазаевских вещах, накинулся на пищу, стараясь есть нарочито медленно, но у него с голодухи получалось так себе, и он в один присест умял порцию еды на своей тарелке. Она была невелика, но после двухдневного вынужденного поста, ему было нельзя больше. Дазай, подперев рукой щёку, молча любовался и его мокрой, только что из душа головой, и тем, как мило висит на нём его футболка с Пикачу впереди. Она была Акутагаве велика, но ему это шло. Он пододвинул к парню чашку с чаем, и когда тот жадно выпил, он сделал ему ещё. После второй чашки Рюноскэ почувствовал себя опьяневшим от еды. Так бывает после того, когда долго не ешь, а потом принимаешь пищу. Он сидел на табурете, привалившись к стене, и глядел на Дазая осоловелыми глазами. — Который час, Дазай-сан? — пробормотал он неповоротливым языком. Дазай посмотрел на часы. — Десять утра, — сообщил он. — Творец Всемогущий! — испугался Акутагава, — Я же на репетицию опоздаю! Уже опоздал. Меня выгонят, и я останусь без работы. Что я наделал! А всё вы, Дазай-сан! Вы ведь тоже проспали! Почему вы смеётесь? — Маленький, — отсмеявшись сказал Дазай, — нам на три часа дня, мы сто раз успеем, куда спешить. Разве что вещи твои забрать оттуда, где ты обитаешь. Симпатичная челюсть Рюноскэ отвисла, он воззрился на Осаму, не веря своим ушам. — Вещи? — переспросил он, — Зачем? Куда их забирать? Я же без них там жить не смогу, там всё необходимое. — Маленький, — Дазай присел перед ним на корточки и взял его руки в свои, — маленький, я... — Я не маленький! — перебил его Рю, — Я ваш ровесник, и ростом не намного ниже вас. — А я не Дазай-сан, — парировал Дазай, — я Осаму, и я тебе уже говорил, и ещё скажу: ты для меня не игрушка на одну ночь, я люблю тебя и хочу жить с тобой вместе всегда, понял? Я два года никак не мог тебе об этом сказать, только издали наблюдал за тобой, я узнал про тебя многое, только не знал какой ты в постели. Теперь я и это знаю, и я не разочарован. Я что, совсем тебе не нравлюсь? Акутагава потупился, заливаясь краской. От волнения у него начался кашель, и Дазаю пришлось ждать, пока он прокашляется. Отдышавшись, Акутагава сказал: — В том-то и дело, что нравитесь, Дазай... э-э-э Осаму. Но такие как я не живут с такими как вы... ты. У нас была прекрасная ночь, я вам за неё благодарен... тебе. Но у нас ничего не получится. У меня ничего нет, я родом из такого захолустья, что мой город есть даже не на всех географических картах, а ты... Акутагава запнулся, с болью глядя на него. Может быть, с точки зрения Осаму он несёт ересь и дичь, но разве он неправ? Они разные, разные во всём, между ними пропасть, и Дазай лишь поиграется с ним и выплюнет. Как жвачку. — Отпусти меня, — закончил он, — Я вернусь в «Кабуки» и буду потихоньку там трудиться дальше. У вас хороший театр, и люди вроде тоже, я не успел узнать. Но мне там нет места. Я вернусь назад, пока всё не зашло далеко, отпусти... Он опять потупился, и попытался выдернуть руки из ладоней Осаму, но не тут-то было. Тот вдруг поднялся с корточек, схватил почти невесомое тело Рюноскэ на руки и притащив его к кровати, бросил на неё, а затем сам залез на кровать, и встал на четвереньки над Акутагавой, нависая над ним. — Да откуда, откуда тебе знать, с какими живут такие как я?! — крикнул он, так что Рюноскэ зажмурился. — Говорю же тебе, я люблю тебя уже два года... Здесь Рю опять ввернул своё: «Извращенец!» — И я всё обдумал и взвесил, — продолжил Дазай, — более того, я хочу на тебе жениться. Акутагава посмотрел на него, как на неполноценного: — Но у нас в Японии этого нельзя! Дазай махнул рукой, укладываясь на кровать, рядом с Рюноскэ. — А кто говорит про Японию? Есть Америка, есть Европа. Мы можем поехать туда и пожениться. Да, в нашей стране это брачное свидетельство не будет иметь законной силы, но оно у нас будет, и мы будем знать, что оно есть. Да и вообще, ты хоть знаешь кто с кем и как живёт? Ты знаешь кем был Чуя, пока его Ацуши не выкупил? Откуда выкупил? Я тебе сейчас расскажу, слушай. И Дазай вкратце просветил Рюноскэ о тёмном пятне в биографии ныне знаменитого певца и композитора, j-pop-звезды со внешностью ангела, Накахары Чуи, который когда-то был выкуплен из непотребного дома своим гражданским мужем. И что если Рю ему не верит, то может у Накаджимы спросить. Тот не трубит об этом на каждом шагу, но ему, как парню Дазая, наверняка подтвердит. Он только умолчал, в каком виде был застукан Ацуши и Чуей, когда Ацуши в том непотребном доме его нашёл, но этого Рюноскэ, само собой, знать не полагалось. Акутагава потрясённо помолчал, осмысливая всё услышанное. Наконец произнёс: — То есть ты вот так мне сделал предложение? — Я тебе сделал всё сразу! — Дазай улёгся на живот, и смотрел на Акутагаву, подперев кулаками подбородок, по-видимому очень довольный собой. — Извращенец, — беззлобно сказал Рюноскэ и покачал головой, будто разговаривал с маленьким несмышлёнышем. Он точно ненормальный, этот Осаму, — а родня твоя что скажет на это всё? — При чём здесь родня? — ощетинился Дазай, — я уже давно совершеннолетний, мне почти двадцать три, тебе тоже, живу я отдельно, да и потом, дедушка мой знает о тебе. И он не против. Рот Рюноскэ опять изумлённо приоткрылся. — Дед-душка? — выдавил он из себя, — Господин м-министр, Дазай-сама? Ты о нём говоришь? — Ну, а о ком же ещё? — длинные руки опять обхватили его, прижимая к себе. — Он проспорил папе, специально, чтобы папа чувствовал себя хоть в чём-то правым, но на самом деле он думает так же как и я. — А о чём они спорили? — спросил Рюноскэ. Дазай хмыкнул. — Да обо мне. Я давно сказал деду, что влюбился в тебя, а папе нет. А когда дед ему рассказал, то при этом сказал папе, что это у меня временно, и я тебе даже не признаюсь, и очень скоро разлюблю. А папа сказал, что с моим характером и фамильными чертами я пойду до конца, и оказался прав. Он зарылся носом во влажные волосы Акутагавы. — Ты так пахнешь... Тот повернул к нему лицо. — Так шампунь же твой. — Мой, — кивнул Дазай, — и тебе идёт этот запах. Его губы и язык принялись блуждать по виску и ушку Рюноскэ, и Акутагава обнаружил, что в паху мгновенно отозвалось на эти ласки. Чем он его опоил, этот извращенец? Акутагава рядом с ним превратился просто в секс-монстра какого-то. Рука Рюноскэ безотчётно погладила дазаевский пах, там было то же самое, что и у него. Да что же это такое? Ему ночи мало?! — Извращенец... — прошелестели губы Рюноскэ, в то время как тело выгибалось и горело от поцелуев Дазая. Он потянул вверх с Дазая его футболку, Дазай тем временем снимал с себя нижнее бельё, и справившись со своими трусами, стал помогать Акутагаве раздеваться. — Мы опоздаем... — опять еле слышно выдохнул Акутагава. — Не-а! — покачал головой Дазай, и впился губами в губы любимого, а тот отвечал ему со всей лаской и страстью, на которые был способен...

***

...После любви они лежали рядом, и смотрели в потолок. Пальцы рук между их телами были сцеплены в замок. Они ловили последние часы наслаждения друг другом, остававшиеся до репетиции. И тут Осаму спросил: — Слушай, а где ты так классно сосать научился? Пальцы Рюноскэ мгновенно попытались выскользнуть из пальцев Дазая, но тот сжал их своими, не дав это сделать. — Я что-то не то спросил? Прости. Второй рукой он прикоснулся к щеке Акутагавы. Пальцы нащупали мокрую дорожку. — Рю, прости меня, но мне просто интересно, если ты был девственник, то откуда такое умение? Если тебя кто-то силой заставил, то ты скажи, и я ему покажу как маленьких хрупких мальчиков обижать! Ты теперь не один, любимый. Я хочу тебя защищать, понимаешь? И Рю, разрыдавшись, не выдержал, и рассказал ему про гопника. Рассказал не сразу, постоянно останавливался и мялся, прерывая свой рассказ приступами слёз и кашля. Да так, что в конце концов Дазаю стало настолько жалко его, что он попросил Акутагаву замолчать, поскольку ему тяжело было разговаривать. Он прижал парня к себе, целуя в свою любимую макушку, и гладил по спине, пытаясь успокоить, да и сам не замечал, что рука его постепенно в поглаживаниях спускается всё ниже. Наконец, когда рука стала оглаживать Рюноскэ ягодицу, он поднял на Дазая глаза. — Ты что, опять?! Осаму, не надо. — Что не надо? — Дазай отвлёкся от своего приятного занятия. — Вон, посмотри, — Рю кивком указал на восставший член Дазая, — я же говорю, маньяк! — вздохнул он, — У меня болит уже всё. Давай может потом. — Ну давай, — легко согласился Дазай, — тем более, нам надо уже в театр. Только знаешь что, давай мы тебе брови нарисуем, пока твои не отросли. Он решил пока не спрашивать у Рю о его шрамах, но зато прекрасно понял, почему Акутагава не любит, чтобы его видели раздетым, и почему считает себя уродом. Они собрались, и поехали туда, причём Акутагава поехал в вещах Дазая, поскольку его были в стирке, а брови ему Дазай нарисовал довольно искусно, так что не стыдно было и людям показаться.

***

В театре их встретили очень шумно и оживлённо. Все стали наперебой спрашивать Дазая, не младший ли его брат этот миловидный юноша, и отпускать комплименты по поводу его внешности. Акутагава был слегка дезорганизован таким количеством народа. Если вчера здание казалось вымершим, и там кроме них двоих ещё были режиссёр Сакагучи и Накаджима с Накахарой, да ещё какая-то пара, брат с сестрой, одной из первых красавиц театра, то сегодня здесь было как на базаре, не протолкнуться. Были и мужчины, двое из которых, лет примерно около сорока, как шепнул Дазай, давно уже встречались, но никак не могли сойтись вместе, и это тянулось уже годами. Звали этих индивидуумов Мори Огай и Ода Сакуноскэ. Они постоянно то сходились, то расходились. А когда ссорились, то Ода захаживал за утешением к ещё одному, третьему, взглянув на которого, Акутагава опешил, насколько тот был прекрасен. Он чем-то неуловимо напоминал самого Дазая, несмотря на то, что был заметно старше него, и Рю даже спросил, не родственник ли тот Осаму. На это Дазай помотал головой и ответил, что таких родственников он бы стеснялся по конец жизни. И тихо добавил, что этот человек на самом деле иностранец. Зовут его Френсис, и на самом деле он блондин, только красится, а свои голубые глаза он маскирует карими линзами, иначе ему было бы не найти здесь работы. А принимает он у себя Оду по старой памяти. И то неизвестно, действительно ли сексом они там занимаются. И когда Акутагава недоумённо наморщил лоб, то Дазай пояснил, что Френсис, обладавший кошмарно непроизносимой фамилией, раньше был ойран. Он покивал в ответ на вытянувшееся лицо Рюноскэ, и добавил, что у Френсиса были очень крутые и влиятельные клиенты. Он был родом из Штатов, а значит экзотом для Японии, и был очень умён, образован, умел повести беседу так, что любой человек в итоге делал то, что хотел этот иностранец. В результате этого таланта он уже многих соблазнил. Причём действует он на представителей обоих полов одинаково, поскольку Френки был бисексуалом. — Ты берегись его, Рю-чан, — предупредил его Осаму. Он по дороге накупил пирожных, и теперь кормил ими своего Рю. А тот жевал и оглядывал незнакомое место, мотая на ус слова Дазая. И словно услышав его слова, похожий на Дазая иностранец обернулся и посмотрел на них, а затем направился в их сторону. Рюноскэ испуганно сжался на банкетке у стены, где сидел, во все глаза глядя на коварного иноземца. А тот подошёл, мазнул карим взглядом по лицу и тощей фигурке Акутагавы и повернулся к Дазаю. — Это правда твой младший брат, Дазай? — Угу, — буркнул тот, — внебрачный потерянный сын со стороны моей матери. Американец хмыкнул. — Так разве бывает? Что ж ты свою мать так позоришь? — Слышишь, Фицджеральд, — прошипел Осаму, — шёл бы ты отсюда, и не лез в чужие дела, шлюха ты грёбаная. Тот царапнул обоих взглядом, побледнел, и молча развернулся и ушёл. Акутагава и Дазай проводили его взглядами, и Акутагава спросил: — Зачем ты его так, Осаму? Ты же Чую так не обзываешь, так его зачем? У Дазая на скулах заиграли желваки. — Не люблю, когда цепляются к тому, что не твоё. Да и потом, у Чуи есть Накаджима, а этот всё один, да один, а ему ведь уже за тридцать. Вот и смотрит на чужих парней. — Но он же просто спросил! — сказал Рюноскэ. Дазай посмотрел на него. — Маленький, какой же ты наивный! Он не просто спросил. Он никогда просто так ничего не делает. И я не хочу, чтобы он когда-либо соблазнил тебя. — По-твоему, меня так легко соблазнить? — взвился Рюноскэ. Дазай засмеялся. — Маленький, дело не в тебе, просто он такой человек, что может заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. Такой у него талант. Не обижайся, но он и правда такой. — Он что, и тебя смог заставить что-то не то сделать? — изумился Акутагава. — Нет, — покачал головой Осаму, — не меня. Меня он почему-то не трогает. Я за тебя боюсь, он тут практически всех совратил. Да и теперь за ним, бывает, приезжают такие автомобили, что закачаешься. У него клиенты из правительства. Дальше он ничего не успел сказать, его позвал к себе Анго, и он, сунув в руки Акутагавы кулёк с пирожными, ушёл к режиссёру. — Ну чё, уже переспали? — раздалось над ухом, и Акутагава повернувшись к спрашивавшему, увидел Ацуши. — Накаджима-сан, как вы можете... — начал возмущаться Рюноскэ, но Ацуши не дав ему договорить, махнул рукой. — А, перестань! И так же всё ясно. Если ты в любимой футболке Осаму, то и так понятно, что вы спите. Мне Чую тоже сначала не было во что одеть, так я ему давал своё. У него будешь жить? Может хоть теперь, когда он наконец-то получил тебя, он бросит свои замашки зарвавшегося мажора. — Да какая разница, Накаджима-сан? — возмутился Рюноскэ, — Я с ним может ещё и не останусь, тем более, что у вас я ненадолго. — Ненадолго, — кивнул Ацуши, — навсегда. — Да с чего вы взяли? Я здесь только на одну постановку, и всё, — пожал плечами Рюноскэ. Ацуши хмыкнул. — Да, да, на одну! Договор с тобой заключён на неопределённый срок, и документы твои из «Кабуки» привезли. Я же сам приказ и подписал. Ты когда свой договор подписывал, не читал, что ли? — Вы? Почему вы? — глаза Рюноскэ чуть не выскочили из орбит. Он не мог признаться, что подписывал договор два дня не евши, да ещё и в состоянии, близком к эйфории, поскольку был рад уйти наконец из «Кабуки», и поэтому текст договора у него плыл перед глазами. — Потому что я помощник администратора. Что смотришь? Не похож? Ну так я вынужден это делать, потому что другие не желают. И не надо называть меня «Накаджима-сан», мы с этим твоим дебилом дружим, и зовут меня Ацуши. Акутагава опустил глаза, и не поднимая их, спросил: — Прости...те, Накаджима-сан, а правда что вы с Накахарой-саном познакомились в не совсем обычном месте? — Дазай растрепал? — прищурился Накаджима, — ну да, что было, то было. Я его из борделя выкупил. И не жалею. А знаешь, какого он туда попёрся и меня потащил? — Ну вас-то знаю, — кивнул Рюноскэ, и взглянув на Ацуши поправился: — Тебя. За компанию, а вот сам почему... Ну наверное, захотел такого, вот и всё. Ацуши хмыкнул. — Он пошёл туда из-за тебя. Мне сказал, что кажется влюбился в парня, и хочет узнать, а как оно вообще, быть с мужиком. Акутагава покраснел. — И... И что он там делал, пока вы с Накахарой-саном разговаривали? — Не поверишь, — повеселел Накаджима, — мы с Чуей пошли искать его, слышу за одной дверью, вроде он стонет. Заходим, а там он с... — Я сейчас тебя в мусорку закину, а не шмотки твои! — прогремело над ухом, и Накаджима умолк. — Баба базарная, тут сплетни развёл, о себе лучше подумай, чем обо мне трепаться! Акутагава невольно вздрогнул — рядом стоял Дазай и он был взбешён. — Мало того, что моё место занял, администратор хренов, так ещё тут и гадости говоришь! — Твоё? — вспыхнул Ацуши, — да ты б его хоть потянул, эту работу? Ты, грёбаный придурок! И тебя на это место? Ой, ты бы там наделал! Весь театр по фигу пустил бы! Ты даже в делах фирмы твоего отца не разбираешься, клоуна только корчишь! Дазай ухмыльнулся. — Я-то хоть не разбираюсь, а тебе и разбираться не в чем! Уж и не знаю, кому отец свою фирму перепоручит, не сестре же твоей. Ацуши фыркнул, подскочил и ушёл. А Дазай повернулся к Рю и улыбнулся. — Ну что, маленький, как ты тут без меня? О, я смотрю, ты ничего не кушал! Давай я покормлю тебя! — и с этими словами он достал из кулька пирожное и поднёс его ко рту Акутагавы. Тот посмотрел на него и надкусив пирожное, принялся его жевать на глазах у всей труппы. Все сначала повернулись и замолчали, наблюдая это зрелище, а после достали телефоны и стали дружно это снимать, громко умиляясь, как «кавайно» ест Акутагава. Ему было вроде как и неудобно, но во-первых, он актёр, и внимание зрителей было приятно, во-вторых, в Японии принято снимать человека за едой, поскольку это считается милым, а в-третьих, ему было, чёрт возьми, приятно что его хоть кто-то в жизни кормит. Его родителям всегда было не до того, они самой важной вещью на земле считали сакэ, именно поэтому он постарался как можно скорее уехать оттуда, и общаться только по телефону. Позже Дазай принёс ещё несколько порций мороженого. И когда он его принёс, и стал разворачивать, чтобы им кормить Рюноскэ, вдруг рядом послышался низкий бархатный баритон с интонациями ленивого кота: — Здесь кормят мороженым только маленьких кавайных мальчиков, или взрослому дяде тоже можно? Рю обернулся. Совсем рядом сияли узкие золотисто-коричневые глаза и полыхали пламенные кудри. Подстриженные аккуратной шапочкой, они были уложены в продуманном беспорядке. Рюноскэ подавил завистливый вздох. Такой «беспорядок» стоил бешеных денег. Осаму говорил, что Чуе приходится вкалывать с утра до вечера, чтобы достойно зарабатывать, но ведь и внешний вид для артиста очень важен. Если ты не выглядишь потрясающе, то на тебя посмотреть никто не придёт. Дазай обернулся, внимательно посмотрев на Чую, а потом вдруг выдал лучезарнейшую из улыбок, и протянул Чуе палочку с мороженым: — Бери, Чуя-кун! Угощайся, я сегодня добрый. — Спасибо, — тот с достоинством развернул обёртку. Чуя всегда был безукоризненно вежлив, манеры его были идеальны. Он всегда старался владеть собой, и у него это прекрасно получалось. Если не знать кто он и откуда, можно было бы подумать, что он, по меньшей мере, потомок одной из древнейших фамилий. Даже Накаджима не был настолько озабочен тем, чтобы держать лицо. Ему, потомственному самураю, было как раз плевать, тем более, когда от него отрёкся отец. После такого родительского жеста Ацуши потихоньку начал выпивать, и Чуе это сильно не нравилось, но Ацуши и на это было наплевать. Нет, он так любил своего Чуеньку, что готов был ради него на очень многое, но вот то, что у них с отцом из-за этого не срасталось, было его неизбывной раной. И Чуя это понимал, он ведь и сам ради своего отца пошёл в дом разврата, чтобы заработать денег и спасти ему жизнь. Чуя только боялся, что его ненаглядный может спиться, да и любой бы боялся на его месте. Ацуши неподалёку наблюдал за всем этим, но не подходил. Он знал, что Дазай конечно ещё тот клоун, но знал также, что его дуракавалянию может наступать предел. И вот когда он наступает, то рядом с ним лучше не находиться, поэтому благоразумно торчал поодаль, раз уж не хватило благоразумия промолчать о том роковом похождении, настолько изменившем их жизни, при самом Дазае. Последний заметил его и позвал: — Накаджима! Мороженое будешь? И протянул ему рожок шоколадного. Тот взял и стал есть. Что бы там ни было, они с Накаджимой постоянно ссорились и мирились из-за разных пустяков, либо вещей посерьёзнее, но по-прежнему оставались друзьями, и прощали друг другу всё с самого детства. Сцену кормления Рюноскэ мороженым местная публика тоже засняла, а после разошлась по своим местам. В дальнейшем день прошёл без происшествий, и Акутагава уже потихоньку стал продвигаться к выходу, чтобы как-то добраться туда, где снимал квартиру. Он получил сегодня аванс за постановку, и мог рассчитывать на то, что вечером объестся тройной порцией «рамена». Он уже вышел из здания театра, и размечтался как купит сейчас сразу десять... нет, пятнадцать пакетиков, а дома отберёт три из них, зальёт кипятком... — Ну и куда собрался, Рю-чан? Голос, от которого сердце пропустило удар, тихо промурлыкал над ухом. И как Акутагава мог не услышать шагов, непонятно. Дазай аккуратно взял его за узкие, прямо девичьи плечи, и повернул к себе. Рюноскэ исподлобья посмотрел на него, и опустил глаза. — Ну, может я... Я пойду, у меня ещё мой ноут остался, и я... — Маленький, не смеши, куда ж ты пойдёшь? В свой гадюшник? К тому гопнику? Акутагава затряс головой. — Нет, я... я не знаю, я... Дазай продолжал молча держать его за плечи, внимательно глядя в лицо. Акутагава стоял, не поднимая глаз на Осаму. — Я что, совсем тебе не нравлюсь? — понизив голос почти до шёпота, спросил он наконец, — или я непонятно выразился о том, что ты мне нужен, потому что я люблю тебя? Рюноскэ опять потряс головой. — Так что же тогда? Акутагава стоял бледный, опустив глаза. Он бы хотел провалиться сквозь землю, но к сожалению, это ему было не дано, и он не знал как сказать Осаму, что ни за что на свете не хотелось бы ему, чтобы они расстались, но... Ничего ему так не хотелось, как повторения того, что они делали ночью, а потом ещё и днём. Но как только он думал о том, что ему прийдётся говорить с Осаму о тех неприятных вещах, о которых он пока не спрашивает, но в дальнейшем спросит обязательно, то чувствовал, что лучше расстанется с любимым, и будет и дальше любить его на расстоянии. Лучше так, но он не даст проникнуть в свою тайну. Даже ему. Особенно ему. Никогда и никому на свете он не признался бы о происхождении шрамов от потушеных об него сигарет. А Осаму наверняка не знает от чего это у него. А особенно, о том, кто это сделал и зачем. И так вон, с этим янки так глупо получилось, взял и выболтал. Эмоции накатили. Что же у него так много эмоций, ну никакой сдержанности. Да и откуда ей взяться, если у Осаму такая широкая привлекательная грудь, на которой так сладко плачется, что не хочется уходить от него. А пока он так размышлял, Осаму уже усадил его в машину, сел сам, и машина тронулась с места. И тут только Акутагава словно отмер. — А мы... куда? Дазай серьёзно ответил: — Ну раз мы днём не нашли времени твои шмотки из гадюшника забрать, значит надо теперь. Долгов по квартплате нет? Акутагава помотал головой. — Ну и прекрасно, — Дазай как раз вписывался в поворот, — заберём, отдашь ключи, и нечего тебе там делать. Или ты по тому гопнику соскучился? Акутагава, уже открывший было рот, чтобы возмутиться, что его судьбой столь бесцеремонно распоряжаются, услышав последние слова, опять его захлопнул, и опять отрицательно помотал головой. К своему соседу в постельные принадлежности он никак не хотел. Они доехали туда, где Рю снимал жильё, и Осаму поставил машину на сигнализацию. Райончик был ещё тот, поэтому приходилось подстраховываться, да и вообще, это никогда не было лишним. Он взял Рю под локоток, и они молча зашагали в вечерней темноте к знакомому обоим подъезду. — Ох ты ж бля! — раздалось за спиной, и Акутагава вздрогнул и сжался. Дазай, не выпуская руки Акутагавы, повернулся на источник звука. В десяти шагах от них сидел на каких-то поручнях индивидуум, явно обращавший свой возглас к ним. Был он в спортивном костюме, кепке, на которую сверху был надет капюшон спортивной куртки, а в руке держал пивную бутылку. Короче, по виду и поведению являлся абсолютно стопроцентным янки, по-русски говоря, японским гопником, и по реакции Акутагавы Дазай заподозрил, что это и есть тот самый, обидчик его Рю. Он отхлебнул пива и продолжил, нагло пялясь на них: — А пидорня, я вижу, размножается, прям как тараканы, ёпта! Эй, слышь ты, пидор! Это чё, сутер твой? Ну, клас! Почём берёшь? Э! Я тебя спрашиваю! Акутагава услышал, как Дазай шумно вдохнул и выдохнул, а потом шепнул ему: — Ты иди собирай вещи, да смотри, ничего здесь не забудь, а я тут с ним сам на сам потолкую. Будешь готов, позвонишь, я поднимусь, вещи снесу. На Дазая поднялись огромные глаза: — Осаму, я же номера не знаю! — Знаешь, — усмехнулся Дазай, и легонько чмокнул его в висок, — ты мне звонил. И не давая прорваться возмущениям, слегка погладил его по бедру: — Иди, иди давай, не смотри на то, что здесь будет. Да мой, мой это номер, не Сакагучи. А Сакагучи я тебе в телефон отдельно вбил. — Э, вы там чё, лизаться вздумали? Вы ещё прям тут потрахайтесь, — кочевряжился гопник, — если ты, малой, как сосёшь, так и трахаешься, тогда тебе цены нет, бля! Осаму побледнел. Так значит, он не ошибся, это и правда тот самый козёл, который заставлял его милого и беспомощного Рю делать это. Может, и ожоги от сигарет это тоже его рук дело? Ну тогда... — Иди, Акутагава, — играя желваками процедил он, — у нас тут беседа будет не из приятных, нечего тебе смотреть. И было что-то такое в его глазах, что Рю кивнул, и молча юркнул в подъезд. — Ну, а мы тут с тобой потолкуем, мразь. — Дазай повернулся к пьяному бандиту, играя желваками на внезапно побледневшем лице и блеснув в свете тусклого уличного фонаря сталью армейского клинка, сохранившегося у него ещё с Академии.