В интересах вируса

      Не знаю, где находится это здание. Не то, что город, даже страну не могу предположить. Киняев на вопросы отвечать отказался, выделил мне комнату, больше напоминающую чей-то давно заброшенный кабинет, повернул ключ в замке и был таков.        Я надеялся только, что ребятам удалось сбежать. Выбраться из Зоны. Там остался Костенко, он их не бросит, выведет. Очень хочу верить, что выведет.       Откинул голову на спинку запыленного продавленного кресла, закрыл глаза. Внутри черепной коробки как будто поселился дятел, стучал твёрдым клювом в висок. Я прижал к виску холодные пальцы, немного полегчало. Это ничего, это после той дряни, что вколол мне Киняев перед тем, как я вырубился.       «У меня к тебе, так сказать, деловое предложение…»       Чёрт меня дёрнул выслушать, тем более — поверить. Хотя будто у меня выбор был. Я видел, что может Киняев — не говоря уже о его связях фантастических, глава Кинтека, возможно, местный Билл Гейтс или что-то в этом роде… Не знаю, правда, существует ли Кинтек до сих пор? Наверняка существует, ордер на арест Киняева — слишком мало, чтобы прекратить существование глобальной корпорации, обеспечивающей энергией полмира.       И что он даже сейчас до кого угодно сможет добраться, а уж тем более до нескольких пять-минут-назад-подростков без документов, вырванных из привычного им мира, сомнений не вызывало. Поэтому я сказал «да».       И поэтому я сейчас сижу в пропахшем сыростью и плесенью кабинете, растекаюсь по пыльному древнему креслу, пытаясь бороться с головной болью и прочими последствиями препарата, от которого я всю дорогу сюда проспал. Очнулся, ударившись головой о дверную ручку, когда машина подпрыгивала на ухабистой лесной дороге. Может, потому и болит? Никогда раньше не замечал у себя склонности к мигреням. Из леса мы больше не выезжали, зато пришлось какое-то время пройти пешком — для меня это стало настоящим испытанием, поскольку ноги отказывались меня держать. Здание, куда в итоге меня привели, выглядело не то что совсем заброшенным, но как минимум нежилым и некоторое время необитаемым.       Киняев почти ничего не говорил. То ли понимал моё состояние и что это сейчас бесполезно, то ли уже сказал всё, что хотел.       Вообще, «сотрудничество», на которое я подписался, могло означать что угодно. Я не уточнил. Сначала не успел, а потом мне стало не до того, мир сузился до дрожащих коленей и тошнотворной головной боли. Сейчас появилось время поразмышлять, но размышлялось как-то лениво, не было сил даже на то, чтобы испугаться. Я подумал об этом, потом о том, что не отказался бы сейчас от холодной минералки, потом о чём-то ещё, а потом уснул.

***

      Всё тело затекло от неудобной позы, во рту было сухо и противно, но глаза открывать не хотелось. Первые секунды я думал о дикой ночной попойке, пробуждении хрен-пойми-где, а потом долгой и мучительной дороге домой и оправданиями перед как обычно потерявшей меня мамой. Цеплялся за эту мысль до последнего, не желая её отпускать, но тут рядом кто-то пошевелился и громко вздохнул.       В комнате сильно стемнело. На подоконнике устроился Киняев, подсвеченный экраном смартфона, в котором лениво что-то тыкал. Я осторожно выпрямился, невольно поморщился и попытался скрыть это усмешкой.       — Шарики три в ряд собираете?       Смартфон тут же погас, и усталое лицо Киняева исчезло, остался только чёрный силуэт на фоне ночного окна.       — Живой? Выспался? — поинтересовался он, проигнорировав мой вопрос.       — Не очень, — честно признался я. — У вас воды случайно нет? Пить хочется.       Киняев снова проигнорировал, поднялся, сунул смартфон в карман брюк, небрежным жестом поправил рукава и направился к двери. Долю секунды мне показалось, что сейчас он уйдёт и ничего больше не скажет, но у самых дверей он остановился.       — Пойдём, чего сидишь.       Я ещё более осторожно встал на ноги и порадовался, что хотя бы головокружение прошло. Показывать Киняеву, как мне только недавно было хреново, почему-то не хотелось. Хотя какая теперь разница?       Мы долго шли по старому коридору. Коридор не видел ремонта лет двадцать, не меньше, подгнившие доски опасно прогибались под ногами. То тут, то там появлялись какие-то люди, в основном бандитского вида, ходили из кабинета в кабинет, курили в расшатанную форточку и складывали бычки в банку из-под кофе. Когда мы только приехали, в машине кроме нас было двое, сейчас по пути я насчитал ещё человек десять, значит, Киняев успел позаботиться о своей безопасности, пока я спал. Что-то готовит или просто мера предосторожности? Или охрана предназначена не для того, чтобы никто не вошёл, а чтобы никто не вышел?..       Мы поднялись на верхний этаж, и Киняев провёл меня в ещё одну комнату. Здесь было почище, под зарешеченным окном застеленный диван, у стены стол и стул, тяжелая металлическая дверь. На столе поднос с какой-то снедью и, что меня порадовало, графин с водой и стакан!       Протиснувшись мимо Киняева, я подошёл к столу и наполнил стакан. Пить хотелось так, что даже мысли не возникло, что в воду могли что-то подмешать. Пил я жадно, залпом, даже зажмурившись от наслаждения, и сразу налил себе ещё.       Киняев закрыл дверь и внимательно за мной наблюдал, пока я наконец не поставил опустевший третий стакан и не повернулся к нему.       — И что, теперь это моя тюремная камера?       — Комната, — мягко поправил Киняев.       — Комната, которая запирается снаружи, ага.       — Необходимые меры на первое время. Как только я буду убежден, что от тебя не придется ждать сюрпризов, замок больше не понадобится. Так что в твоих интересах вести себя хорошо.       В этот раз я усмехнулся искренне.       — Понятно… Типа, не пленник, а гость, да? Видел уже такое в каком-то фильме. Ну и, — я уселся на стул так резко, что виски опять заломило. — Что же я должен буду для вас делать?       Киняев остался серьёзен.       — Ничего особенно сложного, не переживай. Думаю, ты справишься. Мы поговорим об этом завтра, тебе нужно отдохнуть.       — Я только проснулся, если вы забыли.       — Теперь тебе будет необходимо много отдыхать, — с нажимом произнёс Киняев. — И хорошо питаться. Так что я бы на твоём месте поужинал и ложился, если, конечно, хочешь протянуть подольше. Я приду утром.       Он повернулся к двери.       — А если мне понадобится в туалет? — окликнул его я, изучая содержимое подноса.       — Я оставлю кого-нибудь снаружи, на случай если тебе понадобится выйти с моего или без моего ведома, — Киняев улыбнулся самой беззаботной улыбкой.       — Даже после нашего уговора боитесь, что я сбегу? — невинно поинтересовался я.       — Ну, далеко ты не сбежишь, а если попытаешься, очень быстро об этом пожалеешь. Решать тебе, — пожал плечами Киняев и вышел.       Усилием воли прогнав побежавшие по коже мурашки, я снова обратился к подносу, прислушиваясь к собственным ощущениям. Голода я не чувствовал, но тошнота совсем прошла, так что (правда без особого энтузиазма) я принялся за еду. Когда поднос опустел, ничего не оставалось, как лечь на диван. Спать не хотелось, но больше заняться было нечем, голова снова потяжелела, так что я сам не заметил, как опять вырубился. Что удивительно, мне совсем ничего не приснилось.       Проснулся я от стука в дверь.