Он всегда вернётся к тебе

Рекомендуется к прослушиванию: Raign – Don’t let me go

Четверг 17.03. Элиотт смотрел в упор на листы бумаги, лежащие перед ним на коленях и подрагивающие из–за дрожи в его ладонях, но ничего не видел за пеленой слёз. Этого не может быть. Этого просто не может быть! Не правда! Чья–то злая шутка. Совершенно не смешная и жестокая. Из губ вырвалось: — Это не …, – но закончить предложение Элиотт не смог, потому что взгляд вновь зацепился за изображение Луки на фотографии, и все слова пропали. Исчезли. Перестали существовать. Что такое вообще слова, если они не могли выразить всю ту боль, которая бушевала разрушительным ураганом внутри Демори? То, как Лука выглядел на снимке: бледным, измождённым и абсолютно безразличным ко всему, снова окатило Элиотта ледяной водой, состоящей из губительного осознания и безумного отчаяния. Глаза в истерии забегали по тексту, цепляясь за отдельные слова, оставляющие на сердце кровоточащие раны:

…доставлен в семь часов… рассечено запястье на левой руке… из–за большой потери крови… отсутствует реакция на свет и голос… рекомендуется психиатрическое лечение…

Элиотт остановил свой взгляд на слишком знакомом слове. Оно вызвало из недр его памяти одно из самых тяжёлых воспоминаний, где отец кричал на мать и яростно убеждал её в том, что их сын не сумасшедший, и что он ни за что не отдаст Элиотта в лапы чокнутых на всю голову врачей. Мать же пыталась доказать отцу, что это неправильно. И если они хотят, чтобы их сыну стало легче, то нужно как можно быстрее обратиться за помощью к психиатру. Самым страшным тогда для Элиотта стало полное осознание правоты слов матери. Депрессивная фаза так измотала его, что он был согласен даже на госпитализацию. Но Лука… Его свет, его смысл жизни, его любовь. Как? Почему? Зачем его мальчик сделал это с собой? Слёзы стали настолько тяжелыми, что всё–таки сорвались с ресниц и остались мокрыми пятнами на бумаге. Заметив это, Казас подлетел к Элиотту, беспрепятственно выхватывая из враз ослабевших рук папку и негодуя: — Эй. Я дал тебе её не для того, чтобы ты залил все листы слезами. Но увидев, какими глазами посмотрел на него Элиотт, Ян виновато произнёс: — Прости. Лука попросили сохранить её в целости и сохранности. Казас отложил папку в сторону и с тяжёлым вздохом сел обратно на стул, продолжив: — Я предлагал ему спалить её нахрен. Или просто выбросить. Но Лука не был бы Лукой, если бы не его непоколебимое упрямство. Каждый раз, когда она попадается мне на глаза, я как будто возвращаюсь в тот день… Ян замолчал и снова посмотрел на Элиотта. Казас поклялся себе, что когда встретит Демори, то вывалит на него всю правду, не разу не запнувшись в своём убивающем монологе, но всё оказалось не так–то и просто. Он понимал, что по большей части именно исчезновение Элиотта подтолкнуло его друга к такому отчаянному шагу. Луке очень не хватало Демори. Это было понятно всем в их банде, даже лишённому проницательности Базилю. Но легче от этого знания Яну не становилось. Да и Луке не станет, если правда, которая обрушится на Элиотта из уст Казаса, спровоцирует Демори на тот же самый ужасный поступок из–за саморазрушения и неподъёмного чувства вины. То, что Элиотт уже испытывал последнее, Ян видел своими глазами на лице парня. У Казаса не осталось сомнений в том, что Демори далеко не всё равно, хотя он долгое время думал именно так после внезапного исчезновения парня. У него возникло непреодолимое желание узнать у Элиотта, почему же он пропал в тот злополучный день, но вместо этого спросил: — Хочешь, мы не будем говорить об этом? Но парень, сидящий напротив и пытающийся подавить прорывающиеся наружу всхлипы, отрицательно помотал головой и тихо произнёс: — Расскажи мне всё. Ян потянулся к стакану с виски, сделал глоток и, поморщившись, процедил: — Лучше бы ты и дальше скрывался, Элиотт. Как это трудно, ты не представляешь! Опустошив остатки напитка одним залпом, Казас с грохотом поставил стакан на стол, чем заставил Демори вздрогнуть, и пересел в кресло. А потом, отвернувшись от Элиотта и скрестив руки на груди, Ян начал с самого начала: — Наверное, я никогда не забуду тот день. Самый худший в моей жизни на самом деле. Лука после твоего исчезновения не находил себе места. Он искал тебя, Элиотт. Ты бы только знал! Так искал, будто бы умер на месте, если бы не нашёл. Наверное, внутри он уже был мёртв, когда узнал, что ты забрал документы из лицея на следующее утро, только физически это проявилось немного позже. Сначала он перестал с нами разговаривать. Затем, начал пропускать занятия, а потом мы узнали о смерти Анетт. Пауза была необходимой. Как маленькая дань уважения женщине, которую все любили. — Всю неделю после похорон я, Артур и Базиль посменно находились рядом, стараясь не оставлять Луку одного. В тот день, когда всё произошло, Артуру пришлось раньше уйти. Какие–то срочные дела в семье. Думаю, Артур так и не простил себя за то, что ушёл, не дождавшись меня. Никому даже в голову не пришло, что Лука сможет… Что он… Чёрт. Ян закрыл глаза, переживая тот день заново. — Я сразу заподозрил неладное, когда Лука не ответил мне. Почему–то я сразу бросился в ванную. Грёбаное чутьё. Пальцы Казаса непроизвольно сжались в кулаки. Элиотт сидел неподвижно, ожидая, когда человек, сидящий напротив, вынесет его сердцу смертный приговор. — Там было столько крови, и я подумал, что опоздал. Не помню, как набирал скорую. Только его тонкое, окровавленное запястье, которое сжимал пальцами свободной от телефона рукой. А пока скорая была бесконечно долго в пути, я смотрел на него, неестественно побледневшего и не отзывающегося на мои крики, и думал, что это конец. Ты не представляешь, как же я был счастлив, когда санитары нащупали пульс! Слабый, но всё же. Я был так зол на тебя. Даже хотел убить при встрече. Знаешь, почему я этого не сделал, Элиотт? Не дождавшись ответа Ян почти сразу же продолжил: — Потому что то, что отразилось в глазах Луки, когда он открыл их и всё осознал, убьёт тебя намного изощреннее, чем это бы сделал я. Ты бы не пришёл ко мне, если бы это уже не начало медленно, но верно убивать тебя изнутри, не так ли? На этом моменте Казас повернулся в сторону Элиотта и в упор посмотрел на него злыми глазами. А потом кивнул головой своим мыслям, которые вскоре и озвучил: — Да. Сейчас Лука – совершенно другой человек. За то, кем он стал, мы все обязаны стенам лечебницы для душевнобольных, в которую Марсель его упёк сразу же, как только врачи поставили Луку на ноги. Зачем такому успешному и вечно занятому человеку, как Марсель, нужен ненормальный и нестабильный в психическом плане сын? Элиотту было больно это слышать. Его отец боролся за него до конца, в то время как Марсель даже заботой утруждать себя не стал. Увидев отвращение на лице Демори, Казас спросил: — Чувствуешь это, Элиотт? То, что я испытывал по отношению к тебе? Злость, ненависть, желание убивать? Но и это ещё не всё. Лука около месяца отказывался поговорить со мной. Каждый мой приход был безрезультатным. В итоге, Артур и Базиль сдались. А я… Наверное, слишком прикипел к нему. И та картинка, где Лука в луже собственной крови, всё никак не уходила из моей головы. Я очень боялся, что в стенах Шато де Гарш он снова сделает это с собой. Кошмары ещё долго преследовали меня по ночам, и за это тебе тоже просто огромное «спасибо». Языки адского пламени взбушевались в глазах Яна. — С хрупкой и маленькой надеждой на то, что Луке всё же станет лучше, и он захочет встретиться со мной, я оставил свой номер телефона почти каждому сотруднику этого проклятого заведения. Пришлось ждать очень долго, прежде чем Лука сам позвонил мне. Уже от него лично я узнал, что за это нужно благодарить Жориса Гримо, парня, который стал пациентом лечебницы незадолго до Луки. Жорис заменил ему меня. Сначала, я дико ревновал и злился. Но потом понял, что никто не смог бы вытянуть Луку из этой пучины лучше, чем Жорис. Кажется, парень пережил что–то подобное, и они довольно быстро нашли общий язык. Я столько восторженного наслушался от Луки, что начал верить в то, что Жорис святой. Ян впервые за их сегодняшнюю встречу улыбнулся доброй, светлой улыбкой. — Он поспособствовал тому, чтобы Лука дистанционно закончил обучение в лицее, вправил на место мозги, убедив, что суицид – это не выход, стал неким подобием наставника, что ли, заменил ему семью. Чтобы не терять время, Жорис стал заниматься с ним черчением и рисунком. Он просто заразил Луку идеей поступать в университет на архитектора и усердно готовил его к этому. Как–то раз эти два оболтуса сбежали из лечебницы и набили себе татуировки. Наверное, ты уже видел её на руке Луки. Знаешь, он испытывает к ней очень трепетные чувства. Может, однажды, Лука лично расскажет тебе, что она означает. Мне вот так и не рассказал. С грустью в голосе сказал Казас. Элиотт посмотрел на него, вытирая рукавом слёзы, и пробормотал: — Не думаю, что Лука захочет говорить со мной об этом. Он никогда меня не простит. — Уже простил, – как громом среди ясного неба. Элиотт уставился на Яна округлившимися от шока глазами. — Не смотри на меня так. Лука не способен на ненависть по отношению к тебе. Да, сейчас он выглядит озлобленным, агрессивным и местами немного жестким, но это не из–за тебя. Я уверен, что Лука смог выдохнуть спокойно за последние два года лишь тогда, когда оттолкнул тебя собой с проезжей части и убедился, что ты будешь жить. И это–то меня и бесит больше всего. Сейчас у Луки есть проблемы посерьёзнее. Поэтому, как бы иронично это не прозвучало, я очень рад тебя видеть, Элиотт. Потому что именно ты поможешь мне вразумить Луку! Парень недоумевающе посмотрел на Казаса и спросил: — Что всё это значит? Ян поднялся из кресла, подошёл к столу и раскрыл папку, покоящуюся на его поверхности. Пролистав несколько страниц, он достал сложенный пополам лист газеты и посмотрел на него. Скулы Казаса заострились при взгляде на человека, изображённого на развороте. Со словами: — Вот, читай заголовок, – он передал газету в руки Элиотта. В глаза сразу бросилась фотография с довольно привлекательным мужчиной. Но когда Демори прочитал заголовок, его сердце вновь пустилось вскачь. «Трагедия в Шато де Гарш! Психиатр довёл своего пациента до самоубийства». Не в силах читать дальше, Элиотт, глядя на Яна умоляющими глазами, шокировано выдохнул: — Лука? — Нет, – Демори слишком громко выдохнул в облегчении. Но следующие слова Яна снова заставили его напрячься. — Это Жорис. Луке пришлось пережить ещё одни похороны. — Что произошло? Элиотт даже на подсознательном уровне чувствовал, что ему очень необходимо знать всё об этом происшествии. — Есть две версии происходящего. Официальная, – кивнул Ян в сторону газеты в руках Элиотта. — И та, которую мне Лука рассказал лично. По официальной версии Джона Донована, доктора, приехавшего в Шато де Гарш три года назад по обмену опытом и оставшегося работать в стенах лечебницы на постоянной основе, обвиняют в том, что он довёл Жориса до самоубийства. Гримо, как и Лука, перерезал себе вены, успев оставить на стене кровавое послание из слов «Гори в аду, Донован». Вот только Жориса не спасли. До сих пор идут судебные разбирательства по этому делу. — Донован и Лука как–то пересекались? – Элиотт был очень напуган. — Только пару раз. Лука рассказал мне, что ничего особенного за время их сеанса не произошло. Донован вёл себя отстранённо и безразлично по отношению к нему. И Демори смог выдохнуть спокойно. Как оказалось, зря. — Элиотт, – у Казаса был очень серьёзный голос, что насторожило парня. – Это не всё. Лука абсолютно уверен в том, что Донован – убийца. Пока это не доказано, но он делает всё возможное, чтобы засадить Донована за решётку. — Что значит, всё возможное? — Лука почти каждый день направляет письма в участок с обвинениями Донована в смерти Жориса. Элиотт нахмурил лоб, пытаясь понять: — Но разве для этого не нужны серьёзные доказательства? — Я сказал ему то же самое! Когда Луку выписали из Шато де Гарш, он перебрался жить ко мне на некоторое время. Оставаться у Марселя он не захотел по понятным причинам. В один из вечеров я застал его за написанием, как выяснил чуть позже, третьего по счёту письма. Лука рассказал мне, что перед смертью Жорис умолял его избегать сеансов с Донованом любыми способами. А если этого сделать не получится, то ничего этому подонку на совместных сеансах не рассказывать. Даже клятву с Луки взял! Ещё он сказал, что Жорис был очень напуган и взвинчен. Я пытался убедить Луку в том, что Гримо, наверное, был попросту не в себе. И на этой почве мы сильно поругались. Лука не захотел меня слушать, а на следующий день собрал вещи и перебрался в общежитие Сорбонны. — Ян, прости, я всё равно ничего не понимаю, – Элиотт силился понять, почему же Казаса так заботят эти письма. Парень посмотрел на Демори, как на идиота, а потом всплеснул руками, ругнувшись: — Чёрт. Я не сказал самого главного! Эти письма не анонимны. Лука подписывается под каждым из них. По телу Элиотта пробежался холодок. — Это значит… — Именно, – перебил его Казас. – Если Донована не оправдают, хрен с ним. Но если он выйдет на свободу, то наверняка узнает о письмах. И тогда за Лукой будет гонятся псих с жаждой мести. Элиотт весь подобрался и задал Яну самый важный вопрос: — И зачем тебе я? — Лука не разговаривает со мной. Парень печально усмехнулся. — Думаешь, со мной станет? — Может быть, не сразу. Но ты должен сделать это любой ценой! Должен поговорить с Лукой. Нам нужно быть готовыми защитить его, если Донована оправдают. Ты со мной? — Безусловно. Другого ответа для Элиотта не существовало. Пятница 10.50. Когда Элиотт появился в университете, Тео оповестил его о срочном собрании первых и вторых курсов в одиннадцать часов по поручению руководства Сорбонны в аудитории номер три, которая являлась одной из самых больших и вместительных в их университете. Неявка каралась написанием подробного и нудного письма с объяснениями на имя ректора, поэтому Элиотт очень торопился найти Луку до собрания. Парень нашёлся в коридоре препирающимся с Розье. Элиотт попросил Тео идти в аудиторию и ждать его там. И, если после вчерашнего разговора Лука его просто послал бы, то после препирательств с Розье парень явно будет пребывать в бешенстве. Лучшим вариантом было бы переждать бурю и отложить разговор на попозже, и Элиотт так бы и сделал, если бы Луке не угрожала опасность в лице Донована, которого могли отпустить на свободу в любую секунду. Набрав побольше воздуха в лёгкие, Элиотт двинулся в сторону Луки. Чем ближе он подходил к Лалльману, тем лучше слышал разговор на повышенных тонах между ним и Розье. — Послушайте… — Нет, это Вы послушайте, молодой человек! Я не собираюсь больше тратить на этот разговор и минуты своего драгоценного времени. Мало того, что Вы набрались наглости не явиться на распределение, так ещё и требуете поменять моё решение. — Я не требую, а прошу. Я же Вам сказал, что … — Да-да. Готовы на многое. Вот только мне ничего от Вас не нужно, мсье Лалльман. Всего лишь наброски чертежей и концепция дизайна к следующей среде от Вас и мсье Демори. Лука открыл рот, чтобы возразить, но Розье в очередной раз перебил его суровым голосом. — Моё решение не изменится. Вы в паре с Демори. Лучше поберегите свой пыл для проекта. И ещё, мсье Лалльман. На этом моменте на лице Розье отразилась ехидная усмешка. — Мсье Дюбуа мой давний друг. Поэтому советую очень постараться. Элиотт увидел, как вселенское разочарование исказило лицо Луки. Розье припомнил ему выходку на лекции по истории искусств. Уговоры преподавателя на изменения в распределении изначально являлись провальной идеей, потому что Розье авансом был предвзято настроен по отношению к Луке. Элиотту захотелось подойти и обнять парня, а ещё успокоить и убедить в том, что они и так справятся. Но, скорее всего, успокаивать придётся самого Элиотта, потому что Лука заметил его, и, разочарованно закатив глаза, сказал мёртвым голосом: — Проваливай. Быстрым шагом Лалльман двинулся в сторону аудитории номер три. Элиотт увязался за ним, не отставая. — Лука, пожалуйста, нам нужно поговорить. — Ты вчера уже всё сказал. Безразличие резануло по нервам не хуже ножа. Элиотт преградил ему путь, заставляя остановиться. Синие глаза в гневе уставились на него. — Прости, я повёл себя как полный идиот. Дай мне ещё один шанс. Умоляю. Демори видел, что Лука собрался ответить ему, и приготовился выслушать гневную тираду в свой адрес, но тут Лалльман зацепился глазами за кого-то позади него. Выражение лица из гневного за долю секунды стало шокированным. Не успел Элиотт обернуться и посмотреть, кто же вызвал такую смену эмоций у Луки, как тот схватил его за рубашку и силой впихнул в уборную по соседству. Оттолкнув Элиотта от себя, Лука прокричал: — Не смей даже приближаться ко мне, слышишь? Не хочу видеть тебя, слышать тебя, и работать с тобой над проектом тоже не хочу. Видимо, я ещё недостаточно настрадался в этой жизни, раз Розье оказался такой принципиальной скотиной. Так что запоминай всё, что я сейчас тебе скажу. Дважды повторять не буду. Проект мы будем делать исключительно по отдельности. Все вопросы решать по почте. Ещё хоть раз увижу тебя на пороге своей комнаты или где-то поблизости в университете, твой синяк на скуле станет ещё ярче. Мне плевать на то, что ты там хочешь, Демори. Между нами всё кончено! И фурией вылетел за дверь, оставляя Элиотта собирать осколки от своего изломанного сердца. Он не помнил, как вошёл в аудиторию и сел рядом с Тео. Обеспокоенное лицо друга лучше всего сигнализировало о его никчёмном состоянии. Глаза забегали в поисках Лалльмана, а когда нашли, то Элиотт напрягся. Лука выглядел так, будто наступил конец света. Парень замер на другом конце аудитории и в упор смотрел на кого-то. Демори не мог разглядеть взгляд Лалльмана с такого расстояния, но мог проследить его траекторию. Когда он увидел, на кого не двигаясь смотрел Лука, то испытал чистейший страх. В этот же момент раздался голос ректора: — Прошу всех занять свободные места. У нас для вас есть небольшое объявление. Элиотт в напряжении наблюдал за тем, как Лука занял сидячее положение, не отрывая свой взгляд от трибуны, на которой расположился ректор, его помощник и ещё один человек, которого Демори узнал сразу же. Ректор, дождавшись относительной тишины, продолжил свою речь: — Хочу представить Вашему вниманию Джона Донована, который с сегодняшнего дня является нашим новым штатным психологом. После этого поднялся оглушительный шум, и ректору понадобилось несколько минут, чтобы угомонить его. Элиотт неотрывно следил за Лукой, на котором не было лица. Он медленно перевёл взгляд на Аннабэль, которая также внимательно следила за Лалльманом. Ректор, не выдержав, позволил себе на секунду повысить голос: — ТИХО! Все здесь читают газеты и смотрят новости. А также являются студентами престижного заведения, поэтому прошу всех вести себя подобающе. Как вы, наверняка, уже знаете, Мистер Донован был оправдан и освобождён несколько дней назад, поэтому руководство Сорбонны не считает необходимым обсуждать эту тему и допускать какие-либо беспочвенные обвинения в адрес высококвалифицированного, а главное, ложно осуждённого специалиста. Все, кто будет пойман на клевете в адрес нашего нового штатного сотрудника, понесут суровое наказание в виде исключения из университета. Вам понятно? А теперь я предоставляю слово мистеру Доновану. Новый штатный психолог слегка поклонился ректору и бархатным голосом начал своё выступление: — Благодарю Вас, мсье Дюран. Для меня – большая честь поработать в таком старинном и знаменитом на весь Париж заведении, как Сорбонна. В процессе своей практики я понял одно, люди – это самый ценный актив, который нужно тщательно оберегать. Но что такое люди без эмоциональной составляющей? Всего лишь пустышки. Думаю, одна из главных задач университета - не просто взрастить в Вас грамотных мастеров своего дела, но также и достойных личностей, которые гордо понесут в массы знамя Сорбонны и не нанесут вред репутации своей альма-матер скандальными и шокирующими общественность выходками. Вот поэтому я здесь. Если быть честным, то я давно вынашивал в себе идею сотрудничества с Сорбонной. Элиотт увидел, как Луку передёрнуло от фальши, которой был насквозь пропитан слащавый голос Донована. — Но меня задержали, скажем так, непредвиденные обстоятельства. К счастью, ненадолго. И теперь я смогу оказать вам помощь в любых вопросах, будь то студент, срывающий лекции своими экстравагантными выходками. На этот моменте Донован в упор посмотрел на Луку. Видимо, мсье Дюбуа уже успел нажаловаться ему на поведение Лалльмана. Элиотту уже хотелось придушить нового психолога. Тем временем, Донован продолжал воодушевлённо вещать с трибуны: — Или же принципиальный преподаватель, не желающий принять во внимание вашу точку зрения. В моём кабинете побывают все, вне зависимости от статуса и положения. Даже Вы, мсье Дюран. Пока ректор и новоиспечённый психолог обменивались вежливыми улыбками, Элиотт молился о том, чтобы Лука не набросился на Донована прямо здесь и сейчас. — Проблемы в университете, в семье, в личной жизни. Не важно! Мои двери всегда будут открыты для вас. Моя основная задача – поддерживать ваше психоэмоциональное состояние на уровне, достаточном для максимально эффективного сотрудничества друг с другом в стенах этого великого заведения. Думаю, не стоит откладывать первую встречу в долгий ящик, как считаете, мсье Дюран? Элиотт как в замедленной съёмке наблюдал за тем, как их ректор кивнул Доновану в согласии и указал на списки присутствующих в аудитории студентов. Подонок даже не стал утверждать себя поиском нужной фамилии, ведь он итак знал, кого назовёт первым. Играючи пролистнув первые две страницы с фамилиями и именами учащихся, Донован поднял голову и в упор посмотрел на Луку, который выглядел так, будто приготовился к смертоносному прыжку. Улыбнувшись Лалльману улыбкой, которая всем в аудитории наверняка показалась обаятельной, и только Элиотту удушающей, Донован громко произнёс: — Мсье Демори, жду Вас у себя в понедельник сразу же после занятий. Номер кабинета 69. Думаю, на этом всё. И аудитория снова потонула в гуле, который показался Элиотту смертоносным цунами.