ты-моя родственная душа

Солнце наконец опустилось за горизонт, являя на всеобщее обозрение темную сторону этого мира. По разноцветным улицам, светящимся во мраке ночи как спасительный факел, некоторые примерные семьянины спешат домой, не замечая на своем пути самую огромную и яркую вывеску известнейшего бара. Многие богатые любители развлечений и роскоши могут спустить здесь за два часа месячную зарплату среднестатистического работника, но есть личности, что и этот лимит умудряются преодолевать. Однако среди порядочной дружной команды властителей этого города таких, к счастью, нет. Представители верхушки управленцев делами кусочка этой территории, серьезные люди, в основном собираются здесь, чтобы обсудить личные проблемы, и достопочтенный господин мэр в эту ночь совсем не исключение, как сам себя всегда считал. —Так что у тебя случилось то? Тошинори тихо-мирно сидел в отдаленном уголке бара, попивая безалкогольные коктейли, принимать напитки с градусом в последнее время резко ослабевшее здоровье не позволяет. Глаза рябило резкое освещение с бегающими как по людям, заполонившим собой весь танцпол, так и по нервам, разлюбившим с годами такие шумные места. В далеке вокруг шестов крутились элитные танцовщицы, срубающие здесь за одну ночь столько, сколько в жизни не заработает команда бродячих циркачей. Музыка с неприличным содержанием и взрослым мотивом бьет по ушам, никак не давая сосредоточиться хоть на чём-то. Снующие туда-сюда далеко не трезвые посетители то и дело задевают локтями, будто специально желая насолить кому-нибудь. Уединяющиеся парочки скрываются ото всех не так хорошо, как хотелось бы постороннему глазу. Раньше такие места будоражили сознание, заставляя вливать в себя литры мартини с коньяком, сейчас уже ничего такого нет. Хочется какого-то покоя. Но ради разговора с нынешним самым влиятельным человеком этого города можно потерпеть все эти временные неудобства. —С чего ты взял, что у меня что-то произошло? -с раздражением прошипел мэр, которому пришлось тащиться в столь отвратительное место только чтобы излить душу тому, кто с рождения был ненавистен такому великому человеку. Этот бар, зачем для встреч нужно выбирать именно такие места? Почему не ресторан? Для чего погружаться в этот мир разврата? Дико бесит очередная прошедшая мимо шалава, не сумевшая держать свои грязные руки при себе и пожелавшая пощупать элитный накаченный зад. Сука! Очень раздражает совсем ещё молодой бармен, строящий глазки каждому посетителю и отпивающий прямо из горла дорогущей бутылки, предназначенной совсем не для него. Падла! Но больше всего выебывает мозг человек, сидящий всего лишь в десяти сантиметрах от такой значимой фигуры и делающий вид, что всё охеренно. Да вся эта провонявшая гнилью жизнь охеренна! Так хочется взять крепкий стул и расхреначить здесь всё и всех, конечно же включая и себя. Потому что совесть с каждым днём жрёт все сильнее и сильнее, уничтожая последние остатки самообладания. И это отвратительное место ассоциируется со своим не самым верным решением, со своим не самым лучшим поступком. Поэтому приходится терпеть, поэтому приходится выворачивать наизнанку душу, поэтому приходится выслушивать всякие поучения. —Ты уже три года на мои «привет» воротишь голову, а тут ни с того, ни с сего пришел вместе со всеми в такое место, да и тем более подсел ко мне. -Тошинори вздохнул и развернулся к главному сопернику во всех делах, ярко улыбаясь, как и всем, кто решает обсудить с ним какие либо дела. Такая тактика обычно внушает доверие, а сейчас настолько тяжелый случай, что нужно вести себя как можно дружелюбнее. —Ну рассказывай, что такого серьезного случилось в жизни новоиспеченного мэра? Тодороки опустил голову вниз, разглядывая голубое содержимое своего стакана, будто первый раз в жизни видит эту дорогущую химию. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки при каждом упоминании причины его здесь присутствия. Самоосуждение сжигает нутро, однако гордое сознание отказывается признавать свою вину в том случае. И эти противоречия выгрызают и так не слишком уж и стабильную психику. Хотя Энджи ведь уже состоявшийся человек, а Шото всего лишь мальчишка, что он вообще может ему сделать? Пообижаться? Да ну и что, все равно ему придётся вернуться обратно, он всё ещё слишком зависим от отца. Он всего лишь маленький безобидный ребенок. Ребенок с печальным прошлым. Ребенок с разрушающим его настоящим. Ребёнок со сломленным будущем. Мэр делает глубокий вдох и резко разжимает кулаки. Нет, так нельзя. Пришло время избавиться от этого груза вины. Может полегчает, если оправдаться перед хотя бы одним человеком? —Что делать, если проблемы во взаимоотношениях с сыном. -перекрикивая громкую музыку, рычит мэр. Лучшая тактика, это постепенный подход к проблеме, поэтому лучше всего заходить из далека. —Проблемы с сыном? -Тошинори спрятал злобную ухмылку, упорно соображая, как бы помягче ответить. —Ну, с твоим характером это неудивительно. Так что думаю ничего страшного пока не случилось. Мэр нахмурился, понимая, что не сможет рассказать всех деталей вот так в открытую. Поэтому невозможно то, что ему поможет кто-то кроме себя. Глупо было надеяться просить совета у того, кто не знает всех подробностей произошедшего. Да и Шото, Энджи совершенно не знает что сейчас с его сыном. Лежит ли он в больнице, или кричит под каким-нибудь богатеем? От таких мыслей мэра передернуло. Нет. Шото никогда бы так не сделал. Раньше… —Что-то ты слишком задумался. -Тошинори не на шутку удивился, редко когда можно было этого человека застать за глубоким размышлениями, обычно он все задачи решал на ходу, без всякого мозгового штурма. Может и правда случилось что-то серьезное? Да и вид у так называемого друга какой-то слишком печальный. Неужели с Шото может быть так тяжело? Бывший мэр хорошо знал этого ребенка раньше, он был если не ангелом, то идеальным человеком точно. Неужели за тот год, что он его не видел, самый младший из семьи Тодороки успел так измениться? —Правда всё настолько серьезно? Мэр вновь отвернулся от своего коллеги, разглядывая стеллаж по обратную сторону барной стойки. Никому он не расскажет правды. Нельзя позорить своё легендарное имя. Его сын-его собственность, а значит с ним можно делать всё, что душе заблагорассудится, и похуй, что он точно такой же человек. —Да. На этот раз я слегка перешёл границы. -вроде бы простой разговор с обычным человеком, а чувство настолько паршивое, будто выступаешь перед народом с утопической речью о том, что все будет охеренно, когда на деле чиновники на глазах обкрадывают бедных людей. Когда-то давно Тодороки мечтал стать мэром чтобы исправить эту несправедливость, однако с годами розовые очки всё дальше съезжали с глаз на нос, пока не упали вовсе, вдребезги разбиваясь о грязный асфальт человеческих пороков. Теперь и он прекрасно понимает, людей не изменить. Одни всю жизнь будут стелиться, под других, элита будет продолжать давить представителей низших кругов, это прогнившее общество-константа, производная жизни-ноль. Единственное, что остается отдельному человеку, следовать по общему течению, подчиняясь давно сложившимся законам. И только один человек способен был разрушить эту стену традиций, человек, что сейчас сидит в стороне, человек, что оставлял своё здоровье на работе, отдаваясь полностью столь неблагодарному делу. Да, это настоящий мэр, а Тодороки так, всего лишь пародия, тень великого предшественника. Но даже перед этой легендой так тяжело признать свои ошибки. Хочется развернуться и уйти, снова запираясь в мире ненависти и самообожания, утешаясь нынешним положением. Наконец он стал тем, кем хотел всю жизнь. Вот только ради чего? Мечты нет, цели нет, мотивов нет. Есть только соперник, которого он наконец уделал. Но можно ли считать это достойной победой? Все так как и говорил Шото. Маленький сученыш прав. Абсолютно прав. И за такую истину оказался в самом низу, тем, кто вынужден стелиться под других, тем, кого задавил собственный отец, тем, кто никогда не вырвется из оков чужих желаний и стремлений. Однако старший Тодороки проиграл, давно и позорно. Проиграл жизни, ломаясь под её напором. —Он теперь точно меня ненавидит. Громко сказано! —Ну не делай поспешных выводов. -Тошинори улыбается самой солнечной из всего своего арсенала улыбкой, вот только на мэре не работает. Он перестал верить в будущее давным-давно. —Шото добрый мальчик. Уверен, он уже и не думает о тебе ничего плохого. Красная бровь изгибается в скептической гримасе. У любой доброты есть лимит. Невозможно спокойно разговаривать с человеком, который неделю назад чуть не убил твоего лучшего друга, ломая душу и тело, с человеком, который вколачивался в тебя как в шлюху с трассы, которой уже нечего терять, с человеком, что всю жизнь лишал тебя смысла жизни, яро подчиняя собственной воле. Невозможно остаться самим собой, забывая все унижения и лишения, через которые приходилось проходить с раннего детства. Невозможно простить! Правда? Правда! Каким бы исключительным Шото ни был. —Нет. Я совершил нечто ужасное. Не надо. Только не спрашивай. Пожалуйста не спрашивай. Что он натворил. —Так что такого ужасного ты сделал? Твою мать! Твою мать! Твою мать! У мэра трясутся руки, поэтому приходится сжать ладони в кулаки. Глаза нервно дёргаются, заставляя проклинать этот дебильный вечер и свою идиотскую затею согласиться на встречу. Не место виновато. Не атмосфера виновата. Не Тошинори виноват. Виновато во всем собственное сердце, что разрывается от нежелательных воспоминаний, которые Тодороки далеко не один раз пытался выбросить из головы. Не получается. Они въелись под самое основание мозга, как проклятая пленка прокручиваясь каждую секунду, и всё время возвращаясь на самое начало, образуя замкнутый цикл. Цикл саморазрушения истощавшего сознания. —Я… -единственное, на что пока хватило мэра. Он не может признаться в своем грехе самому себе, а от него требуют сделать это на людях, даже если этих людей представляет из себя лишь один человек. Взгляд уже ни на чем не фокусируется, просто бегает по разноцветным бутылкам перед носом. Слух перестал улавливать мотивы музыки, мешая все слова в одну неразборчивую кашу. Нога стучит по полу, как хвост у кошки мечется из стороны в сторону во время дикого волнения. Он мысленно отсчитывает, пытаясь успокоиться. Не помогает, однако время не останавливается, оно течёт вперед, и мэр тоже должен уже наконец что-то сказать. Желательно правду, какой бы горькой она ни была. Мэр делает глубокий вдох, расслабляясь на оставшийся счёт. Три. Два. Один… —Если не хочешь говорить, не говори. -этим то и нравился всем бывший мэр. Он никогда не выпытывал информацию силой, чтобы потом разводить анонимные сплетни. Он готов был дать совет, находясь на нейтральной территории. Да и тем более на этот раз его собеседник сам Тодороки, который и близко то к себе абсолютно никого не подпускает. Для него уже просто подойти и сесть рядом настоящий подвиг, не то, что бы рассказать все тайны своей личной жизни. Возможно мэр и совершил нечто ужасное с собственным сыном, но это лично его и Шото совместное дело. Тошинори не имеет никакого права вмешиваться в их взаимоотношения, поэтому и дает советы по мере своих знаний. Конечно, если бы он был в курсе всего произошедшего, то даже бы такой оптимистичный человек сказал, что тут ничем не поможешь, надо надеяться только на самого Шото и его чувства. Однако он не в курсе, поэтому мэр и усмехается услышанному от самого мудрого представителя верхушки. —Просто попроси у него прошения. Даже если он и не простит, ты хоть что-то пытался сделать. Это лучше, чем все время держать груз невысказанных извинений на своих плечах. Хотя в чём-то Тошинори скорее всего прав. Наверное стоит попробовать. Тодороки усмехается собственным таким радужным мыслям, которые будто и не его вовсе. Нет. Этот вариант не для него. Он другой. *** —Ну Кацуки… Перестань. -сквозь очередной дерзкий поцелуй хнычет Шото. Ну сколько можно? Они полчаса назад должны были покинуть здание больницы, уже подбираясь к дому Тодороки, а Бакуго ни с того, ни с сего прижал его к койке, продолжая удерживать на месте в крепких объятиях. Что такого ужасного случилось за пределами этих холодных стен, раз блондин так яро хочет удержать его здесь, в этой неприступной крепости, пропахшей чужими болезнями и страданиями. Шото вот например желает побыстрее отсюда свалить, слишком много воспоминаний, слишком неприятные ассоциации. Даже если вновь придется делить одну квартиру на двоих с тираном отцом, он по-прежнему хочет вырваться из этого места. Тодороки вздрогнул, и напрягшись оттолкнул от себя Кацуки. Или на троих? Бакуго так и не рассказал ему, что случилось с его русалкой. А не по этой ли причине блондин не хочет его отсюда выпускать? Ведь все это время он держал Шото в неведении, нагло обманывая о своём незнании. Но правда всё равно рано или поздно всплывёт наружу. Так на что он до сих пор надеется? Кацуки болезненно зашипел, поднимаясь с пола, куда его отправила в полет быстрая нога Шото. Он, диким взглядом сверля Тодороки, чем и заставил его вздрогнуть и напрячься, медленно заполз на койку. Секунда, и Бакуго уже нависает над Шото, одним легким движением хватая его за волосы и дергая их на себя, нос к носу устраиваясь возле такого любимого ошарашенного этой неожиданностью лица. —Ну ничего, совсем скоро ты ответишь за это. -грозно рычит блондин и впивается собственническим поцелуем в мягкие губы, последним в этом не самом желательном помещении, сразу проникая языком в самую даль и не обращая внимания на чужой протестующий стон, ведь ладонь совсем не хило держит за волосы, будто таким способом Кацуки пытается удержать Шото возле себя. Когда они вышли из больницы, Бакуго резко схватил Тодороки за руку, уводя совершенно в другую сторону. Что это значит? Шото покорно шел следом, абсолютно не догадываясь, куда и зачем его ведут. Наконец дойдя до нужного места, Кацуки ослабил хватку и остановился только возле подъезда, смотря куда-то вверх на определенную квартиру многоэтажного дома. Облегченно вздохнув и улыбаясь закрыв глаза, он отпустил руку Шото, что смотрел по точно такой же траектории но не находил ничего особенного за чужими стеклами, кроме разноцветных цветов в горшках. Может он просто так и не нашел того, на что наткнулся взглядом сам Бакуго? —Наконец пришли. Блондин открыл глаза и посмотрел на ничего не понимающего Шото. Что значит пришли? Куда пришли? Дом Тодороки совершенно в другой стороне. А Кацуки сейчас так расслаблен, что Шото ни капли не нервничает, хоть и не осознает всей сложившейся ситуации. —Кацуки, где мы? -Тодороки тоже поворачивается в сторону, ища поддержки в таком жадном взгляде красных глаз. Бакуго неожиданно хватает его на руки и заносит в подъезд, как-то ещё умудряясь электронным ключом и сильной рукой открыть такую тяжелую железную дверь. На этом моменте Шото начал сопротивляться. Нет. Ну это уже не нормально. Его куда-то насильно тащат, всю дорогу игноря различные вопросы, а иногда лишь раздраженно цыкая на них. Что происходит с Бакуго? Почему он так реагирует? Блондину слишком быстро надоедают эти по его мнению жалкие попытки сопротивления, поэтому он просто кидает Шото в стену, не давая упасть прижав к ней своим телом. Тодороки аж передернуло от такой неприятной неожиданности. Неужели он опять что-то учудил? Но он ведь всю неделю лежал в больнице. Так что на этот то раз случилось? А Бакуго хватает его за шею, прожигая дико недовольным взглядом с примесью ещё чего-то, Шото пока еще не понял чего. Вот только такое его поведение совсем не спроста. Что-то точно произошло, и сейчас Кацуки будто по морю гвоздей идёт, с трясущимися руками направляясь в нужное место, а Тодороки ещё и мешается. Сучка такая. Лично его, Кацуки, маленькая сучка. —Если ты не перестанешь брыкаться и вырываться, я выебу тебя прямо здесь, в этом подъезде. Ясно? -такой угрожающий тон, Кацуки совсем не шутил. И Шото прекрасно знает, что бывает, когда Бакуго настолько серьезен. В таких случаях выебу вбирает в себя не только свое истинное значение но ещё и до кучи других действий в комплекте. Поэтому Тодороки ничего не остается, кроме как помахать головой в знак согласия, тем более таким образом можно потешить самолюбие Кацуки, ведь рука совсем забыла сжать горло, и если Шото и правда захочет вырваться из таких любимых объятий, он сделает это на раз-два. Вот только Тодороки делает совершенно обратное, он кладет свою мягкую ладонь на чужую щеку, успокаивающе улыбаясь и поглаживая её. Ничего плохого в том, чтобы доверить себя Кацуки, нет. Бакуго облегченно выдыхает. Он сегодня весь день как на иголках. Это нормально, что у Шото возникают разного рода вопросы, он ведь совсем не знает, что Бакуго привёл его к себе домой. Вот только вся решимость закончилась ещё там, у двери в подъезд. Однако нужно приближаться к той квартире на десятом этаже, в окна которой Кацуки с немым интересом заглядывал раньше. Тодороки должен всё знать, тяжело всё это время было скрывать от него правду. А за дверью в ту квартиру его мальчик наконец найдёт ответы на если не все, то многие свои вопросы. Однако внутренний собственник рвёт и мечет, понимая, что скоро вновь придётся делить свою любовь кое с кем ещё. Ревность! Бакуго хватает Тодороки за руку, сжимая немного сильнее, чем нужно, но со стороны кроме громкого вздоха не слышится больше абсолютно ничего. Поэтому он просто забегает в лифт, втаскивая туда же за собой и Шото, и со всей дури бьет по кнопке десять, загоревшейся даже краснее чем обычно. У Кацуки свободная рука сжимается в кулак, а дыхание становится тяжелым и горячим от разрастающейся внутри ярости. Теперь он не полноправный владелец, у него на Шото только главный пакет акций. Когда они наконец забегают в эту злосчастную квартиру, Бакуго подкрадывается сзади и завязывает Тодороки глаза черной лентой. Шото через неё абсолютно ничего не видно, но он спокоен, ведь это очередные сюрпризы от Кацуки, он вообще их очень любит, а Тодороки просто привык. Когда его наконец не приводят, а приносят на нужное место, Шото совсем не видит, как Бакуго мысленно с кем-то обговаривает свои дела. Только когда ему наконец развязали глаза, он вздрогнул от увиденного, прекрасно осознавая, почему блондин так себя вел. Ну или нет. Не осознавая. Вот сейчас ему вообще стало очень трудно понимать прежние выходки Бакуго. —Кацуки, ты придурок!