Птенчик

« Пепел, кровь на простыне

В квартире веет холодом

Мысленно ещё в тебе

Морю себя я голодом

Голые деревья, совращенные зимою

Этот город голограмм

Но мы ещё живы с тобою, ведь мы

Не одиноки »

мы не одиноки - кишлак

      Ей ещё никогда не было так хреново, как сейчас. Ощущение такое, будто кто-то специально постукивает по ее многострадальной голове молоточком. Железным таким, увесистым. В ушах невыносимый шум и писк, а перед глазами целый калейдоскоп, какой обычно покупают непоседливым детям. И весь мир сейчас, как одна огромная карусель, с которой не слезть, которую не остановить. И приходилось терпеть эти тошнотворные порывы, стиснув зубы и сжав руки в кулаки.       Аллен поднялась с пола с огромным трудом – пришлось для данного действия приложить немало усилий, чтобы элементарно принять сидячее положение и осмотреться. Каждая конечность по ощущениям, как что-то отдельное, и тело казалось нецелостным, будто ее разобрали на запчасти и так и бросили на произвол судьбы. Девушка попыталась пошевелить руками, но все, что он получила в ответ – это неконтролируемую крупную дрожь. Аня в замешательстве попыталась повторить ещё раз. И та же реакция. Снова и снова, раз за разом, как в проклятом круговороте одних и тех же действий, но результат был один.       И до того дико стало, что она всхлипнула и взвыла.       Алекса рядом не было. Его и след простыл. Видимо, как пришел в себя, так и смотался, даже не удосужившись уступить ей свое место. Она так и валялась на полу, словно сломанная и никому не нужная кукла. Ладно, она не гордая, умеет запихнуть свои возмущения куда подальше, когда это надо.       – «Не работает…ничего…не работает…твою мать! Работайте!!!» – она скривилась, стиснула зубы до скрежета и со всей силы ударила по ноге так, что хрустнула кость. Боль, как отрезвляющая пощечина во время истерики, привела ее в чувства. Аллен вскрикнула и согнулась пополам от переполняющих ее тела эмоций и ощущений. Пришлось глубоко вдыхать и выдыхать, чтобы прийти в себя и начать мыслить здраво. Если так и дальше продолжится, то она действительно начнет специально искать себе на голову неприятности, а это уже не привычка – это зависимость.       Уже на диване она смогла успокоиться и понять, что вообще произошло за то время, что она была без сознания. Судя по всему, она приложила достаточно своих собственных сил, чтобы хоть как-то помочь Алексу, и чутка перестаралась. Она не могла точно сказать, сколько продрыхла непробудным сном. Может быть, даже целую неделю. А может и несколько часов. Это все так трудно и запутанно, что хотелось застрелиться. Но это на потом, сейчас нужно отойти от лютого ахуя и вернуться к Дане. Нога как раз сломана: чтобы она зажила ей потребуется около суток. Оставалось только сидеть и сетовать на свою собственную регенерацию, недовольно цокая языком. – «Если Алекс очнулся, то он наверняка вернулся к Дане, чтобы она помогла ему хоть чем-то. Что за дрянь они ему вкололи? Даже представлять не хочу, как это больно,» – невольно всплыли воспоминания. Он был слишком слабым, слишком болезненным. Всего было слишком для ее психики, чтобы целостно и здраво взглянуть на картину под разными углами. Но одно дело, когда ты оцениваешь произведение искусства, а другое – целую ситуацию, в которой, кажется, весь мир ополчился против тебя.       Аллен устало потерла глаза и взглянула в окно. На улице уже смеркалось, город медленно погружался в объятия подступающей ночи, но жизнь там не просто шла своим чередом – она кипела, бурлила, как горячая кровь в живом организме, заходясь в приступе ужаса, паники, боли, отчаяния и агонии. Эти звуки, крики, взрывы – это все в ее голове засело ещё, кажется, надолго. Вросло, как надоедливый сорняк. И было странно думать, что она фактически является порождением всего этого хаоса, как те же безмозглые твари, только в ее случае где-то произошел сбой. Было стойкое ощущение, что она так навсегда и останется частью этого кошмара, неотъемлемой частицей этого Содома.       Она как-то не задумывалась о том, кто был виновником всего этого ужаса. Кто устроил эпидемию, кто обрёк что ее, что Алекса на такую участь. И по чьей вине жизнь Аллен была разделена на «до» и «после» в буквально смысле, если можно так выражаться. Упустить факт хоть и временной, но смерти ведь позволяется? Это все так необычно и странно по ощущениям. Чувство того, что она все это время находилась в каком-то странном вакууме, не покидало ее нутро. Будто на миллисекунду девушка смогла выглянуть наружу и столкнуться с новым спектром ощущений, которые раньше игнорировала. Но злости на виновника сего «торжества» не было. Ни ненависти, ни обиды, ничего. Пустота. Ей было все равно. Она даже, черт возьми, не знает, что было в ее прошлой жизни и каких людей она любила. Здесь не было такого фактора, как «утрата» чего бы то ни было. Ей не было больно от потери самого дорого.       Блять, сплошные дилеммы. Она абсолютно новая и другая личность, оторванная от той, что была раньше. И наоборот, что-то всё-таки осталось. Как подарок. Наследство. Что угодно. И с этим грузом теперь надо как-то жить дальше.

***

      Признаться, в морге веселее, там хотя бы разговаривать есть с кем, а в ответ тебя услужливо будут слушать, не перебивая. Самообман – это, конечно, круто, в каком-то смысле. Отличный способ пережить волнующее событие, к примеру. Но не когда ее нога к херам собачьим сломана, а стрелки на часах замедляются каждый раз, как она моргает. Девушка сама себе же оказала медвежью услугу.       Тут даже телевизор не показывает – лишь надоедливый белый шум, на фон особо поставить нечего, и атмосфера здравомыслия и рассудительности постепенно улетучивалась. Оставалось наблюдать за тем, как ее нога медленно, но верно регенерирует, с детским любопытством подмечая некоторые детали и особенности данного процесса.       Это все выглядело странно, а ещё приходилось держать часть тела в ровном положении, чтобы кость срослась правильно. Она не обладает собственным интеллектом или памятью, ей доходчиво нельзя объяснить, где она, собственно, и должна находиться. В общем, пролетали мечты Ани хорошо и беззаботно провести этот вечер, как фанера над Парижем. Пару раз мимо окон проносились Охотники, за ними вихрем вертолеты. Какие-то веселые у них там салочки, присоединиться хотелось так, что задница закипала, но торчащая из плоти кость держала ее на коротком поводке.       Минута за минутой, час за часом, ночь сменялась утром. Потребности в сне у Аллен, конечно, не наблюдалось, но в мешках под ее глазами можно было смело хранить килограммы картошки. Разглядывание собственного отражения в экране телевизора не было занимательным делом, как и все вокруг в принципе. Пару раз девушка пыталась подняться и доковылять хотя бы до кухни в поисках чего-нибудь вкусного, как тут же она падала, услужливо проверяя дом на его прочность своим собственным лицом, и возвращалась обратно.       Алексу на такие мелочи плевать с высоты птичьего полета – на нем все заживает, как на собаке моментально, за доли ебучих секунд. И вот сидит Аллен, обиженная на весь мир, брошенная и забытая всем белым светом. С одной стороны такая перспектива радует, с другой же удручает. Как ни глянь – картина все та же. Она здесь, она в заброшенной квартире, и ее кинули нахуй все. Она устало вздохнула и почесала нос, абсолютно не имея никакого понятия, как себя ещё можно развлечь. Уже ближе к десяти утра (если верить тем же часам) случилось почти что незаконное проникновение постороннего лица. От такого выкрутаса ее сердце сделало кульбит и ухнуло куда-то в пятки.       Несчастное окно в соседней комнате было нахер разбито, звон стекла все ещё стоял в голове гулким эхом. И вся боль от не до конца зажившей ноги ушла куда-то на второй план. Аллен, попутно в голове составляя завещание, подскочила с дивана и трансформировала руки в когти, готовая в любой момент обороняться. Дрожала девушка, как осиновый лист на ветру, но рьяно стояла на месте, всем видом показывая «я, конечно, не готова, но ты нападай». То, что уже успело зажить за такой долгий промежуток времени, вновь было сломано с сочным хрустом от нерасторопности и неуклюжести ее движений. Она жалобно замычала, скривившись.       – Твою мать, сукин ты сын, ты знаешь, сколько перелом заживает?! – от ярости и бессилия заорала девушка, почти что срывая голос. – Давай продемонстрирую и отработаю на тебе, посмотрим, понравится или нет, блять! Иди сюда, нахуй!       – Зачем так кричать? – Аня осеклась, когда в проёме, держась за несчастное плечо, появился никто иной, как сам Алекс. Темноволосая выпучила глаза и шлёпнулась обратно на диван. Вот те на, явился не запылился.       – А…а ты чего тут…делаешь-то…– запинаясь, протараторила Аллен. Только она смирилась с мыслью, что ей придется самой выбираться отсюда, как он появился, самолично. Над ней точно все вокруг решили поиздеваться. – Да ты стоишь еле как, с ума сошел? – она хотела было подорваться с места, как тут же скривилась от приступа боли. – Ай…твою мать…       – За тобой пришел. Ты как умудрилась ногу сломать, дуреха? – он вздохнул и медленно подошёл к ней, а затем сел рядом, разглядывая с привычным спокойствием перелом. Сколько таких травм она себе зарабатывала – не сосчитать. У брюнетки не задница, а натуральный генератор неприятностей.       – Ну…вот сломала…умудрилась…– жалобно пискнула девушка, состроив мордашку провинившегося щенка. От такого представления Мерсер лишь недовольно цокнул языком и приступил к привычной процедуре. И на этом моменте между ними повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом с улицы. Своеобразная идиллия, понятная лишь им обоим. Ей было трудно думать о чем-либо другом, кроме его рук. Они осторожно сжимали поврежденную ногу, ощупывая перелом так, что и не больно было совсем. Так умел лишь только Алекс. – …хочешь шутку?..       – Мгм, – он даже не поднимает на нее взгляд, полностью сосредоточившись на ее потрепанном виде и полностью игнорируя собственную «болячку».       – Колобок повесился, – мужчина застыл на несколько секунд, а затем поднял удивленно-скептичный взгляд на Аню. Та криво улыбнулась в ответ, пожав плечами. – Ну смешно же…       – Не смешно. Ты не перестаешь меня удивлять…– устало вздохнул он и покачал своей головой, как усталый родитель. – Я тебя не могу понять. Сколько бы ни пытался.       – Понять?..– Аллен чуть нахмурила брови и навострила свои уши. Интересно, и что такого он ей сейчас скажет? Скорее всего, что-нибудь из ряда оскорбительного, только в более мягкой форме. Каким бы суровым он ни казался на первый взгляд, но позволить себе тупую и бессмысленную грубость не может и не будет. Алекс из тех людей, про которых обычно говорят: «бойся гнева терпеливого человека». И с обратной стороны, разумеется, он слишком закрыт для нее. Как запретная книга, которую нельзя узнать по содержимому лучше и приблизиться хотя бы на чуть-чуть. На фоне происходящих событий она даже помыслить не могла, что он будет переживать за нее, о каких вообще взаимных чувствах может идти речь? Аня и сама понимает, что в его глазах она не более, чем воспитанница. Может быть, с натяжечкой, часть семьи, но не более. Дана и Алекс – кровные родственники, а она так…приписанная к этому дуэту. И чувствовала себя девушка бесконечно одинокой и чужой до какого-то момента, а потом уже пошло дело привычки. Сейчас нужно держаться друг за друга. У нее больше никого нет, кроме них. Никого.       – Все злишься, ругаешься, убегаешь, а потом забываешь обо всем и несешься сломя голову мне на выручку. У тебя была куча возможностей оставить это все, как страшный сон, однако ты этим не воспользовалась, – он продолжил с присущим ему спокойствием процесс регенерации, иногда его брови дергались, а губы сжимались в тонкую полосу. Видимо от того, что больно физически. Эта язва на плече никуда не делась по волшебному щелчку пальцев – так и продолжает тревожить и подбивать его спокойствие.       – А у меня…будто есть кто-то, на кого я снова смогу положиться. Мне ведь и идти некуда…– Мерсер застыл. Он не поднял голову и не посмотрел на нее снова. Но продолжал ждать ее дальнейших слов. – Я даже и сама не понимаю, как так получилось. Знаешь, даже с учётом того, что я не помню о себе абсолютно ничего и все время нахожусь в этом городе, я понимаю, что мир ужасен и полон опасностей…так скажи…– Аня опустила взгляд на свою ногу и сжалась. – Куда я, такая нерасторопная и жалкая, смогу уйти? Я даже ногу сломала на ровном месте…И весь этот ужас остановить можешь только ты...       – И правда. Как птенчик в клетке. Выпусти на волю – и умрет тут же, – он вздохнул и поднял свой взгляд. Обычно тяжёлый и невозмутимый он сейчас казался каким-то спокойным и даже теплым. Аня приоткрыла рот, но тут же осеклась, не зная, что и ответить. Ее положение жалкое, хуже и не придумаешь. Она ведь ничего из себя не представляет. – Именно поэтому я и волнуюсь. Прости, что не прислушался тогда к твоим словам. Теперь мы знаем, что ты лучше меня разбираешься в людях.       – Идиот…– она кое-как сумела выдавить это из себя, проглотив вставший ком в горле. И слезы не к месту. Но плакать так хочется – ужас просто. С каких пор она превратилась в такую размазню? – Конечно, я буду злиться! Я же переживаю за тебя. И сейчас смотреть не могу на то, что они с тобой сделали. Помяни мое слово, если я эту тварь ещё раз увижу – разорву в клочья.       – Прежде чем раскидываться такими словами, научилась бы нормально себя регенерировать.       – Всему свое время!!! Просто…ну, знаешь…блин, даже говорить неловко…– Аллен почесала затылок, смущённо отведя голову в сторону. – Дороже тебя и Даны у меня никого. Я не хочу, чтобы с вами произошло что-то ужасное и так далее…в конце концов, у всех случаются скандалы и недопонимания…даже у бессмертных. Все ошибаются…– темноволосая откинулась на руки, устало прикрыв глаза. Боль в ноге уже не беспокоила ее. Когда он рядом, то и не страшно вовсе. И понимание того, что она будет абсолютно без понятия, что делать со своей жизнью, если его не окажется рядом, больно отозвалось где-то в груди. Страшно даже подумать, что их пути могут разойтись однажды.       – Ого как мы заговорили. Не каждый день от тебя подобные слова можно услышать, – усмехнулся Алекс, услышав со стороны недовольный фырк на его слова. – Но знаешь, – Аллен застыла, когда он осторожно притянул ее к себе, приобнимая одной рукой. Сердце пропустило удар, и она застыла, будто в ожидании какого-то подвоха. Странное оцепенение, такое не испытываешь, когда чувствуешь животный страх. Незнакомое, странное и непонятное, но такое…приятное. – Я очень рад, что ты в порядке…будь осторожна в следующий раз.       Подробности того, что ее сломанная нога – не более, чем результат импульсивного акта селфхарма она решила упустить, канув в желании продлить этот момент на всего лишь бесконечность.