Список мертвых

      Что, если после смерти человек попадает… домой? А настоящий дом – это место, куда ты можешь вернуться.       Эту мысль подсказал ему первый человек, встреченный по эту сторону. Это был высокий мужчина лет сорока или пятидесяти, носивший белый костюм и цилиндр в шашечку. При виде его хитро изогнутых усов Наранча спросил, не он ли наркоманский художник, нарисовавший длинных слонов на цыпочках и голую бабу, спящую под летающими тиграми и детьми, на что старикан лишь рассмеялся.       Уильям Антонио Цеппели стоял на широкой белокаменной набережной, опершись о высокий парапет, и смотрел на бесконечное, сверкающее хрустальной россыпью лазурное море, сливающееся с матовым голубым небом. Город, как будто смутно знакомый, упорно ускользал и из поля зрения, и из памяти. Все пространство заливал теплый дневной свет, но самого солнца нигде не было видно. Цеппели, на тот момент еще незнакомец, приветственно поднял шляпу, завидев его приближение, и представился первый.       - Здравствуйте! Мое имя – Уильям Антонио Цеппели, к вашим услугам. А вы, молодой человек? По растерянности на вашем личике могу предположить, что умерли вы совсем недавно.       - Ну… Две тысячи первый год… вроде как…       - О, это уже не имеет значения, - махнул рукой мужчина в цилиндре. – Здесь совсем не ощущается ход времени. Я мог бы поклясться, что провел тут около четверти часа, а между тем прошло больше столетия. Вы впервые путешествуете по чужим смертям? Признаться, я начинал думать, что один такой…       - Какой – «такой»? – насупился Наранча.       Он вообще не понимал, где он, и что значит «путешествовать по смертям». После своей смерти он оказался… нигде. Просто нигде и ни в чем. И из своего «нигде» отправился куда-то дальше в пустоту, в итоге найдя это место – безымянную набережную, море и город без солнца.       Тогда Цеппели и рассказал о своей теории попадания после смерти домой. Его отличие от остальных состояло в способности покидать свой дом и навещать случайные чужие.       Наранча долго вглядывался в размытую синеву горизонта, пытаясь понять, как так вышло, что у него, возможно, единственного, совсем нет дома. Конечно, у него был в жизни период бродяжничества, но разве после этого все не наладилось?.. Ах, да. Потом он ночевал то в гостиницах, то у Буччеллати, а под конец и вовсе в черепахе. Но разве все эти места не могли побыть его домом? Хоть чуточку? У этого старика есть целая набережная, так неужели Наранча не заслужил хотя бы личной коробки?..       - Не стоит так переживать, юноша, - мужчина успокаивающе похлопал его по плечу. – Вспомните, где вы чувствовали себя дома?       - Где угодно, - подумав, бесцветным голосом ответил Гирга, - рядом с моими друзьями. Рядом с Буччеллати. Он был моим домом.       - Что ж… надеюсь, тебе удастся найти его здесь.       - Надеюсь никогда его здесь не увидеть.              Следующим местом стало нечто, напомнившее Наранче то ли оперу, то ли музей: обширное помещение с колоннами, лиловым ковром и широкой лестницей, ведущей на теряющийся в густой темноте второй этаж. Пробивающийся сквозь круглое витражное окно свет пестрой мозаикой ложился на черно-белый шахматный пол.       У подножия лестницы, в тени статуи из серого камня (Наранча не уверен, но похожа она на женщину с погребальной урной на плече, и потому выглядит жутковато) и ее высокого цилиндрического постамента, мальчик замечает человеческую фигуру. Вернее сказать, нечеловечески колоссальную фигуру мужчины в старомодной одежде. Нервно сглотнув, Наранча своей самой уверенной походкой направляется к нему и протягивает ладонь, как это сделал накануне сеньор в шляпе расцветки местного паркета:       - Здравствуй! Я – Наранча Гирга, умер в две тысячи первом году.       - Джонатан Джостар, можно "ДжоДжо", - во время рукопожатия ручонка Наранчи исчезает в его огромной теплой ладони. – Тысяча восемьсот восемьдесят девятый.       - Ну, я… соболезную, наверно. Ты выглядишь хорошим.       - Знаешь, у меня был друг, который однажды сказал, что может по запаху определить, хороший ли перед ним человек.       - О, это еще что. Мой друг определяет лжеца на вкус, облизывая кожу.       - Омерзительно!       - Да брось, он делает это реально элегантно.       Стоит взять в привычку почаще спрашивать встреченных здесь людей об их смерти: вместо короткой и печальной истории о падении головой на мокрую плитку, встрече с трамваем (они ведь уже существовали в те доисторические времена?) или замерзании в сугробе Наранча получил захватывающий рассказ о нежити, индейцах и дыхательной гимнастике. Пролог повести, правда, затянулся будто на добрый час даже по местному вяло текущему времени. После смерти собаки, на взгляд Наранчи, этого обмудка стоило немедленно сжечь в той же печи – возможно, перед этим обезглавив и обоссав, а вот обида из-за какой-то девчонки показалась ему донельзя странной:       - Если тебе так уж важен был тот ее поцелуй, мог забрать назад, - фыркнул подросток, выслушав эту часть воспоминаний Джонатана.       - Что ты имеешь в виду?       - Дио целует твою девчонку. Ты целуешь Дио. – Он по шагам складывает пальцы в треугольник. - Вот вы с ней и поцеловались, считай.       - Как тебе такое в голову могло прийти? Поцеловать Дио – это же отвратительно!       - С твоих слов он показался мне вполне чистеньким. – Пожал плечами Наранча. – И прикинь, чувак, как бы он охуел!       - Что-что?       - Говорю, только представьте, сеньор, как был бы озадачен и ошеломлен этот недостойный юноша.       Джоджо, подумав, кивнул в согласии и продолжил излагать муки своей молодости. Он рассказал о том, как не запирал ящики стола, как подружился с преступником из неблагополучного района Лондона просто потому, что у них обоих есть отцы, пытался всадить копье (Наранча не удержался от хрюкающего смеха в кулак) и сжечь бессмертного ублюдка, о встрече с любителем перчить сандвичи, у которого усы похожи на еще одни брови (уж не тот ли это не-художник с набережной?) и древними малоодетыми рыцарями, нашествии живых мертвецов, и, наконец, о стреляющей лазерами из глаз голове, укравшей его тело.       Плечи здоровяка содрогнулись, словно в беззвучном плаче:       - Ты хоть можешь себе представить, каково это – наблюдать, как мерзавец с твоим телом носит туфли-круассаны, творит зло, плодит детей и предается содомии с семинаристом? – Джонатан заломил огромные руки в жесте отчаяния и громко шмыгнул носом.       - Занимательно, должно быть… - вдумчиво протянул Наранча: он бы не отказался посмотреть, как кто-то после смерти владельца не дает его телу заскучать. Все же решив уделить внимание упадническому настроению нового знакомого, он меняет тон на сочувственный: - И насколько сильно ты от него отстал, друг мой?       - Безнадежно.       Джоджо с обреченным вздохом спрятал лицо в ладонях, превратившись в гигантскую гору печали. Подросток неловко похлопал его по руке в утешительном жесте. «Бицепсы у этого чувака просто стальные», - отметил про себя Наранча: вместо того, чтобы убрать ладонь, он украдкой поглаживает, оценивая выступающие под плотным рукавом сюртука мышцы британца. Интересно, он везде такой… здоровенный?       Наранча понимает, что не простит себя, если упустит этого охуеть-какого-мужчину.       - Кхм, кхм. Могу сообщить, дорогой друг, - напрягает он весь словарный запас, - что, хоть с башмаками и детишками ничем помочь не могу, но в последнем вопросе имею некоторый опыт. Я, конечно, не семинарист – но мы ведь и без божьей помощи справимся?       Джонатан Джостар смотрит на него с удивлением, приподняв широкие брови с изломом. Наранча подмигивает. Брови Джоджо ползут еще выше, на лице пятнами проступает пунцовый румянец:       - Это… это совсем не по-джентльменски!       - О, я не из Англии.       Наранча обвивает руками его бычью шею – даже страшно, какими они смотрятся тонкими, - и проводит языком по ушной раковине, горящей не меньше щек. Втягивает в рот и слегка прикусывает мочку уха. Этот чувак просто жуть какой огромный: ростом немногим ниже двух метров, и так широк в плечах, что, кажется, в некоторые двери может протиснуться только боком. Его рука в обхвате больше бедра Наранчи, и парнишка уверен, что все тело под до нелепости официальной старомодной одеждой настолько твердое и рельефное, что волнующая теплая тугость сжимается где-то внизу живота, и его ощутимо ведет при мысли о том, как будет оно чувствоваться под ладонями и, лучше, языком.       - Я женат, - немного неуверенно, но жутко серьезно сообщает Джонатан. Он двумя пальцами берет Наранчу за локоть, но не расцепляет его руки.       - Но ты же не клялся в верности после того, как смерть разлучит вас? – мальчик подается вперед и ловит его нервный взгляд, замирает в дюйме от губ.       - Справедливо.       Мужчина дает не только себя поцеловать, но и опрокинуть на спину, навалившись всем весом. Наранча понимает, что при желании тот мог бы сбросить его и освободиться одним движением, но вместо этого остается лежать, распростершись под ним, а через мгновение даже отвечает на поцелуй. Целоваться Джонатан Джостар не умеет совершенно. Абсолютно. Никак. Даже пожилую тетушку на похоронах стыдно было бы поцеловать в щеку так сдержанно и неуклюже. Но это с лихвой окупается потрясающей тяжестью рук, опустившихся на обтянутую глянцевитым ворином спину. Наранча прогибается под мягким давлением, теснее прижимаясь к их обладателю, и чувствует, как что-то очень объемное упирается ему в бедро. Очень, очень объемное. Потирается о внушительную выпуклость в брюках мужчины, срывающегося в хриплый стон.       - Да тебе и правда тут было одиноко! - Наранча смеется над пристыженным взглядом чужих глаз. Большим пальцем давит на подбородок, приоткрывая его рот, и постепенно углубляет поцелуй.       Убедившись, что кроткая двухметровая махина весом в центнер не собирается его останавливать, Наранча быстро справляется с пуговицами на жилете и галстуком-бабочкой, посасывает его язык, бесстыдно лапает под одеждой. Широкие ладони Джоджо торопливо и неуверенно, будто с опаской, движутся вверх-вниз по спине, не решаясь спуститься дальше ремня, так что мальчик берет его за массивные запястья и сам перекладывает руки британца на свой зад.       - Можно? – удивляется Джонатан, пользуясь перерывом в затянувшемся влажном поцелуе.       - Тебе все можно, милый.       Наранча совсем по-детски радостно улыбается, а Джонатан вздрагивает всем своим огромным телом, глядит на него почти испуганными глазами, когда чувствует нырнувшую ему в брюки маленькую горячую ручку. «Твой бессмертный Дио должен был умереть хотя бы на часок после такого копья», - Наранча не уверен, подумал или сказал фразу вслух, осознав, что ему не удается даже обхватить пальцами этот член. Он проводит по напряженному пульсирующему органу, пытаясь представить, сколько же здесь сантиметров в длину. И как эти сантиметры будут чувствоваться внутри. Роды для его супруги, должно быть, прошли незамеченными… А делала ли она ему минет? Не болела ли у нее челюсть после такого?..       Джонатан разрешает все мучающие его вопросы одной фразой:       - Если честно, у меня и с женой-то это всего один раз было…       - Ты серьезно? –Наранча приподнимается, чтобы спустить с него брюки и белье, не без восторга оглядывая темный, перевитый крупными венами, тяжелый член, прижавшийся к животу и пятнающий смазкой белоснежную ткань рубашки. Проводит по нему раскрытой ладонью, внимательно наблюдая за реакцией мужчины: дерганый вздох, мечущийся взгляд и зардевшееся лицо. – Как ты мог лишить нацию такого достояния? Ты бессердечнее этого зомби-короля! Уж он-то нашел твоему телу достойное применение.       Джонатан продолжает задыхаться и краснеть, словно юная дева перед растлителем, и будто хочет что-то ответить, но забывает, как говорить, когда подросток отсаживается на его колени и склоняется над пахом, медленно проходится язычком по члену, удерживая двумя руками у основания. Смотрит во все глаза, пока Наранча раскрывает рот шире и, сдвигая губами кольцо крайней плоти, пробует взять в рот хотя бы головку. Массивная и гладкая, она слишком быстро упирается в небо. Воздуха не хватает. Похуй. Он не пытается пропускать глубже, сосет, заглатывая не больше, чем на треть, синхронно двигая руками. Джонатан откровенно стонет и шепчет что-то неразборчивое. Наранча чувствует, как трясущаяся ладонь на мгновение ложится ему на затылок, но тотчас перемещается на плечо, и мужчина мягко тянет его к себе.       - Что-то не так? – с трудом переводя дыхание, спрашивает Наранча.       Вместо ответа Джостар целует его – все так же коротко, неуклюже и чертовски мило, и принимается раздевать. Все его движения такие опасливые и неловкие, словно оборванные на половине, и Наранча вдруг понимает, что его попросту боятся сломать. И правда, какого-то неосторожного давления этих огромных рук хватит, чтобы он с хрустом превратился в испорченную соломенную игрушку… Хватило бы, если бы они не были мертвы.       Впервые с попадания в это странное место он чувствует те растерянность и печаль, которые должны были бы навалиться на него с самого начала, но отчего-то запоздали, потерялись в новых пейзажах и разговорах, а теперь добрались: непростительно, беспощадно яркие и уродливые… Прямо как шапочка Мисты.       - Ты в порядке? –обеспокоенно спрашивает Джонатан.       Наранча понимает, что только что почти расплакался, а затем начал смеяться от своих же мыслей.       - Я просто подумал, - он вытирает позорно увлажнившиеся глаза, продолжая хихикать, утыкается лицом в мощную грудь британца и обнимает его, на сколько хватает рук, - что это все очень грустно и смешно, и я не могу выбрать, грустнее оно или смешнее.       - Что?       - То, что я блядствую после смерти.       Он помогает мужчине снять сюртук, откладывает к своим вещам, и от взгляда на почти аккуратную стопочку собственной одежды, уложенную Джонатаном на туфли, Наранчу пробивает новой волной умиления. Теперь, однако, ее приходится разворошить в поисках штанов. Наранча проверяет карманы, сотрясаясь от смеха – повезло же ему умереть с тюбиком смазки в кармане. Блядство. Просто блядство.       - Это не грустно и не смешно, если ты таким образом чувствуешь себя живым, - вдумчиво протягивает наконец Джостар, до этого молча наблюдавший за его действиями.       - Раз так, то не останавливайся, друг, я хочу почувствовать в себе эти пятнадцать-двадцать сантиметров жизни!       - Прости, я не знаю метрической системы, - прячет смущенную улыбку Джоджо, и Наранча не может сопротивляться желанию снова его поцеловать.       Не разрывая поцелуя, он смачивает пальцы в прохладном лубриканте и, заведя руку за спину, медленно вводит в себя первый. Слишком туго. В последнее время у него не только никого не было – не было даже времени побыть наедине с собой. А сейчас нет времени особо церемониться со своим задом – кто знает, не передумает ли этот достопочтенный джентльмен из позапрошлого века…?       Еще один. Пока что не больно, но два тонких пальчика не идут ни в какое сравнение с тем, чем он собирается их заменить. Джонатан по-прежнему совершенно не умеет целоваться, но послушно расслабляет губы и позволяет хозяйничать в своем рту, и Наранча пытается сосредоточиться на этих ощущениях, а не на тянущем дискомфорте, когда разводит густо смазанные пальцы в стороны, растягивая проход. Третий палец входит почти без проблем, а на четвертом он срывается в болезненный вздох, который не успевает скрыть.       - Что такое?       - Просто пытаюсь подготовиться к этому вот скипетру у тебя в штанах, - морщится в ответ на его обеспокоенный тон Наранча.       - Давай я. – Невозмутимо предлагает Джонатан. Сейчас его выдают только загоревшиеся уши. – Боюсь, у тебя слишком маленькие пальцы… - Он ждет, пока подросток выдавит ему на руку побольше прозрачного геля, но проводит ее не сзади, а меж его бедер, практически усаживая себе на предплечье. – Просто говори мне, что делать.       Наранча не может ничего сказать, его прошибает горячей волной, как после шота текилы, когда Джостар касается его согнутой ладони и движется вдоль нее вверх, проскальзывая по расставленным мокрым пальцам внутрь. Наранче приходится убрать свою руку, чтобы обеими вцепиться в плечи мужчины, когда тот поводит на пробу, а после добавляет второй палец в освободившееся пространство.       - Еще один… давай… - через сбивчивое дыхание шепчет подросток, жмурясь и подаваясь навстречу тупой распирающей боли. Он тихо матерится сквозь зубы, комкает рубашку и царапает кожу под ней. – Глубже… давай глубже…       - Тебе же больно!       - Я в порядке, - упрямо мотнув головой и не дожидаясь ответа, Наранча насаживается полнее, ощущая в себе две… нет, все три фаланги. Коротко приглушенно вскрикивает, кусает себя за запястье. – Давай, подвигай ими.       Джонатан не просто двигает – он слегка сгибает пальцы, скользя вниз и задевая простату, возвращается и повторяет, видя его реакцию: Наранча стонет и загнанно дышит, пытается сказать, чтобы не смел делать так снова, если не хочет заставить его кончить прямо так, но не может ни набрать достаточно воздуха в легкие, ни собраться с мыслями. Только хнычет, выгибается дугой, ерзая на его мощном предплечье. В какой-то момент он чувствует, как Джостар свободной рукой отводит его искусанное запястье, и будто издалека доносится:       - Лучше кусай меня. Я все правильно делаю?       - Да, да… ох… ты молодец, - вместо своего узкого сустава на этот раз он впивается зубами в его шею. Скользкие пальцы перемещаются свободнее, поворачиваясь, надавливая, оглаживая изнутри и растягивая стеночки. Блять, ему стало слишком хорошо от одних только пальцев. – Стой! Хватит. – Джонатан останавливается, как солдат по команде. – А теперь помоги мне…       - Ты уверен? – почти жалобно спрашивает Джостар, глядя, как он приподнимается, удерживая длинный толстый член у основания, направляя в себя. – Ты точно этого хочешь?       - Точно. Мать твою, Джонни! Вставь мне!       Мужчина оставляет в нем два пальца, сильнее раскрывая отверстие, помогает приставить к нему головку. Обеими руками подхватывает под ягодицы, позволяя оставаться на весу, и опускает на пару сантиметров:       - Еще?       Наранча кивает, не разжимая век. Он мелко дрожит, пытается дышать глубоко и ровно, но лишь хватает ртом воздух, оставаясь на грани гипоксии. Ему больно, несмотря на всю подготовку, но так просто отступать он не собирается.       - Ниже!       - Но…       - Ниже, я сказал! Все нормально… Да… Да! Ох, господь бог, ебите меня святые угодники…       - Не богохульствуй, - чопорно одергивает Джостар, пряча улыбку.       - «Говори мне, что делать», - передразнивает его недавние слова Наранча и добавляет еще более строгим голосом: – Разве я говорил тебе трепаться?       При виде замешательства на лице Джонатана мальчик усмехается и зарывается пальцами в его густые темные волосы, оттягивая голову назад, чтобы вновь припасть к губам настойчивым поцелуем. Джонатан ослабляет хватку, позволяя подростку опускаться под собственной тяжестью, все глубже насаживаясь на член, но не отпускает, готовый удержать навесу. Удерживать не приходится – Наранча садится, удовлетворенно стонет в поцелуй, ощущая предельно заполняющую его горячую твердую плоть. Неторопливо, растягивая каждое движение, приподнимается, подаваясь вперед, и опускается вновь. Чувствует, как напряжены перекатывающиеся под одеждой стальные канаты мускулов, как мужчина сдерживается, чтобы не толкнуться в него, вскинув бедра. В едва смыкающихся поверх его рук объятиях Джонатана сквозит явное жгучее желание сгрести его, сжать, как безвольную игрушку, и насаживать раз за разом до основания. Не то, чтобы это ему не понравилось… Наранча уверен, что им обоим хватило бы пары фрикций, чтобы кончить, но ему приятно будет еще немного помучать себя и, тем более, этого послушного, как сиротка, геркулеса.       Подросток, начав было расстегивать мелкие пуговицы, просто дергает рубашку, оставляя их со стуком рассыпаться по полу, и оглаживает блестящую от пота рельефную грудь. Ему до странного сильно нравится вид собственных маленьких смуглых ладоней на молочной коже англичанина. Вместе с очередным движением бедрами с нажимом проводит ногтями, перечеркивая идеальную белизну стремительно розовеющими отметинами, теснее обволакивает пульсирующий пенис. Джонатан глухо стонет, и Наранча опускает его лицо к своей шее:       - Не хочешь меня поцеловать где-нибудь еще? Или я тебе не нравлюсь?       - Нравишься, - бездумно шепчет Джоджо, принимаясь покрывать его кожу смазанными влажными поцелуями. – Нравишься, нравишься, нравишься…       - Чуть ниже. А теперь здесь… Да, вот так… И положи, наконец, руки! Хватит обнимать воздух вокруг меня!       - Я не хочу навредить тебе. – Джонатан кладет одну кисть ему на ребра чуть выше талии, другой проводит по плечу, охватывая так, что остается еще достаточно места.       - Ты и не навредишь.       Шероховатая ладонь движется выше, мужчина опасливо, как если бы мог расколоть одним неосторожным прикосновением, обводит острую косточку большим пальцем. Смещает руку на узкую спину и упоенно, хоть и нерешительно, гладит, проходясь мелко подрагивающими мозолистыми подушечками вдоль выдающихся, переплывающих под кожей при каждом движении Наранчи, позвонков. Сами движения подросток повторяет все быстрее, найдя тот угол, под которым каждый толчок отдается импульсом невозможного мучительного наслаждения, заставляет нутро поджиматься в сладкой судороге. Собственный голос, вибрирующие гортанные стоны, балансирующие на грани с криком, и тяжелое дыхание доносятся через незримую толщу воды и продолжают отдаляться, пока он рвано скользит ладонью по давно изнывающему от болезненного возбуждения члену. Джонатан накрывает его руку своей, окончательно снося хрупкий рубеж, и Наранча кончает в нее, вонзая зубы глубоко в податливую гладкую кожу на его шее, содрогаясь всем телом и сжимаясь на его члене. Твердо удерживая, Джостар тянет его вверх и размашисто толкается в последний раз. На секунду его хватка становится действительно слишком сильной, и на худых бедрах мальчишки рискуют проступить синяки от впечатавшихся в них пальцев, но даже во время оргазма Джонатан быстро возвращает контроль. Бессвязный шепот около уха. Заполняющее изнутри семя, которое смешивается с остатками смазки и стекает по ягодицам, оставляя неприятный мокрый холодок вместе со ставшей непривычной пустотой.       Не в силах что-либо говорить, Наранча, морщась от навязчивой боли, слезает с него и откидывается на ковер рядом, не заботясь об одежде. Ему явно понадобится некоторое время, чтобы прийти в себя – как, впрочем, и Джоджо. Наранча надеется, что, раз уж это «тот свет», жалкая голограмма в голове у Всевышнего, то его тело и шмотки Джонатана восстановятся как-нибудь сами, на манер солнечного света без солнца в курортном городишке Цеппели.              - Куда теперь?       - Не знаю еще, - пожимает плечами Наранча. Оборачивается в дверях, еще не шагнув в «нигде» за порогом: - Вероятно, продолжу ходить в гости к горячим мертвым мужчинам и отчаянно блядовать… Но, если кто спросит о моем первом на этом свете, я обязательно скажу, что это был ты, Джонатан!