Список мертвых

      - Это… что? – медленно проговаривает Ризотто Неро, когда на журнальный столик перед ним со звоном и шелестом опускается потрепанный бумажный пакет.       - Это то, что должно помочь тебя взбодрить!       - Я достаточно бодр, - бросив на мальчишку короткий усталый взгляд, он выуживает из пакета и вертит в руках большую угловатую бутыль с прозрачной жидкостью: - Текила? А это что? Апельсины?       - Я знаю, что обычно ее закусывают чем-то зеленым, похожим на апельсины, - пожимает плечами Наранча, - но ребята, у которых я это нашел, пили так. С апельсинами и корицей.       - Мерзость какая. А рюмки есть?       - Конечно, есть, - расцветает подросток. – Я хорошо подготовился…       - Я все еще не собираюсь потакать твоим странным желаниям переспать со всеми встречными. На всякий случай уточняю свою незаинтересованность.       - А выглядишь, будто твой клуб любителей кожи двумя этажами ниже*.       - Не смотрю порно, не понимаю отсылку.       - А, жаль… - некоторое время уходит на осознание услышанного. – Стоп…       Уголки бледных губ Ризотто на мгновение приподнимаются в улыбке. В общем-то, Наранча давно хотел сказать лидеру отряда убийц о том, что от его наряда веет неприкрытым гомоэротизмом, но не знал слова «гомоэротизм».       Но он знает, хоть и не видит смысла озвучивать, слова, которыми можно описать самого Ризотто. Больше всего, наверное, подойдет «обреченность». Интересно, был ли он таким при жизни? И если был, то как давно? Они оба достигли пункта назначения, прибыли на конечную станцию, и не только «нет ничего впереди» - нет вообще никакого «впереди». Вроде бы слишком поздно для обреченности.       Ризотто поднимает первый наполненный до краев маленький стаканчик с тяжелым широким дном, задерживается, несколько секунд молча вглядываясь в прозрачное содержимое, и выпивает залпом. В каждом его движении столько отчаяния, будто вместо довольно мерзкого сорокаградусного пойла налит яд.       - Не делай такое лицо. Я не добавлял в нее битое стекло, - заверяет Наранча. Сам он, пока Ризотто с видом решительно настроенного суицидника заново наполняет свой стакан, все же пробует протянуть дорожку молотой корицы по тыльной стороне ладони и слизать прежде, чем сделать первый глоток. – Ой, фу!       Гадкий привкус текилы не делает корицу лучше, лишь добавляя жжение во рту и горле. Мальчишку передергивает, он поспешно закусывает парой долек апельсина, тщетно пытаясь скрыть отвращение. Текила здесь ровно такая же невкусная, противная и жгучая, как в реальном мире, и никакие изыски употребления не могут этого изменить.       - Так я и думал, - хмыкает Ризотто. Опрокидывает третий стаканчик, не сводя с него насмешливого взгляда. – Скажи честно, что бы ты сам предпочел выпить?       - Молоко, - морщится Наранча.       - Со вкусом старого доброго ультранасилия?       - Нет, обычное.       - Тогда ничем не могу помочь.       Прежде, чем Наранча успевает возразить, мужчина наполняет оба стакана. Сам берет его руку, чтобы насыпать поперек кисти пряно пахнущий коричневый порошок.       - Многовато корицы.       - На двоих. Ты ведь для этого выбрал текилу?       - Многоходовки – не мое, - с нервным смехом признается Наранча.       Он даже перестает моргать, боясь упустить те короткие секунды, в которые Неро слизывает половину полоски корицы с его руки. Зная, что Ризотто не сводит с него глаз, не отказывает себе в удовольствии, пройдясь языком по своей половине, зайти и на другую, мокрую от чужой слюны.       Это будет очень, очень жестоко, если после такого момента ему больше ничего не перепадет.       Утирая слезящиеся после нового шота глаза, мальчишка осторожно поглядывает на Ризотто, пытаясь определить, насколько тот пьян.       - Пытаешься понять, достаточно ли я выпил для каких-то гейских предложений? – бросает Неро, вновь разливая текилу по стаканам. В бутылке остается совсем немного, и, поколебавшись, он допивает прямо из горлышка.       - Ага.       - Предлагай.       - Ну-у… с моей руки корицу ты уже слизал… Что насчет моего живота?       Ризотто смотрит долго и, как всегда, непроницаемо. Наранча уверен, что сейчас услышит дежурный отказ, но мужчина только вздыхает:       - Почему нет?       Неро с преувеличенным равнодушием следит за тем, как мальчишка поспешно ложится на спину и одергивает майку вверх, открывая живот. Насыпает поверх неровно выведенных одной из добытых у Дио ручек букв тонкую дорожку корицы от пряжки ремня до пупка и ставит наполненную до краев рюмку в ее конце:       - Без рук.       - Ты кое-что забыл.       - Не забыл.       Убийца усмехается, глядя на сочащуюся сахаристым соком очищенную дольку апельсина в его пальцах. Перед тем, как склониться над перечеркнутой терракотовой полосой надписью, не дожидаясь напоминания, демонстративно кладет обе руки на сиденье. Кончиком языка касается горячей смуглой кожи, ведет влажно и медленно, собирая каждую крупинку, добирается до рюмки, охватывает круглый срез губами и резко выпрямляется, осушая одним глотком. Как только опустевшая рюмка со звоном касается стола, подросток протягивает Ризотто апельсин – тот забирает его, мельком облизав липкие пальцы.       - «Если видишь эту надпись, ты недостаточно низко»? Что ж… Я по-прежнему не могу использовать руки?       Наранча не успевает ответить, чувствует, как сердце делает какой-то лишний неловкий удар о ребра, от которого перехватывает дыхание: не отрывая ладоней от дивана, Ризотто зубами, так ловко, будто занимается подобным каждое воскресное утро, расстегивает молнию на его брюках:       - У меня есть условие, если хочешь продолжить.       - Да?       - Ты больше не трахаешься с моими подчиненными.       Наранчу бросает в жар от его холодного тона и пьяного, зыбкого взгляда. Он несколько раз мелко кивает, боясь отвести глаза или моргнуть, словно видение вот-вот исчезнет. Не исчезает: Ризотто тянется к неизменному стакану виски, - Наранча завороженно следит за движениями его длинных пальцев, пока с каждой секундой разгорается желание почувствовать их в себе, - и выуживает из темно-янтарной жидкости кубик льда.       - Для чего тебе… А-ай! Не… не надо!       - Разве тебе не нравится? – задумчиво спрашивает Неро, выводя первые обжигающе морозные,поблескивающие талой водой, линии на голом животе. Вторая ладонь покоится поверх расстегнутой ширинки подростка, прекрасно чувствуя, как сильно ему все нравится.       Он вздрагивает от скользнувшего под задранную майку кусочка влажного холода, пытаясь то ли вжаться в диван, уходя от неуютного колкого ощущения, то ли податься навстречу, перехватывает руку Ризотто, но не находит сил ни оттолкнуть, ни остановить, и лишь слабо сжимает широкое острое запястье.       Льдинка перекатывается вдоль ребер и обводит контуры мышц, остро холодит сжавшиеся бусины сосков и задерживается в ямочке между ключицами прежде, чем двинуться, уже быстрее, вниз.       - Вы в бригаде все с причудами?.. А, ладно. В последний раз меня вообще вздумали вместо прелюдий слегка порезать …       У Наранчи вырывается нервный смешок. Несмотря на довольно безобидное начало, его уже мучают подозрения, где этот лед окажется чуть позже, и какие еще изыски могут последовать за ним. Ризотто смотрит на него непроницаемым взглядом пестрых глаз, и делает то, чего подросток ожидал меньше всего: бросает лед обратно в стакан, и в этом стеклянном стуке почти теряется едва слышное «извини». Наранча хочет сказать, что это было не так уж страшно, довольно любопытно, и Ризотто может продолжать, но его губы смыкаются с чужими в теплом, чуть липком от алкоголя и сока, невыразимо мягком поцелуе, который парнишка ни за что не желает разрывать. Он подается вслед за почти тотчас попытавшимся отстраниться Ризотто, нетвердо вновь тянет к себе, снимает с мужчины до сих пор позвякивавшую золотистым металлом шапку и проводит рукой по волосам, пропуская между пальцами блеклые пряди. Так нерешительно, будто готов получить выговор за то, что позволяет себе лишнее. Мгновения тянутся одно за одним тихими вязкими нитями, но его все еще никто не отчитывает и не наказывает. Руки Ризотто скользят по телу, осушая и согревая мокрые дорожки ото льда, надолго задерживаются чуть, едва ли на ширину ладони, ниже талии. Большие пальцы рассеянно чертят круги на загорелой коже:       - Если хочешь, можем на этом остановиться.       Еще секунду назад Наранча думал лишь о том, что ему хорошо прямо сейчас, в данный момент, и что он готов провести остаток вечности, просто лежа в его спокойных некрепких объятиях. Перебирая гладкие волосы и впитывая сливающиеся в один бесконечно долгий мягкие, неглубокие поцелуи... Но зачем на этом останавливаться?       - Не можем.       Повинуясь его шепоту, теплые мужские ладони смещаются вниз, на едва намечающуюся округлость бедер, движутся дальше, спуская штаны.       - Там в кармане…       - Да, нашел.       Возможно, виной этому легкое, но цепкое опьянение от выпитой текилы, но подросток почти забывает, как, да и зачем, двигаться: лишь приподнимается на локтях и наблюдает. Безвольной тряпичной куклой дает себя раздеть, завороженно смотрит, как двигаются руки Ризотто: свет играет на охваченных позолотой запястьях, тени скользят, очерчивая переплывающие под кожей выступы вен и острых пястных косточек. Ухоженные короткие ногти. Акриловый блеск лубриканта стекает по худым пальцам.       - Так не больно?.. Ты чего? Наранча?       - Нет, не больно.       - А похоже, будто вот-вот расплачешься. Мне остановиться или…       - Нет! –всхлипывает Наранча. – Не останавливайся! Это… хорошо.       - Тогда почему…       - Потому что меня давно о таком не спрашивали. – Мальчик прячет смазанный нервозный смешок, утыкаясь лицом себе в предплечье. – Это миленько.       - Тебе ведь говорили, что ты странный? – вздыхает Неро.        – Не обращай на меня внимания.       - Мм… Это было бы сложно – не обращать на тебя внимания, - Ризотто отводит его руку, оставляет легкие, как касание бумаги, поцелуи на скулах и смеженных трепещущих ресницах. Плавно проталкивает пальцы глубже, разводит и смыкает, ловя каждый сбившийся вздох.       - Ты точно… - голос подводит его, соскальзывая в хриплый шепот, - точно на меня не злишься?       - Злюсь? – Ризотто позволяет себе нечто, похожее на очень короткий и слабый смех. – Я не злюсь. Между нами, конечно, есть некоторые острые углы…       «Есть некоторые острые углы»? Если чья-то смерть – это «некоторые острые углы», то Наранча весь о такие углы изранился.       Он не знал, что будет хотеть этого настолько сильно. До плавающих перед глазами темных пятен и стягивающего грудь удушья:       - О, господи… Хватит! Вставь мне.       Просить дважды не приходится. Секундная пустота. Давление, заполненность и тупая боль, навстречу которой Наранча подается с порывистым, нездоровым упоением. Плавится, выгибается дугой, захлебывается стоном. Пальцы скользят по химическому молоку белой кожи, цепляются за перекрещенные на рельефной груди ремни. Наранча хочет притянуть его ближе, хотя ближе уже некуда, не отрываться, чувствовать еще ярче и плотнее, живее. Он не боится боли или грубости, позволит делать с собой все, что захочется, если это будет так же хорошо…       - Зачем?       Кажется, он сказал последнее вслух.       - «Зачем»? – оглушенно переспрашивает Наранча. Его бездумный взгляд прикован к бликам, подрагивающим поверх черных склер и узких полосок красной радужки. За ними – собственное отражение, на которое он не в силах смотреть.       - Зачем мне причинять тебе боль? – Целует висок, шею. Голос тихий и низкий, пробирающий прежде не слышившейся в нем глубокой сладкой вибрацией. - Сейчас? Если я когда-нибудь и захочу отыграться на тебе за свою смерть, то при немного других обстоятельствах…       - И как… - слова обрываются на особенно сильном, правильном толчке, и Наранча только шумно измученно дышит, - …как ты собираешься это сделать?       - Медленно.       Наранча находит его губы, накрывает горячным, нервным поцелуем и тает в тягуче-неторопливом ответе на него. На мгновение оторвавшись, подушечками пальцев очерчивает плавные контуры чужого рта и рассеянно думает о том, что Ризотто была бы к лицу темная помада. Целует вновь, заключая в тесные, ломкие объятия, беспорядочно гладит обтягивающую широкую спину и плечи черную ткань. Выгибается под скользнувшей вдоль позвоночника ладонью.       - Да ты прямо как кошка.       - Нн… не буду спрашивать, при каких обстоятельствах… ох… ты вставлял кошке… Но ей, по ходу, нравилось.       Рука Ризотто обводит талию и, войдя в тесноту между их телами, ложится на член мальчишки.       - Не надо! – почти испуганно восклицает Наранча. Это плохая идея, если его не собираются заставить кончить в ближайшие тридцать-сорок секунд. – Я хочу… дольше…       - Значит, потом повторим.       «Ты протрезвеешь и вышвырнешь меня отсюда вместе с диваном», - слишком длинная и связная фраза, и ее приходится отложить на потом. Все звуки, которые он может издать, растворяются в последних клочках дыхания, когда Наранча послушно расслабляется, продолжая лишь долго, мокро целовать мужчину. Кажется, ему удается продержаться целую минуту. И немногим больше – Неро. Тот кончает беззвучно, лишь опалив его ухо жарким рваным вздохом и оставив смазанный поцелуй у виска. Всего на пару мгновений роняет голову на плечо напротив, переводя дух, и тотчас порывается встать.       - Вернись, - Наранча, не размыкая век, слабо, но требовательно тянет его обратно на сиденье.       - Что такое?       Ризотто ложится рядом, так и не получив ответа.       Странное, ни на что не похожее чувство запредельного покоя разливается по телу и давит на веки, заставляет закрыть глаза и на мгновение сильнее ощутить резь и усталость там, где на самом деле давно нет ничего, кроме пустых глазниц. Занятно это: положить голову над чужими ключицами, чтобы кожей чувствовать замедляющееся дыхание, под легшей на бледную грудь рукой ощущать биение сердца - и знать, что ничего этого нет. Их глаза иссохли, а кожа превратилась в тусклый пергамент, под которым остатки крови расцвели багрово-синими пятнами густой акварели. Дымчатая малахитовая паутина протянулась по телу, повторяя узоры запустевших сосудов, сменилась разводами зелени и изошлась гнилостными пузырями. Кожа и мясо изъедены, ушли в землю, и там, где пролилась их когда-то теплая кровь, наверняка выросло что-то новое, зеленое – но уже не того блеклого темного цвета, что раскрасил мертвую плоть, а яркое, живое, молодое. Такое же, какими были они. Занятно… Кажется, именно это слово употреблял тот чувак с мотоциклом.       - Ты собираешься спать?       Наранча снова не отзывается, только сонно ерзает, устраиваясь удобнее. Ризотто касается его лба губами в сухом мимолетном поцелуе:       - Ладно, спи.              - Что я вижу! Проклятые гомики.       Ах да… чувак с мотоциклом.       - Как дела? Что делаете? – бессовестно радостный голос примостившегося на подлокотник Мелоне рассеивает остатки дремоты. - Весело вам тут, а?       - Исчезни.       - Так вот как ты с другом? Ну, ясно. Понятно. И ты тоже. – Он демонстративно отворачивается, скрестив руки на груди, но не уходит.       - Чего тебе? – первым сдается Ризотто.       - Я нашел уникальное, самое ценное воспоминание, а вы двое даже…       - Что? Что ты нашел?       - Макдональдс. Тысяча девятьсот девяносто восьмой год. Ну, кто теперь молодец?       - О, господи!       - Да это же…       - Это же он…       - Да, господа. Сычуаньский соус из Макдональдса. Ради него стоило умереть, согласитесь?