Список мертвых

      Навык перехода в нужные места вместо случайных работал совсем не так хорошо, как у Мелоне, так что в попытках принести японскому школьнику бумагу он несколько раз забрел как в неожиданные места вроде пустыни с распивающими текилу солдатами, так и в уже знакомые — например, в полутемную гостиную с кожаными креслами.       — Здорово, что ты все еще здесь…       — А куда я, по-твоему, могу деться?       — Не ворчи. Я тут подумал, раз уж я тебя немного… ну… убил… Могу я как-то загладить свою вину?       — Уж точно не так, — Ризотто покачал головой, отчего бубенцы на капюшоне пришли в движение и вразнобой задорно зазвенели в контрасте с его мрачным лицом.       — Как — не так? — вспыхнул Наранча. — Я еще ничего не предлагал!       — Я уже наслышан о твоем… хм… увлечении. — Он бросил короткий взгляд на колени мальчишки: кровоподтеки и ссадины успели сойти, но штаны отчего-то никак не приходили в норму, а за рваными дырами виднелись украшающие зажившую кожу разноцветные детские пластыри. — Не пойми меня неправильно: дело не в том, что я считаю тебя абсолютно непривлекательным, но я крайне не люблю пользоваться общественными вещами. Скажем, я скорее предпочел бы обойтись без полотенца, чем одолжил чужое.       В его голосе не слышалось упрека, однако Наранча неожиданно почувствовал себя задетым:       — Никакой я не «общественный»!       — Да? Как еще я должен называть то, чем пользуются все? — не стал поворачиваться в его сторону Ризотто. — Разве не ты предлагаешь секс каждому встречному?       — Вовсе и не каждому, — фыркнул Наранча, — а только тем, кто мне понравился. Разве я виноват, что мне нравится много людей, а не какой-то один?       Проще не думать над тем, какого черта с самой смерти половину времени он раздевается, а половину — одевается.       — Вот как. И чем тебе так уж нравлюсь я?       — Ну… — Парнишка задумался: ему и себе-то было сложно объяснить, что есть настолько соблазнительного в Ризотто Неро помимо его отказа. — У тебя отпадная шапка.       Убийца с едва различимым безрадостным смешком снял украшенный колокольчиками капюшон и протянул Наранче:       — Носи, сколько хочешь.       Шапку Наранча взял, но, уходя, обещал себе найти способ оживить (ха, оживить…) это место с его безрадостным обитателем: даже если придется организовать супербар и игру в твистер.              — Рад тебя видеть. Отпадная шапка, кстати.       — Спасибо, — Наранча любовно погладил переливающиеся звоном колокольчики.       — А что с коленями?       — Э-э… это… долгая история, — отмахнулся парнишка.       — Уверен, у меня предостаточно времени, чтобы ее выслушать, — Какёин добродушно улыбнулся, то ли не замечая, то ли виртуозно игнорируя его смущение.       — Ну, — замялся Наранча, — я здесь тебе всякие рисовальные штуки принес… Развлекайся пока. — Он сунул в руки японцу трофейный башмак с ручками и свертком бумаги внутри. — Но раз уж ты напомнил о моей истории… в твоем номере ведь есть душ?       — Есть, но разве здесь можно испачкаться?..       — Если постараться… — Наранча непроизвольно отдергивает руку, когда их пальцы соприкасаются, — то очень даже можно.       — Ты в порядке?       Наранча смотрит на свои колени и как будто заново чувствует ту мерзкую унизительную боль. Потирает хранящую давление обтянутых скользким латексом пальцев шею… Худшее во всем этом дерьме то, что он не может с уверенностью сказать, что ему не понравилось.       Блять.       Да это было не так уж плохо.       — В порядке. Можно мне в душ?       — Да, конечно. Если тебе что-нибудь нужно…       — Можешь присоединиться, — подмигнул Наранча прежде, чем успел себя остановить.       Рыжик, конечно, очень мил, но Наранча определенно не собирался клеиться к нему. Во всяком случае, прямо сейчас. К его вящему облегчению, Какёин только недоуменно поднял брови:       — Что? Зачем? Я же просто здесь в номере сижу, не думаю, что мне нужно…       — Да я так, из вежливости предложил.       — А. Извини. Интересный этикет у вас там в Италии.       Какёин перебирает ручки, лишний раз убеждаясь в их идентичности, разворачивает желтоватые листы, бормоча, что это, по всей видимости, не бумага, а папирус. На пороге ванной Наранча все же оборачивается и добавляет:       — Однажды познакомлю тебя с итальянским этикетом поближе, чувак.       Ванная здесь маленькая, под стать самому номеру: в ней теснятся раковина с зеркалом, унитаз и душ — не душевая кабина, а лишь отгороженный порожком и потрепанной клеенчатой занавеской участок комнаты с вмонтированной под потолком лейкой без шланга. На поиски той заветной температуры воды, которая не будет грозить ни ожогами, ни простудой, уходит целая вечность. Крохотный белый кусочек гостиничного мыла пахнет настолько «мыльно», что от рези в носу тянет чихать.       Наранча прислоняется к облицованной голубоватым кафелем стене и возвращается к тому, что ведь не такая плохая мысль — познакомить этого очаровательного паренька с итальянским этикетом поближе. Места для двоих здесь предостаточно. К этой самой стене его могла бы прижимать пара сильных рук. Рыжик все сидит в застегнутом наглухо, будто сутана, костюмчике, но даже под одеждой прослеживаются контуры довольно внушительных мышц. Интересно, какое у него тело? Крепкое и рельефное? И какой у него член? Должно быть, не слишком большой, не такой, чтобы причинить боль или неудобство, но достаточно приятно, сладко и туго заполняющий изнутри. Он выглядит милым. Таким милым… И этот его обеспокоенный тон: «ты в порядке?». Наверняка он не из тех, кто любит «пожестче». Или…       — Эй! — Наранча выключает воду и прислушивается.       — Что-то случилось?       — Не надумал зайти и просветиться? — стены здесь достаточно тонкие, и ему почти не приходится повышать голос.       В ответ доносится только смех, который он воспринимает как однозначное «нет».       «Ладно, дурацкая была идея», — бормочет про себя Наранча, шлепая по плитке к вешалке с полотенцами. Его всерьез начинает беспокоить то, как быстро возвращаются хорошее настроение и тяга к приключениям на зад. Недолго поколебавшись, он все же решает не расхаживать в полотенце, а одеться сразу — новая шапка с бубенцами как раз не успела никуда испариться. К его возвращению Какёин оказывается целиком погружен в свое занятие, покрывая длинные желтоватые листы набросками деревьев и девушек со странными, похожими на щедро украшенные тыквы, прическами. Наранче быстро надоедает молча наблюдать из-за его плеча, и подросток пересекает комнату, чтобы со всей претенциозной грацией улечься на кровати напротив:       — Нарисуй меня как одну из своих японских женщин.       Какёин вскидывает голову, и его длинная завитая челка забавно подпрыгивает при этом движении. Рассеянно улыбается:       — Я могу попробовать, но…       — Ебошь.       Милый. Такой милый… Старательно вырисовывает что-то, то и дело комкая и выбрасывая листы. Рисует и перерисовывает, критически осматривая свою работу.       Поднимает взгляд, замирая ненадолго, как потревоженная птица, не знает, что сказать, и даже заливается краской стыда, слишком яркой для такого простого вопроса:       — Как затащить в постель редкостного… зануду? — остановился на лучшем определении Наранча.       — Признаться, никогда не задумывался над таким вопросом, — наконец находит в себе силы откликнуться Какёин.       — А мне по твоему описанию показалось, что тот любимый друг был именно что занудой.       — Что? Какой…? Наранча, я не понимаю, что ты… — спутанно лопочет он, продолжая краснеть пятнами. — О, нет! Мы не… То есть мы… То есть мы ведь друзья… были друзьями… Я…       — Что? Ты же столько о нем ныл, об этом Джотаро. Вы что, не трахались?       — Нет!       — Совсем? Ни разу? Ни капельки? И даже не…       — Да нет же! Почему ты вообще подумал о… Мы никогда…       — Как так? Он был слишком уродливым?       — Нет, он был красивым.       — Тогда что не так? Ты очень даже ничего. В жизни не поверю, что ты ему не понравился. В чем дело? Что у вас не сложилось?       Какёин тщетно пытается уложить свою мысль в слова и никак не может поймать момент, чтобы сказать что-то связное. Его «мы были только друзьями» звучит не твердо и сдержанно, как, вероятно, должно было, а скомканным лепетом теряется в потоке вопросов Наранчи:       — Ну вы даете! Столько таскаться вместе, ночевать в одном номере, и ни разу не перепихнуться по-дружески, ей-богу. И не говори мне, что не думал об этом.       — Конечно, я об этом не думал! — Какёин весь напоминает вишенку, одну из тех, что колышутся на длинных тонких цепочках в его ушах.       — Думал, думал! Ты же сам сейчас сказал, что считаешь его красивым — то есть, ты присматривался, да?       — Я просто констатирую факт, что его внешность соответствует общепринятым стандартам…       — О-хо-хо! Так он тебе прямо нравился-нравился? И ты просто стеснялся предложить? Бедняжка. Ты хотел быть сверху или снизу, мм? Ну же, расскажи мне.       — Ничего такого я не хотел, перестань уже…       — Да ты весь красный. Ха! Ну? Сверху? Нет? Так ты хотел, чтобы он тебя трахнул? Как? — не может уняться Наранча. — Тебе ведь приходило в голову заняться этим прямо с порога, без всякого там отдыха и даже душа? Ну, насколько сильно он тебе нравился? Признайся, ты бы отсосал ему…       — Нет!       — Нет? Даже если бы он сам попросил?       — Он бы никогда не попросил о подобном.       — А вдруг? Просто представь… Или нет… Ты ведь уже представлял, да? Ну же, хватит отнекиваться, у тебя на лице все написано. Да ты бы отдался ему на любой поверхности. Не дуйся. Обещаю, я никому не скажу. Разве что этому твоему другу, если повезет встретить его здесь. Пусть хотя бы знает, что ты по нему сох…       — Заткнись! — кажется, он сам не ожидал, что может повысить голос. Нориаки прячет лицо в ладонях.       — Ладно, ладно, прости, чувак. — Наранча поднимается со своего не слишком живописного ложа, чтобы подойти ближе и коснуться его плеча: — Не загоняйся так. Может быть, ты и прав.       — В чем я прав? — осторожно интересуется Какёин, готовый к новому потоку идиотских подколов.       — В том, что это… ну, короче… не нечто само собой разумеющееся — потрахушки без романтического подтекста, типа. Вот. Но мне нравится. Знаешь, до того, как умереть, я переспал со всеми друзьями. А здесь уже с…       — Зачем ты мне это говоришь?       Зачем?.. «То, чем пользуются все», — сухо описал его Ризотто Неро. Что, если этот милейший японский юноша имеет что-то против таких вот «общественных» личностей? Не хотелось бы разочаровывать его в будущем.       — Затем, что мне нечего скрывать. Я не хочу, чтобы у кого-то сложилось обо мне неверное представление, — с напускным безразличием произносит Наранча прежде, чем чуть тише добавить: — Особенно у тебя. Так что, если заскучаешь, и захочешь принять вежливый душ по-итальянски или проверить эту кровать на прочность, только скажи.       — Что ты хочешь сделать с кроватью?       — Да ты мастер игнорировать намеки!       — Какие намеки?       Какёин не отвечает, но и не уклоняется от недолгого напористого поцелуя, который Наранча оставляет ему вместо прощания. «Этот его Джотаро просто кретин, если оставил такую лапочку без внимания и хорошего траха», — фыркает про себя итальянец, ловя его донельзя смущенный, озадаченный, но быстро растерявший все искорки раздражения взгляд, — «Он же такой сладенький вишневый пончик!».       Нужно принести ему больше этих рисовальных бумажек, пусть порадуется.              — Бесполезно.       Наранча не перестает истерично дергать за обернувшийся вокруг запястий толстый шнурок. Над головой чиркает спичка, нахлынувшая было темнота расступается перед неярким рассеянным сиянием свечи в круглом стеклянном плафоне, похожем на маленький аквариум с запертым внутри вместо рыбки оранжевым огоньком.       — Да ты с ума сошел! Развяжи меня, еблозавр!       — Не выражайся. С эстетической точки зрения твоя позиция совершенна, и я предпочел бы ничего в ней не менять.       С эстетической точки зрения?..       Впервые за время, проведенное на этой стороне, Наранчу пробирает страх. Настоящий страх — липкий и грязный, холодком пробирающийся вдоль хребта и стягивающий внутренности в тугой узел. Если этот псих и вправду решит оставить его здесь — ничего не изменится даже в ближайшее столетие, он останется в темноте балансировать на скользком полу, привстав на носочки, со скованными над головой руками, и это будет тянуться так долго, как захочет…       — Дио Брандо. Виноват, я забыл представиться.       Прозвучавшее имя показалось знакомым, но у Наранчи уходит не одна минута на то, чтобы сообразить, где он его слышал прежде.       — Так это же рогалики!       — Что ты сказал? –холодно удивляется Дио. — Я не расслышал или…       — Рогалики! — Наранча смеется с неожиданным облегчением, будто повстречал старого знакомого. — Твои башмаки похожи на рогалики, а не на круассаны, как сказал Джонатан. Наверное, ему просто нравится выебываться словечками типа «круассан»…       — Джонатан?       — Джонатан Джостар. Он жаловался, что ты забрал его тело и носишь идиотские туфли.       — Вот болван! Конечно, это все, что он теперь может — оскорблять мои полусапожки. У него никогда не было вкуса в одежде, знаешь ли.       Наранча хихикает, вспоминая неровно сидящий малиновый галстук-бабочку на мускулистой шее Джоджо.       — Одежда на нем и правда была лишней. Здорово, что на тебе ее меньше.       Страх и даже беспокойство отступают: убить его сильнее, чем сейчас, у самого-плохого-парня никак не получится, а за бесконечность торчания здесь он наверняка научится вспоминать что-нибудь полезное, как Мелоне — диван и пластыри, и как-нибудь да освободится. Значит, ничего особенно плохого случиться не может, а между тем столетний чувак выглядит, как влажный сон, и стоит попробовать перевести знакомство в ставшее привычным русло.       — Так для чего ты меня… — Наранча на мгновение задумался, каким словом обозначить свое положение, — поймал?       — Для того, чтобы ты больше не крал мои вещи.       Ну конечно. У него ведь едва не были похищены очень важные… рисовальные бумажки?       — Кто тебя послал?       — Э-э… никто? — теряется мальчишка. В самом деле, кто мог его куда-то послать?       — Зачем ты здесь? Что ты ищешь?       «Приключения»…? Пытаясь сообразить, что от него хотят услышать, Наранча молча наблюдает за изящно прохаживающимся между кучами сверкающего барахла мужчиной. В какой-то момент взгляд цепляется за спину Дио, очертания звезды на выступающей трапециевидной мышце:       — Я все думал, что в тебе такого знакомого, и сейчас понял. Ты можешь как-то объяснить, почему твое фото топлесс хранится у моего друга в бумажнике?       На лице вампира сменяют друг друга некие нечитаемые эмоции. В ответ он говорит лишь пространное:       — Ты веришь в загадочные события?       — Э-э…       — Это одно из них.       Наранча и сам бы не отказался иметь его фото при себе. Самый-плохой-парень красив до неприличия: правильные, будто вышедшие из-под хирургического скальпеля или долота ваятеля, черты лица, золото небрежно спадающих на лоб волос, бескровная бледность кожи и насыщенно-янтарные глаза, безупречное тело. Наранча едва ли забудет, каково было дотронуться до этих каменных мышц, как они вздымались, твердые и напряженные. Как же хорошо было оседлать другого их обладателя…       — Ты что-то хочешь сказать? — красиво изгибает бровь Дио.       — Ох… ну…       «Этот ворлдэндер вообще что-то от меня хочет, или просто решил повыебываться? Зачем я здесь? Может, стоит просто сразу спросить разрешения на нем прокатиться? Или для начала сделать какой-нибудь комплимент? Он ведь наверняка любит, когда ему рассказывают, какой он охуенный», — сплошной поток мыслей прокатывается в голове, оставляя такую же пустоту и бессмыслицу, какая была в ней до этого. Сложновато думать, когда смотришь на самого идеального мертвеца в истории, не зная, как тактично подвести разговор к некрофилии.       — Глаза у тебя... во-олшебно красивые. Цвета пива.       Наранча широко улыбается в наступившем молчании. Почти тотчас пытается стереть улыбку с лица: этот парень больше походит на того, кого в людях привлекает только обожание или страх. И, может быть, церковное образование.       — Чему ты радуешься?       — Я так много о тебе слышал, — неестественно буднично протягивает Наранча, — и вот, наконец, увидел сам.       — Назовем это притяжением?       Новый, негромкий и вкрадчивый, тон звучит гораздо более многообещающе. Наранча искренне пытается сосредоточиться на ноже в его руках, но взгляд упорно уходит вверх, на гладкую голую кожу рельефных плеч.       «Притяжение…». Одно только его самомнение настолько велико, что обладает собственной гравитацией. Впрочем, ничего удивительного для ультракачка, сменившего свое тело ультракачка на тело другого ультракачка, вампира и обладателя стенда в одном лице, которого уже родители обозвали богом. Этот парень явно вскоре после рождения упал в бочку с избыточностью и думает, что плавает в ней до сих пор. Вот только на этой стороне нет ни стендов, ни, наверняка, вампиризма. Интересно, он пробовал пить кровь здесь…? Мысль об укусе показалась Наранча увлекательной. Должно быть, прокушенная артерия — это очень больно. И очень сексуально в исполнении Дио.       Решив промолчать, дабы не ляпнуть чего-нибудь лишнего, парнишка продолжает рассматривать медленно приближающегося Дио. Такие тихие, пружинистые шаги — походка почти кошачья, слишком грациозная для этой высоченной горы мышц, и несколько мгновений Наранча любуется ей. Пока не видит вновь туфли-рогалики и не начинает давиться смехом. Даже пояс и наколенники с зелеными сердечками не вызывают у него столько радости. К слову, во что вообще одет этот тип помимо срамных желтых штанов? Боди? Трико? Водолазный костюм?..       — Над чем ты смеешься?       Над башмаками-рогаликами.       Над тем, что всего лишь привязан за руки к креплению для одной из многочисленных колб со свечами на колоннах, но позволил себе испугаться. Даже ребенок справится с этим.       Над тем, как легко попался, роясь в кучах хлама в поисках каких-нибудь бесполезных штук.       — Ну? И ты до сих пор не ответил, кто тебя послал. Чей ты?       Если присмотреться, можно заметить, что он не дышит. Привык быть мертвым еще до смерти, надо же. Наранча чувствует легкий укол, когда острие ножа касается кожи над воротником, не сводит глаз с бледного точеного лица.       — Ничей, — он почти не пытается скрыть напрочь лишенную благоговейного страха улыбку, — но могу побыть твоим.       — Хм?       Лезвие медленно, дюйм за дюймом, движется вниз, царапая по ремешкам и ключицам. «Ну, что ты можешь сделать? Выпотрошить меня, как овечку? Нельзя убить дважды. Я слишком мертвый, чтобы бояться ножа. Здесь даже асфальтовым катком никого не испугаешь», — Наранча может промолчать, но не может совладать с коротким пренебрежительным смехом.       Дио определенно не нравится хамское выражение его мордашки. И определенно идет недовольство. Массивная фигура вампира — единственное, что теперь выхватывает из темноты скудный свет зажженной свечи в колбе: он возвышается в ореоле золотистого сияния, опаляя взглядом столь высокомерным и прекрасным, что на секунду и вправду можно поверить, что он — бог. Или, по меньшей мере, умеет выглядеть эффектно даже в водолазном трико и сапогах-рогаликах.       — Я просто люблю копаться в мусоре, — безмятежно проговаривает подросток. — Приносил одному чуваку странную желтую бумагу отсюда. Хочешь, когда-нибудь принесу тебе мороженое? Кораблик мороженого? Кофту с Билли Айлиш?       — Что, к черту, такое Билли Айлиш? — подозрительно щурится Дио Брандо.       — Я не знаю.       Как ему удается сохранять эту ауру силы и опасности, от которых остались лишь воспоминания? Вместо того, чтобы неосознанно вжаться в колонну, Наранча столь же неосознанно подается навстречу продолжившему свой путь ножу, ощущая свое движение только вместе со скрипом расходящейся под лезвием ткани, не останавливаясь, даже когда чувствует острую боль пореза.Такая крохотная ранка затянется, должно быть, самое большее через десять минут.       — Да тебе это нравится, — Дио окидывает его по-новому заинтересованным взглядом.       — Похоже, меня раскрыли. — Он бы пожал плечами, если бы не связанные над головой руки. — Теперь отпустишь меня мастурбировать на твой светлый образ или…       — Пожалуй, нет. Не отпущу. Но мне нравится ход твоих мыслей.       Тонкую грань металла сменяют пальцы –твердые, едва теплые. Заостренные ногти пробегаются по разорванным нитям и находят неглубокий тонкий разрез, разводят аккуратно рассеченную, увлажненную свежей кровью, кожу. Наранча коротко шипит от боли, но не позволяет себе дернуться:       — Ты совершенно не понял ход моих мыслей, если решил, что нужно вставить палец мне в брюхо…       Мальчишка осекается, когда Дио опускается на одно колено, чтобы, вздернув все еще недостаточно пострадавшую майку кверху, прохладным языком собрать тонкую алую струйку с его напряженного живота.       Так-то лучше.       Скользкое мокрое прикосновение движется вверх, не пропуская ни одной капли, достигает узкого края раны и забирается под него, в сочащийся теплой кровью порез. Несильная, но жгучая боль в раздвигающихся под жадным давлением границах. От нее отчасти отвлекают руки Дио, плавно оглаживающие и сжимающие его бедра. Те же самые широкие, тяжелые ладони и длинные пальцы, что были столь робкими и нервными в зале с шахматным полом, с боязливым целомудрием касались лишь там, где было дозволено, — те же самые ладони сейчас ощущаются властными, умелыми, должно жесткими. Им не нужно приглашение, чтобы забираться под одежду, сминать упругие ягодицы, оцарапывая заточенным маникюром кожу.       Когда мужчина встает, Наранча скрещивает ноги на его пояснице, приподнимаясь следом — привязанным к балке кистям становится немного свободнее. Он тянется за поцелуем, но Дио лишь играючи отклоняется, смотрит, улыбаясь, своим долгим медовым взглядом. Это злит. Наранча видит на сомкнутой линии его губ тонкую размытую полоску собственной крови, почти может почувствовать ее запах. Имеет право попробовать ее на вкус. Слизать ее след с розоватой каймы, с ровных сахарно-белых зубов. Вылизывать его ухмыляющийся рот так же, как это только что делал Дио с теперь отчаянно саднящей раной.       — Ты меня бесишь!       Вместо того, чтобы постепенно ослаблять узлы, Наранча с силой дергает, высвобождая левую руку. Кажется, он только что слышал хруст собственного сустава, и тупая пульсирующая боль в основании большого пальца это подтверждает. Ничего, заживет. Здесь что угодно заживет. Заживет. Смешное слово.       — Иди сюда, вампирский ублюдок, — он закусывает нижнюю губу, давит своим едва заостренным, обычным человеческим, клыком, пока не чувствует выступающую на обветренной коже каплю крови, и все же втягивает Дио в солоноватый металлический поцелуй.       Это интересно. Он целовался с разными людьми, и поцелуи были в каждый новый раз не такие, как прежде — они бывали долгими и обрывистыми, плавными, грубыми, нежными и мимолетными, глубокими, мокрыми, страстными до боли в губах или сухими, нервными, как касание крыльев умирающих бабочек… но всегда теплыми. Теперь же все тепло, что он чувствовал, принадлежало ему самому, неумолимо ускользало, расходовалось, уходя в вяжущий красноватый привкус растворенной в слюне крови. Наранча проводит свободной рукой по рельефной шее мужчины, кончиками пальцев легко нажимает на сонную артерию, выискивая хотя бы редкое и слабое биение пульса. Соскользнув вниз, под воротник, ощущает едва выступающий рубец, пересекающий алебастровую кожу — тонкий ровный шрам, тянущийся через всю шею вампира.       — Тело Джоджо идеально тебе подошло, — задумчиво проговаривает ему в губы Наранча. — Интересно… мне стоит считать, что это ты с телом Джонатана или тело Джонатана с твоей головой?..       — В какой момент индивидуум перестает быть тем, кем он себя представляет?       Наранча морщится, чувствуя, что зря начал этот разговор:       — Я не люблю сложностей.       — Отрежь мне руку — я говорю: «я и моя рука», — медленно, с некой театральной задумчивостью, произносит Дио, шелковисто-гладкими прикосновениями двигаясь от его правого плеча к перевитому прочным шнуром запястью. — Отрежь мне вторую руку, — столь же ласковое касание заводит едва обретшую свободу, изнывающую болью в выбитом суставе, кисть обратно наверх, — и я говорю: «я и мои две руки». Вытащи мой желудок, мои почки — а я все равно говорю «я и мои внутренности». Ты понимаешь меня?       Наплыв философии вызывает желание шагнуть в окно — дважды, если понадобится. Наранча нервозно кивает, пытаясь уйти от пробегающихся по животу наманикюренных пальцев, однако в этот раз Дио не задевает сочащийся теплой кровью порез, и переводит руку на его спину, отрывая от колонны и притягивая ближе к себе, так, что удерживаться становится сложнее с каждой секундой. Стоит соскользнуть теперь вниз — и вывихнут будет не палец, а все правое запястье.       — Но если ты отрежешь мне голову — я скажу: «я и моя голова»? — продолжает Брандо, будто не замечая его усилий, — Или «я и мое тело»? Какое право имеет моя голова называть себя мной? Какое?       — В ней… ну… мозг? Все такое? — неуверенно отзывается подросток.       — Да, пожалуй.       Должно быть, Дио остался удовлетворен его ответом — узел под правой кистью ослабевает, и Наранча может опустить ее, онемевшую и расцвеченную у самого основания наливающимися синевой ссадинами, на плечо мужчины:       — И все-таки я хочу узнать, в чем между вами с Джонатаном разница. При одинаковых… технических характеристиках, — парнишка не может удержаться от смеха, когда Дио одаривает его непонимающим взглядом. — У тебя ведь больший опыт обращения с приборами?       — Ты что, правда уговорил Джоджо на секс до свадьбы? Однополый секс?       — Да.       — Невероятно. Как? Что ты сделал?       — Ну, я… предложил ему потрахаться…? Всегда так делаю.       — Невероятно, — повторяет Дио. В его взгляде появляется нечто вроде восхищения. — И как оно?       — Я так и знал, что ты думал об этом! Ну, это было… — добавляет Наранча прежде, чем Дио успевает зациклиться на его первом возгласе, — довольно… пассивно. С его стороны.       — О… понятно.       Дио задумчиво склоняет голову, его глаза ловят всполох свечи, окрашивая радужки оранжевой медью. Наранча не знает, о чем он думает, и может лишь отсчитывать время в скорых, хаотичных ударах собственного сердца. Чужого он не слышит, но способен представить его мерное гулкое биение, подобное маятнику часов. Шесть… семь… тринадцать…? Дио гасит свечу пальцами — на жутко-красивом лице не сокращается ни единый мускул. Опускает мальчишку на землю, как бумажную куклу, и тянет куда-то вглубь окутанного темнотой помещения. Тянет без усилий, но так, что в предплечье впечатываются следы его холодных пальцев. Каким-то чудом вампиру удается не потревожить ни единой кучи металлической рухляди на полу, в то время как Наранча, едва поспевая за ним, оставляет звонящий и грохочущий след рассыпанных монет и перевернутой посуды. Толчок вперед заставляет опасно пошатнуться, но Дио удерживает его от падения.       — Я нихрена не вижу…       — А на что ты хотел смотреть? — мурлычущий голос сверху. — На меня? О, ты меня еще увидишь. Клянусь, если я не найду способ выбраться отсюда — я буду править этим ничтожным местом. Ты должен увидеть меня с короной на голове.       — Значит, крутой парень? Типа, реально жесткий парень, — с трудом скрывает фырканье Наранча, — которому всегда и всего мало…       «Что за напыщенный чувак?».       Невидимый в темноте Дио едва уловимо усмехается:       — Ну, а кто ты?       — Я… — подросток задумывается. Почему-то этот бессмысленный вопрос заставляет испариться отголоски веселья, возвращая ставшую привычной вину и ворох сожалений. — Я плохой человек. И че?       — Как скажешь.       Прохладные сухие ладони покидают его плечи, с выдержанной, медлительной жадностью оглаживают тело, продлевая каждое касание: Наранча полностью одет, но теперь ощущает себя голым, кожа чувствуется почти обожженной. Дио не заботится о том, что оставляет глубокие царапины на его боках и груди, на бедрах, стягивая майку и брюки. Возможно, это не так уж плохо: каждый крохотный порез, набухающий горячей липкой кровью, добавляет по песчинке к имитации реальности, по мазку к чертовски правдоподобному изображению жизни. Отчего-то, быть может, из-за холода прикосновений, острые ногти Дио заставляют думать не о кошках, а, скажем, о ящерицах. Больших ящерицах. Мысль о сексе с динозаврами кажется… интересной.       Наранча с трудом различает очертания предметов перед собой. Кажется, это кресло. Высокое, недостаточно старомодное для подобного места кресло. Дио подталкивает вперед, заставляя встать коленями на жестковатое сиденье и упереться локтями в обтянутую потертым вельветом спинку. Вкладывает в его правую, менее поврежденную, руку ставшую за последнее время уж слишком знакомой упаковку смазки.       — Я все еще нихрена не вижу.       — Зато я вижу, — лишенный обычного живого, чуть влажного, тепла выдох Дио щекочет ухо. Заточенные кончики накрашенных ногтей колко пробегают вверх между лопатками и по шее, мужчина почти по-отечески ласково взъерошивает его волосы.       «По-отечески».       Как будто Наранча может знать, каково это.       — Покажи мне.       Удивительно, что после всей хуйни, всех этих людей и даже сраного автомата он опять чувствует неловкость. Вводит в себя скользкие пальцы один за другим, немного жалея о слишком хорошем восстановлении тела здесь — понадобится время, чтобы привыкнуть даже к первым двум. Он знает, что Дио замечает каждое его движение, следит, не отрываясь, и никакой свет не нужен, чтобы вновь увидеть его почти немигающие золотистые глаза. Эти злые глаза. Красивые. От одного воспоминания о них по телу прокатывается гнетущий жар.       И зачем этот всемирный мудак такой непростительно охуенный?       — Можешь не торопиться, — голос раздается ниже. Должно быть, мужчина успел неслышно присесть на пол. — Я жду.       Наранча почти вздрагивает от прикосновения его губ к свежей царапине, тянущейся вдоль бедра. Почти никакой боли, только поцелуй. Еще один, выше. Еще… Парнишка резко выдыхает, но удерживается на месте, когда Дио поднимается к началу тонкой ссадненной дорожки — здесь она больше напоминает настоящий, хоть и неглубокий, порез. Неяркая, будто вымученная, необычная болезненность растекается от легшего на слабо кровоточащую вспоротую кожу засоса, отвлекая от другой, уже знакомой, боли:       — Только три? Что насчет четырех пальцев?       — Этого хватит…       — Четыре. Давай же. — Дио легко сжимает внутреннюю часть его бедра, снова нарочно прокалывая кожу, будто напоминая, что всегда сможет сделать больнее.       — Я не…       — Это всего лишь мизинец.       Наранча поджимает губы. Старается быть тихим. Послушно добавляет четвертый палец, растягивает мышцы так сильно, как может. Раскрывает себя для него.       — Глубже.       Рука Дио накрывает его собственную, проталкивает дальше до самых костяшек. Наранча коротко всхлипывает.       — Уже неплохо.       Дио забирает тюбик, перемещает его выпачканную смазкой кисть на пыльную спинку кресла. Крепко, но ни разу больше не оцарапав, удерживает за бедра — не позволяет ни отклониться, ни качнуться навстречу. Входит одним плавным, может быть, излишне быстрым движением. Грудь едва успевает приподняться на вдохе и застывает, словно кислород перестает быть таким уж важным. Наранча стискивает пыльную обивку, почти разрывая ногтями. Если бы он остался стоять на полу — колени бы все равно подогнулись. Подросток жмурится, роняет голову в сгиб локтя и отдается волнам до предела обостренных темнотой ощущений. Толчки, столь глубокие и сильные, в непрестанно меняющемся, ускользающем ритме, к которому никак не удается привыкнуть, раз за разом вырывают сдавленные тонкие стоны. Холодные, но умелые, правильные от начала до конца, прикосновения больших рук. Болезненные, разливающиеся темными кровоподтеками, выдирающие остатки воздуха из легких, поцелуи на шее и плечах, в каждом из которых ни толики потери контроля, лишь привычка отмечать своим все, к чему прикасаешься. Наранче даже нравится, как он спокоен.       Смесь черноты и белых вспышек под закрытыми веками пошатывается вместе с исчезающей опорой, когда Дио рывком тянет его назад, буквально сдергивая с кресла, поворачивает лицом к себе и поднимает — легко, как ребенка.       «Как енота», — отчего-то некстати вспоминает шутки о мусорных бачках Наранча.       Он почти готов рассмеяться, но захлебывается громким, как будто даже слишком пошлым стоном. Ему засаживают снова. Навесу. И, кажется, не собираются больше опускать.       — О, мой бог…       — Что? — участливо спрашивает Дио.       — Ни… ничего… О, боже…       — Не поминай всуе.       Наранча вжимается в вампира, обхватывая за шею. Лощеная, едва согретая его же прикосновениями, кожа гладко скользит под горячими вспотевшими ладонями, вызывая непреодолимое желание укусить или вонзить в нее ногти. Кажется, нечто подобное он уже проделывал с этим телом.       — Даже не думай, — обрывает его Дио, каким-то образом уловив это желание.       — Да пошел ты.       Наранча с наслаждением погружает зубы в тонкую кожу над ключицей — такую нежную и податливую в сравнении с самим крепким, бугрящимся мышцами телом. Пусть у него нет чудовищных клыков, но нажима хватает, чтобы ее прокусить, собирая приторный кровавый вкус. Металлическая сладость во рту, какое-то вырвавшееся у Дио ругательство и грубый, на этот раз по-настоящему несдержанный толчок. Этого хватает, чтобы заставить мальчишку кончить. Вместо очередного громкого, почти по-женски звучащего, стона у него вырывается откровенно нахальный смех.       — Еще?       Спрашивает, будто и вправду интересуется ответом.       — Еще.       Дио опускает его на пол, и в секундной полной дезориентации это ощущается провалом, почти падением. Обжигающий холод камня и металла, звон монет, боль от каждой, впивающейся в спину — Наранча зарывается руками в кучу золота, пропуская их между пальцами. Вымотанная слабость и тяжесть в теле неожиданно быстро сменяются внутренней дрожью от новой волны возбуждения.       — У тебя какой-то фетиш на деньги? — от Дио не укрывается его реакция.       — Теперь — да, — с нескрываемым счастьем откликается Наранча. — Никогда бы не подумал, что меня выебут в куче денег.       — Дважды.       — Дважды? — он не может видеть лица Дио, но отчетливо слышит его раздраженное шипение, когда с силой проводит ногтями по свежему укусу. — Больше не сможешь?              — Можно, я еще полежу здесь? В деньгах?       — Лежи.       — We keep spending most our lives living in the gangsta's paradise… — - напевает себе под нос парнишка, рассыпая горсти монет. — We keep spending most our lives living in the gangsta's paradise…       — Теперь я знаю, что мой любимый звук — твое молчание. - Вздыхает откуда-то из темноты Дио.       — Ты не шаришь, старпер. Power in the money, money in the power. Minute after minute, hour after hour…       — Ох.              Уже уходя, он вновь замечает валяющуюся среди прочего хлама упаковку масляных ручек, и берет с собой: он, конечно, не художник, но неожиданно нашел им применение.