Я пел о богах

Ты бродил по миру Пока я танцевала от боли

Мо Сюаньюй в миру был известен как талантливый бродячий музыкант. Известен он был добрым нравом, звонким голосом и талантливой игрой на флейте да гуцине, что он таскал за спиной из города в город. В местных трактирах его принимали с большой радостью, угощали острым рисом и частенько давали койку, а иногда и целую комнату. Гости охотно платили ему, покупали ему выпивку, и он бы давно спился и играл только для кур, если бы у него не было договоренности с трактирщиками: через раз наливать господину Мо воды, вместо пьянящего вина. Выручку за такие обманы они делили пополам и все были довольны: гости, насладившиеся игрой и сумевшие отблагодарить Мо Сюаньюя, музыкант, у которого появлялось больше деньжат, и трактирщик, заработавший на воде. Господин Мо был человеком веселым и оттого особенно любимым в народе. Музыка его была полна задора и веселила всю публику, заставляя пускаться в пляс, больше пить и смеяться. Играл он, в основном, на флейте, а песни распевал под исполнение других музыкантов. Но иногда он брался за гуцинь. Трагичные мелодии и баллады он исполнял крайне редко, но слухи об этом ходили нешуточные. Поговаривали, что не было равнодушного слушателя: каждого он мог впечатлить, заставив пустить слезу или уйти в глубокие грустные думы. Иногда состоятельные особы неплохо платили ему, зазывая на пиры, и доплачивали крупную сумму, чтобы он сыграл и спел нечто печальное. Мо Сюаньюй на самом деле к клану Мо отношение имел весьма посредственное. Безродный музыкант, получивший покровительство благодаря своему таланту и обаянию, всего лишь носивший их черно-красные одежды, прославлял великий дом, получая небольшие деньги, коих хватало на путешествие. Впрочем, Сюаньюй был счастлив и этому. Конечной цели у него не было: ему нравилось разъезжать по городам, слушать истории и сказки, петь песни и развлекать публику. И в каждом городке и деревеньке ему были рады, но нигде он не задерживался долго и лишь изредка приезжал повторно. В этом городке он был четвертый раз и уже неоднократно играл в трактире, давно познакомившись с хозяином. Тот радостно проводил его в маленькую чистую комнатушку, с кроватью и ящиком для одежды. Обстановка не роскошная, но и Мо Сюаньюй не привереда, и если не смог бы найти кров в гостинице, то попросился бы в более доступные дома и хлева, часто ночуя с ослами и коровами. Запах там стоял тот еще, но это мало его беспокоило. Сегодня ему повезло: у него будет мягкая постель, чистая одежда и горячая еда. Хозяин выбежал и вернулся до того, как музыкант успел присесть, с чаем и тарелкой горячего рисового супа на лакированном потертом подносе. - Будете ли сегодня играть, господин Мо? - ласково спрашивал лысоватый маленький мужчина-трактирщик. - Буду, конечно! Просто так я вашей добротой не пользуюсь, - Сюаньюй похлопал по плечу трактирщика, будто старого друга. - Только когда дело не касается моего вина! - Ох, возвращаюсь сюда столько раз только ради него! - признался музыкант с мечтательной улыбкой на тонких бледных губах. Почему он так часто приезжал именно в этот городишко, сказать было трудно. Народ здесь был праведно-спокойный, не приносящий особых денег, но не брезгующий грубыми трактирными песнями. Путь сюда был невообразимо сложен и долог, но отчего-то его тянуло сюда, ближе к облакам, и он возвращался раз за разом. Здесь, высоко в горах, он чувствовал себя по-особенному, необъяснимо даже для самого себя. Только здесь он постоянно откладывал флейту и брал свой гуцинь. Музыка ложилась особенно приятно, и он, гораздо меньше, чем обычно, пел и все больше играл, забираясь подальше и повыше. В этом месте ему не хотелось зрителей, но он жаждал играть для себя. Каждый раз, отправляясь в путь, хотелось оставить тяжелый гуцинь в резиденции Мо, но это казалось просто невозможным. Неудобный в длительных путешествиях, громоздкий инструмент был его постоянным спутником, без которого он уже не представлял своих странствий. Он не привязывался к вещам, не цеплялся за богатство, но это было единственным его сокровищем, которое он привёз как раз из этих гор. Мо Сюаньюй смотрел на свои пальцы неверящим пустым взглядом, бережно касаясь струн и вспоминая, как впервые услышал игру. Будучи маленьким, он вслушивался в мелодию, чувствуя необъяснимое, почти болезненное волнение. Трепет перед инструментом так взволновал его, что он тут же возжелал научиться играть на нем и весьма преуспел. Но Сюаньюю было не спокойно: все казалось, будто ни он, ни кто-либо из музыкантов, не создан для игры на этом инструменте: слишком хорош гуцинь для пальцев простых смертных. Многих исполнителей ему удалось услышать, и каждый раз ему казалось, будто играют внутри него, но слишком неумелы руки музыкантов. Да и сам он, играя на крепких струнах, чувствовал невероятную глубокую печаль, проникающую сквозь него, под кожу, в каждую клеточку тела. Грустить он не любил, потому, несмотря на безмерную любовь, старался не касаться его. Лишь в столь далеком городке он чувствовал легкую сладостную печаль и даже умудрялся наслаждаться ей. Возможно именно из-за этого чувства он приезжал сюда раз за разом.

***

Как больно знать, что все случилось Не с тобой и не со мною

Пару раз в неделю он играл и пел в трактире, развлекая местных задорной игрой, долго спал, и много бродил по городку, болтая с жителями. В первый приезд он слушал всех, с кем можно поболтать. Из смешных рассказов можно соорудить забавную песню, из грустной... А ну их, эти грустные истории! Но в этом городке была особенность: все жители стремились поведать ему только одну: они наперебой рассказывали, как часто в их городок приходит странствующий монах. Загадочный и молчаливый, он был в этих краях настоящей диковинкой, и приходил так часто, что не услышать о нем было невозможно. Монах не принимает никаких даров, невероятно редко говорит, и никогда не улыбается. Осанка у него ровная, походка беззвучная, а Красоту его нужно воспевать в легендах. В какой-то момент Мо Сюаньюй даже устал от этих россказней, ведь все что он слышал - это слова местных девиц об ослепительной внешности, статности и ледяном благочестии монаха. Все было так, пока однажды, болтая со старухой, он не заикнулся о монахе. - Все в вашем городке хорошо, только кроме как о монахе никто ничего не рассказывает, - надулся Мо Сюаньюй, - будто ничего интересного тут не водится. Бабка фыркнула сквозь смех. - Мал ты и глуп, иначе бы давно понял, что интереснее не только тут, но и нигде не водится! Мо Сюаньюй закатил глаза: такая старая, а ничего не видала в своей жизни! Мало ли красивых монахов. Нашлось, тоже мне, интересное. Она заговорщически протянула руку, подзывая недоверчиво глядящего на нее музыканта. - Я вот тебе что скажу. Я еще девочкой была вот такой, - она отмерила ладонью до колена, - когда впервые увидела его! Как сейчас помню: врезалась в его черные одежды и тут же рухнула. А он такой серьезный и задумчивый, кивнул мне и помог встать. Испугалась я тогда не на шутку! Мо Сюаньюй рассмеялся но тут же стих под строгим взглядом старухи. - Так он теперь старый? И почему о нем столько болтовни? - спросил он, не пытаясь сдержать нахальную улыбку. - А потому, глупый, что он совершенно не изменился, - бабка посмотрела на него, - Мне уже восьмой десяток, а он такой же. И одежда на нем та же. Он неверяще взглянул на старуху, пытаясь одним взглядом сказать "что же это за чушь?" Много историй он слышал в разных городках, но такой, да и от многих жителей разом - еще никогда. Сговорились они, что ли? - И как часто бывает здесь ваш монах? - улыбаясь, спросил музыкант. - Раз в год он спускается со своих гор, - бабка махнула куда-то ввысь, - И приходит сюда. - Что же он тут делает? - смеясь, допрашивал Сюаньюй. - Врачует, продает травы, - рассказчица пожала плечами и подмигнула, - Слушает музыкантов. Мо Сюаньюй усмехнулся и сказал: - А где же он живет целый год? - Да в горах, в старом храме. Только пройти туда нельзя. - Ну вот, начинается, - он зевнул и устало глянул на старуху, - Почему же нельзя? - А ты попробуй найди.

***

Нас будут помнить по книгам, хоть мы книги и есть Мы не способны на зло, мы неспособны на месть! Мы окольцованы светом, сквозь время иди За тем, кто знает ответы и все легенды Земли

Через два года после второго посещения городишка в горах, название которого Мо Сюаньюй даже не удосужился прочесть на старом указателе, он снова услышал о монахе. В резиденции клана Мо на большом пиру он подслушивал болтовню, пока жевал запеченное мясо, и стоило его острому слуху зацепиться за знакомые слова, как он нагло пододвинулся ближе к говорившим, едва ли не опуская волосы им в чаши. Рассказы на пиру сильно отличались от того, что слышал Сюаньюй в городишке. И он, узнавая подробности, едва не проносил вино мимо рта: настолько они были фантастические. И нелепые! Люди говорили, что живет он там уже тысячу лет, помогая заплутавшим путникам. Музыкант фыркнул: да тут бы каждый помог - попробуйте не заплутать в этих горах! Люди говорили, что он - ничто иное, как Божество, живущее в горах возле Гусу. Мо Сюаньюй тут же досадливо хлопнул себя по лбу. Гусу - вот и название городишка! К разговору о монахе присоединялось все больше и больше гостей и Сюаньюй, не проронив ни слова, лишь удивленно хлопал глазами: каждый из присутствующих, побывавший в Гусу, видел монаха. Их было немного, на одной руке хватит пальцев, но Мо Сюаньюй не считался. В городке он был уже дважды, но монаха не встречал. А тот, кто не видел - тот слышал о нем. И началось горячее обсуждение: даже слепой прозреет, если увидит лик монаха. Ходит он в черном плаще, созданном из печали, скрывающем его белое одеяние. Ради его совета даже император склонит голову. Монах умеет плести узоры из облаков, коих так много в его обители, расшивая свои творения золотом, словно их воздушная текстура - лишь ткань в умелых руках. Все только делали, что галдели о монахе, о его невероятной красоте и талантах, перебивая друг друга новыми подробностями. И впервые Мо Сюаньюй услышал прозвище, что дали ему путешественники: Хуаньгуанцзюн. Когда монах "обрел" имя, слухи о нем будто специально искали Мо Сюаньюя в любых городах. Или просто сам музыкант начал обращать на них внимание? "А вы знали, что Хуаньгуанцзюн покупает 365 рисинок и сьедает только по одной каждый день?" "Это еще что! Он бессмертный и родился, еще когда мертвецы вставали из могил!" "Может он и общаться с ними может?" "А я слышала, что он проклят!" Сидел ли он с бродячими артистами у костра близ тракта, на пиру для какого-то богатея, куда он пришел играть по приглашению, или же за ужином в резиденции клана Мо, и в таверне во время задорной попойки, даже в доме простых крестьян - везде его чуткие уши выхватывали рассказы о монахе. Он слушал эти небылицы с большим любопытством, но быстро отпускал мысли о Хуаньгуанцзюне, не придавая им большего значения, чем любой другой сказке.

***

Мне бы вспомнить, что случилось, не с тобой и не со мною Я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя

Найти храм было не то, чтобы сложно. Просто каждый человек в Гусу, кто добирался до обители монаха и имел возможность обратиться к нему, показывал абсолютно разное направление. - Идешь за город и вправо, в гору! - сказал мужчина, показывающий перевязанную руку, - Вот сломал кисть и пошел к монаху. Еле нашел, чуть не заплутал, очень уж долго брел. - Вам нужно будет пройти в лес, вверх по реке, по тонкой дороге из камня, и оттуда прямо через ущелье, - Мо Сюаньюй заигрывал с этой красивой девицей весь вечер, посвящая ей песни одну за одной. Но поутру, пройдя по ее совету в одну сторону больше пяти часов, он вернулся ни с чем. - Искала я свою скотинку и вышла на храм, вот там, - девочка, совсем юная, подошла к нему сама, махнула рукой, указывая направление и убежала к матери. Это был самый короткий указ и Мо Сюаньюй им немедленно воспользовался, но снова ничего не нашел. Порвав любимые ботинки во время поисков, он раздраженно сбивал листья с кустистых тонких веток, шипя и ругаясь на весь белый свет. Злой осенний дождь холодом бил по одежде, и он со всех ног торопился домой, возмущаясь еще сильнее. Он был в Гусу уже третий раз и все еще не столкнулся с монахом, хотя, если судить по всем рассказом, уже давно должен был. Когда он вышел к городку, дождь лишь тихонько накрапывал, а на небе сверкали первые блеклые звезды. Его, вымокшего, в рваной обуви, встретил взволнованный трактирщик, прикрывающий фонарик зонтом. На плечо у него была накинута теплая ткань, приготовленная для беспечного гулены. - Долго вы плутали, господин музыкант, - жалел его мужчина, протягивая одеяло, - мы уж испугались, искать вас хотели! Замерзли небось! Плащ потеряли? И только после слов трактирщика он понял, что действительно озяб. Юноша выхватил одеяло из рук и быстро укутался, блаженно просияв. - Да что вы, я в порядке! Плащ обронил, видать, - Мо Сюаньюй довольно улыбнулся, будто подтверждая свои слова, - С таким одеялом и ночь в вашем лесу не страшно провести! А вот поесть бы... - Лишь бы вы холод не поймали! Поесть, это пожалуйста. Ох, как я рад, что с вами все в порядке! Его одежду заботливо высушили и подлатали, дали горячей еды и травяного чая, налили крепкого алкоголя и сопроводили в комнату. Да и пусть он не нашел никакого храма, зато вот сколько радостей ждало его здесь, в городке. Жизнь сразу показалась лучше, когда он отхлебал горячего наваристого супа. И убедив себя, что никакого Хуаньгуанцзюна не существует вовсе, он в хорошем расположении духа спокойно попивал отборное вино в своей комнатушке, развлекая себя написанием песен. Поисками храма он больше не занимался.

Я отдал бы все, чтобы быть с тобою Но может тебя и на свете нету

В Гусу было хорошо и без всяких баек о монахе: он мог вдоволь охотиться на кроликов, коих здесь было удивительно много, днями уединенно играть на гуцине, наслаждаясь томным чувством в груди, испытываемым только здесь и только играя на струнах. Сладкая нега грусти разливалась по телу, стоило ему услышать низкий звук инструмента. Он никогда ни в кого не влюблялся больше, чем на пару дней, и был твердо убежден, что не способен на глубокие чувства ни к чему, кроме музыки. И гуцинь это только доказывал. Играя здесь, в Гусу, он будто воссоединялся с чем-то недоступным в миру, но таким важным здесь, в горах, заполненных облаками. Начинало холодать и он снова засобирался в свой путь, к досаде местных жителей - никаких потех и веселья, что преследовали каждое выступление бродячего музыканта. Но не уехать сейчас - означало остаться в горах до поздней весны, а такой роскоши он позволить себе не мог. Хоть Сьаньюй и любил побездельничать, однако "работу" свою перед кланом Мо выполнял достойно, насколько умел. Не без драк и скандалов, но они быстро прощались и забывались обаятельному музыканту.

***

Перед рассветом я слышу твой вздох, Шорохи листьев между мирами.

Сколько раз он уже приходил в Гусу, пробираясь по опасным горам, мимо старого указателя? Девять? Десять? Уже и не вспомнить. Он был на похоронах бабки, что видела Хуаньгуанцзюна больше семидесяти лет назад, и держал на руках детей девушки, которой посвящал песни весь вечер. Мо Сюаньюй играл на свадьбе трактирщика, а со следующими приездами видел, как его семья становится больше. Он был почти местным жителем, будто его дом был здесь, в трудноступном городке высоко в горах, куда мало кто заглядывал. Раньше. Сейчас в Гусу приезжало куда больше путешественников, желающих найти монаха, напроситься в ученики, услышать его голос, попросить совета, излечиться и... У Мо Сюаньюя голова шла кругом от количества причин, по которым люди прибывали в городок. В этом находился плюс: у трактирщика было больше денег, и, соответственно, у музыканта тоже. - Когда ты уже женишься? - причитала супруга трактирщика, смеясь над очередной историей Сюаньюя. - Женюююсь? - задумчиво протянул он, но тут же отмахнулся, - Это вряд ли! Но ребёнком я уже обзавёлся! - расхохотался он, глядя на осуждающие и удивлённые лица,- Усыновил одного мальчишку. Совсем маленького, - ласковая улыбка тронула тонкие губы музыканта, - Уговорил клан Мо принять его в семью. - И что будешь с ним делать? - удивленно спросила женщина, - О, великие предки, какое же несчастное дитя... - Я очень серьёзный, - обиженно выпалил Сюаньюй, - подрастёт - научу его играть. Будем путешествовать и сочинять вместе песни! - Такой взрослый, а такой балбес! - она слабо хлопнула музыканта по затылку и рассмеялась. Мо Сюаньюй так же паясничал, флиртовал с девушками, писал песни, охотился и выбирался в густоту леса поиграть на гуцине для деревьев и гор. Однажды трактирщик предложил ему оставить инструмент в Гусу, клятвенно пообещав следить и беречь. Сюаньюй, задумавшись, посчитал это достаточно разумным решением и едва не согласился, но, покидая город, забрал его с собой. Он мог не касаться струн все время, что находился в низине, но покинуть Гусу без инструмента было невообразимо. Тусклое осеннее солнце уже не грело, небо было грязно-белым, готовым сорваться на Гусу не только привычным пухом облаков, но снегом и туманом. Листья на земле уже начинали чернеть, когда Сюаньюй засобирался домой. Прощания затянулись, и он вышел за ворота городка уже позже зябкого полудня. Теплой одежды у него было достаточно, чтобы не замерзнуть вечерами, и он начал свой медленный спуск. Дорогу он знал хорошо и без волнений шел по вытоптанному узкому пути. Сюаньюй часто оглядывался на оставшийся за спиной городок, пытаясь углядеть прощавшуюся с ним семью трактирщика. Слушая шум горной реки, он с легкой опустошающей сознание грустью наблюдал, как опускаются на воду облака. Но когда пух облаков стал густым туманом, Мо Сюаньюй забеспокоился. Идти до ближайшего привала ещё долго, заплутать в горах его совершенно не прельщало. Если его засыпет снегом, то найдут, в лучшем случае, весной. Он шел крайне медленно, выверяя каждый шаг, нервно закусывая нижнюю губу. Спустя несколько часов крутых спусков и подъёмов, когда стало прохладнее, и на пути возникла скала, которой быть на его дороге не должно, он забеспокоился. И даже испугался, когда стало темнеть. С досадой осмотревшись вокруг себя, видя не дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, он понял, что дело плохо. Нервно хохотнув, Сюаньюй услышал лишь собственное эхо. - Эх, жаль, что мертвецы не встают из могил: мне было бы не так страшно! Если бы я мог воскреснуть, то был бы гораздо спокойнее, - снова усмехнулся он своим страшным мыслям о смерти в горах. - Глупости, - послышался низкий спокойный голос за спиной, и Сюаньюй повернулся, но никого не увидел в густоте тумана. - Кто здесь? - крикнул он, - Вы знаете дорогу? Можете помочь выйти на тропу? - Мгм. Темнота ночи опускалась, туман вокруг Мо Сюаньюя рассеивался, и совсем близко едва слышались шаги незнакомца. Тихо, будто под его ногами не было хрустящих веточек, сухой травы и камней, он подходил ближе, и его высокий силуэт начал проглядываться в оставшемся вокруг музыканта тумане. - Я, кажется, заблудился, - с досадой сказал музыкант. - Нет, - послышался холодный бархастистый голос незнакомца, - Ты искал меня и ты нашел. - Это ты? - вскрикнул Мо Сюань Юй слишком громко, - Хуаньгуанцзюн? Напугал-то как, - выдохнул он с облегчением. Мысли о дальнейшей дороге, густом тумане, мешающем идти, и приближающейся ночи разом отступили, ушли на второй, третий, непонятно какой план. Он улыбнулся монаху счастливой широкой улыбкой, не обращая внимание на его молчание. - И чего ты ближе не подходишь? Боишься? Так я не опасен, - гоготнул он, выжидающе и голодно смотря на высокий силуэт. Внимательным взором он следил за каждым движением, вслушивался в шорохи одежды монаха. Затаив дыхание, он глядел, как плывуче подходит к нему Хуаньгуанцзюн, красоту которого он никогда бы не смог описать. Только сыграть. Чёрный, немного потрепанный плащ показался ему смутно знакомым. Он тут же забыл об этом, внимательно наблюдая, как развевалось темное одеяние от каждого шага, открывая взгляду Мо Сюаньюя слепяще-белое ханьфу. Такие уже не носили, оно явно было дорогим, но старомодным, будто это был не монах вовсе, а какой-то вельможа, шагнувший из прошлого. - Правду о вашей красоте толкуют, - зачарованно пролепетал Мо Сюаньюй, не стесняясь, разглядывая монаха, словно статую. Но мягкий, полный мудрости и жизни взгляд заставил музыканта удивленно приоткрыть рот и на мгновение опустить глаза. Новое, благоговейное чувство охватило Мо Сюань Юя, и он, сглотнув, снова уставился на монаха, спокойнее и скромнее. - Я искал вас, - прохрипел он, будто голоса у него вовсе никогда не было и, устыдившись, прочистил горло, - И очень рад встрече, - пробормотал музыкант одними губами. Монах медленно прикрыл глаза, будто соглашаясь, будто он что-то значил в бесконечной отшельнической жизни, будто Мо Сюаньюю он тоже был рад. От этой мысли полная счастья улыбка осветила лицо музыканта. Стоило глазам Хуаньгуанцзюна закрыться, стало неожиданно темно, будто глубокая ночь могла наступить за те жалкие мгновения. Мо Сюаньюй удивленно крутил головой, понимая, что все вокруг него изменилось. Скалы исчезли вместе с незнакомой тропой, а они оказались посреди поля, усыпанного цветами горечавки. Маленький домик вдали Мо Сюаньюй разглядел не сразу. - Ты все-таки небожитель! - вскрикнул он и рассмеялся, глядя на цветущую поляну, - Невероятно! Они ведь уже отцвести должны! - ошарашенно пролепетал музыкант. Не дожидаясь ответа, он пробежал по цветам и замер, резко повернувшись. Наспех закрепленные лентой волосы расплелись, падая на плечи и лопатки, а тяжелые инструменты за спиной сильно ударили по пояснице, но он будто не замечал боли и неудобств. Неверяще глядя по сторонам, он удивлялся чудесам сегодняшнего дня. Возбуждение, переполнявшее его, заставляло чувствовать себя невесомым и радостным, полным беззаботности, словно в детстве. Сегодня день чудес, не иначе. - Поразительно... - прошептал Сюаньюй, остановив блуждающий восхищенный взгляд на монахе. - Говорят, что ты живешь в храме. Но это место совсем не похоже на храм, - отвлёкся он, смотря на домик, - Выходит, ты не монах? Хуаньгуанцзюн молчал, неотрывно смотрел светлыми глазами на музыканта. Спустя бесконечно долгие секунды он кивнул в ответ. Кожа его сияла ярче звёзд, и Сюаньюй, заворожённый, нервно хихикнул. - Чем же заслужил простой бродяга вроде меня такое? - по-доброму усмехнулся он. Монах тихо, едва слышно хмыкнул. - Это плата. - Плата? - удивился музыкант, - За что? Вот уж не помню, чтобы вы, достопочтенный Хуаньгуанцзюн, мне что-то задолжали! - За музыку, что ты пишешь. Сюань Юй самодовольно рассмеялся. - Неужели слава обо мне добралась и до такого отдаленного места? Ответа он ждать не стал и тут же вытащил флейту. - Высоко вы цените мои таланты, господин монах, - сказал он и поднёс инструмент к губам. Несмотря на своё самодовольство, нервничал он больше, чем следовало. Прикрыв глаза, он заиграл песню мелодичную, но взволнованную, неспокойно-печальную. Вдруг к его музыке добавились знакомые, стискивающие все внутри, звуки. Приоткрыв глаза он увидел, как великолепный, в своём белоснежном ледяном сиянии Хуаньгуанцзюн, касается тонкими пальцами струн гуциня. И было что-то невозможно правильное. Будто сам инструмент был придуман только для этих рук, для него одного. Будто монах и был этим инструментом. И в глазах у Сюаньюя защипало от болезненного душащего удовольствия. Больших усилий ему стоило не сбиться. - Не думал, что вы знаете эту песню. Она красива, но не пользуется популярностью, - цокнул языком Сюаньюй. Он глядел на пальцы монаха, что ласково касались струн, не издавая звука, поглаживая невесомыми движениями. И только пристально вглядевшись, понял, что это был его, Сюаньюя, инструмент. - Ты хорошо следишь за ним, - сказал монах, не поднимая взгляда на своего гостя. Гость же наоборот вовсю таращился на инструмент, не скромничая и не стесняясь. На монаха, на его белые одежды без капли грязи, на его черные волосы, сияющие в звездном свете, на его пальцы, на собственный гуцинь в чужих руках, от которого больше не тянуло спину. - Я искал вас, - снова сказал Сюаньюй. Повторил, будто это были самые важные слова, что он мог сказать. Монах кивнул спустя секунду, подняв свои медовые глаза. И Мо Сюаньюю было достаточно этого. Он словно что-то понял, но не знал что именно. Не хотелось задавать вопросов, будто внутри себя он знал каждый ответ. Подумав о собственной мудрости, Сюаньюй тихо рассмеялся под нос и, поймав на себе удивленный, как ему показалось, взгляд, сказал: - Смотрю на вас и думаю, что давно вас знаю. Разве так бывает? Спрашивал он, конечно, не ожидая ответа, лишь снова хихикнул, подумав о том, какую чушь говорит бессмертному монаху. - Так и есть. Тихий шёпот едва достиг ушей музыканта, и он тут же вскинул удивленный взгляд на Хуаньгуанцзюна. *** Жизнь отшельника не была ему в тягость. Тягость - совершенно не то слово, что он мог бы применить к своей жизни. Она не была серой, тяжёлой или печальной. Его жизнь была умиротворением и спокойствием, коего он добился сквозь многие десятилетия медитаций и уединения. Смирение и покой развивались в нем давно, но сейчас это был иной уровень. Были ли чудом его таланты или нет, но те чудеса, что творил он, не мог делать никто. Он оставался здесь, в Облачных Глубинах, все долгое время своей бесконечной жизни. Возможно оттого, что другие места его мало интересовали, возможно потому что жизнь в этих горах оставалась приятным воспоминанием о далеких днях. А может потому что это было единственной точкой соприкосновения с Вэй Ином. Он, конечно, никогда не возвращался таким, как прежде. Всегда в разных телах, с разными характерами. Но неизменно он приходил сюда, в Гусу, по самым разным причинам. Он приходил сюда глубоким старцем, рассказывал о своей весёлой молодости и о службе писарем при знатном клане. И девицей, буйной и шумной, каким был Вэй Ин в ту, первую жизнь. Она без умолку трещала, как сбежала со свадьбы, возмущённо заедая своё горе пресной кашей. - Лучше уж за такого как вы, - она показала на него палочками и фыркнула, - И всю жизнь прожить в глухой деревне, чем терпеть такого придурка! Каждый раз, уходя, перерожденный Вэй Ин говорил: - Мы ещё увидимся! Но никогда, ни в одной жизни Вэй Ин не возвращался. Проходила ночь и воплощение его забывало все, что связывало бы его с Хуаньгуанцзюном. Он помнил слухи, но не помнил их разговоры. Память его стиралась, стоило новому дню начаться. Чем меньше Вэй Ин был похож на себя, тем легче было его отпускать. Но то, что видел и слышал Хуаньгуанцзюн сейчас, было радостью для глаз, но больно резало по сердцу. В этот раз Вэй Ин носил имя Мо Сюаньюй, и знать не знал ничего о своём прошлом. А ещё он носил с собой флейту и гуцинь, ловил фазанов, носил чёрное и громко смеялся. Он был до боли похож на себя прежнего, такого, каким сам монах боялся его вспоминать. И он был единственным, кто возвращался. Сюаньюй приходил в Гусу, искал его раз за разом. Искал, несмотря на память, и находил. - Мы ещё увидимся! - говорил он на прощание и держал слово. Сюаньюй выходил из леса и забывал о том, что видел монаха, отдавал ему гуцинь и играл с ним мелодии. О долгих, спокойных беседах. О том, что Сюаньюй всегда носил с собой гуцинь, даже на прогулки в лес, Хуаньгуанцзюн старался не думать, не цепляться с надеждой. Тот хранил инструмент настолько бережно, насколько мог музыкант-бродяга. Ухоженный куда лучше, чем сам Мо Сюаньюй, он был хорошо настроен, отполирован и прекрасен. - Он очень важен для меня, - поглаживая инструмент, вкрадчиво говорил Сюань Юй, - будто вся моя жизнь зависит от этого. Глупо, да? Не отвечай, знаю, что глупо. И в юных его глазах не было ни капли стыда, а сам он будто в доказательство своих слов любовно и завороженно смотрел на гуцинь, забирая его из рук монаха. - Ты, правда, ешь по одному зернышку в день? - монах не успел ответить, - Надеюсь, что это лишь слухи! - Ты не чувствуешь себя здесь одиноко? - Знал, что трактирщик женился? Не знал? А я вот играл на их свадьбе, сейчас все тебе расскажу! - Пробовал «Улыбку императора»? Не поверю, если скажешь «нет»!

Звезды шепчут серебром: "Вспомни Другую жизнь за раскатами грома, Ночью открыты многих сердца: Ты уже любила его, но когда."

Вопросы его , как и истории, были всегда разные. Хуаньгуанцзюн не хотел обманываться, но делал это каждый раз, стоило услышать знакомый голос. От встречи к встрече Сюаньюй вёл себя как старый знакомый, путая монаха. Приезды в Гусу становились все затяжнее. А совместные прогулки по лесу все чаще. Монах не хотел, не хотел обманываться, но в груди рождалась надежда. Вэй Ин от перерождения к перерождению появлялся в Гусу, даже забывая все, он приходил сюда. - Напишу песню и посвящу ее тебе! - бесстыдно говорил музыкант, закинув руки за голову. Хуаньгуанцзюн знал. Это уже говорилось. И даже зачатки мелодии были наиграны умелыми пальцами. Мелодии тревожной, немного болезненной, смахивающей пыль со всех надежд монаха. Размеренное спокойствие его отшельнического быта рассыпалось о касание струн. Закончив свою грустную, взволнованную игру, музыкант вытер рукавом глаза и взглянул на монаха покрасневшими глазами. Гулкий печальный звук последних нот звенел между ними. - Звучит горько, - спокойно сказал Хуаньгуанцзюн, рассматривая руки Сюаньюя. Лицо монаха становилось серьезнее и печальнее, когда небо начало светлеть. - Не хочешь расставаться со мной? - шутливо спросил музыкант. - Не хочу. Сюань Юй замер, пальцы его дрогнули, а сам он смотрел удивительно серьёзным, всепонимающим взглядом. Он приоткрыл рот, будто желая что-то сказать, но только грустно улыбнулся. Лишь коснулся пальцами холодных рук монаха. Хуаньгуанцзюн же невесомо, бережно накрыл его горячую ладонь своей и закрыл глаза. А когда открыл, вместе с Сюаньюем оказался у скалы, где и нашёл его накануне. - Ты будешь меня ждать? - вдруг спросил музыкант, улыбаясь своей сияющей, о боги, такой знакомой улыбкой. Монах сдержанно кивнул и аккуратно освободил руку Сюаньюя. Он объяснил дорогу, вежливо поклонился и ещё долго смотрел на удаляющуюся спину. Сюаньюй оборачивался с десяток раз, махал рукой и улыбался, улыбался, улыбался. - Ещё увидимся!