За закрытыми веками

      Глубокий синий цвет потолка завораживает. Если напрячь зрение, то начинает казаться, что крохотные точки подсветки перемигиваются — как самые настоящие звёзды. Полумрак едва рассеивается стоящими по углам лампами, наполненными водой и струящимися пузырьками. Медленно гаснут и медленно загораются вновь, подсвечивая стены мягким желтоватым светом. Игра теней и отсветов гипнотизирует. Убаюкивает.       Нельзя спать.       Резко распахиваю глаза, вздрагивая, словно от пощёчины.       Сидящая вне поле зрения женщина подбирается, на время забывая о бланках и документации. Я чувствую её взгляд покрывшейся мурашками кожей. И скосившись, убеждаюсь в том, что права.       Психолог едва заметно, добродушно улыбается.        — Не вышло, — мягко констатирует она, поднимаясь из-за стола.       Щёлк.       И иллюзия туманной, ночной атмосферы безжалостно лопается под натиском загудевших, дневных ламп. Чей свет, кажется, режет глаза наживую.       Болезненно морщусь и неохотно приподнимаюсь на локтях, часто моргая, чтобы привыкнуть к яркому освещению.       Подтверждать или же опровергать её слова смысла нет никакого. И так все прекрасно видно.       Психолог возвращается за стол и ладошкой указывает на стул напротив.        — Я могу идти? — игнорируя её приглашающий жест, сажусь на кушетке, несколько нервно оправляя задравшуюся блузку. На что получаю раздражающую своим пониманием слабую улыбку.        — Не хочешь поговорить?       Снова морщусь.       Можно подумать, по мне не видно.        — Хочу домой, — обрубаю, чувствуя себя капризным ребенком. Но сколько бы не демонстрировала колкость и намёк на грубость, гуляющая по пухлым губам улыбка остаётся такой же мягкой, располагающей к себе и пластмассово-суррогатной.        — Хорошо, — женщина не настаивает, чуть склоняет голову в очевидном согласии и вновь берётся за ручку, попутно подхватывает рабочий ежедневник с отвратительно яркими орхидеями на глянцевой обложке, бегло просматривает записи.       Расписание, — догадываюсь, отворачиваясь в сторону и цепляясь взглядом за одну из ламп.       Прикольные. Надо будет растрясти Олега на такую же, в комнате поставлю.        — Следующий сеанс в пятницу, — сообщает психолог так, если бы я была не в курсе. Но я в курсе и тут же щерюсь.        — Зачем? — медленно оборачиваюсь к ней, впервые за все это время глядя открыто и тяжело. Но моё брыкание в который раз бьется о выражение выбешивающего понимания, заставляя почувствовать себя неадекватной, истеричной неврастеничкой.       К моим мрачным, пассивным огрызаниям женщина давно привыкшая. Каждый долбанный сеанс заканчивается именно этим: вопросом, для чего весь этот спектакль, который умело игнорируется из раза в раз. И это раздражает.       Ежедневник её с идиотскими орхидеями раздражает. Ненавязчивая музыка в колонках раздражает. Все эти её понимающие взгляды и добродушные улыбочки раздражают.       И отношение ко мне, как к неуравновешенной, тоже раздражает.       Единственная отдушина регулярных сеансов — те двадцать минут тишины и полумрака, когда веришь в то, что натяжной потолок — это не полотно с просверленными отверстиями и подсветкой внутри, а настоящее глубокое небо с настоящими мёртвыми звёздами.       Отдушина ровно до тех пор, пока эта умиротворённость не начинает убаюкивать, и живущие во снах кошмары нагло вторгаются в липкую дрёму, превращая её в сущую пытку.       Ведь что может быть страшнее кошмара? Только сонный паралич.        — Это терапия. Ты знаешь, что тебе это необходимо.       Спорно.       Очень спорно.        — До свидания, Элеонора Эдуардовна, — подхватываю школьную сумку и уверенно иду на выход, чувствуя спиной тщательно скрываемое недовольство.       Но не мной. Психолог давно привыкла к моим выходкам. А вот то, что психокоррекция весьма сомнительна и ни черта не помогает, это уже её косяк. И именно это её и напрягает. Выбивает из колеи моя «толстокожесть» или даже «запущенный случай».       Закидав меня многофакторными опросниками, прогнав не по одной комплексной методике, сейчас она остановилась на минимуме: короткая беседа, двадцать минут наедине со своими мыслями и снова беседа, завершающая сеанс и зачастую не случающаяся. Как, собственно, и сейчас.       Но как и в прежние разы, никто и не думает меня осадить, остановить, задержать насильно.        — До пятницы, Тоня, — только произносят вслед, вынуждая передёрнуть плечами и снова поморщиться.       Ненавижу.       Как же я ненавижу, когда меня так называют.       Я Тося. Тося, мать вашу, — слова колют кончик языка, и, подхватив с вешалки пальто, я спешно покидаю кабинет, банально боясь сорваться. Что-то мне подсказывает, что Элеонора едва сдерживается, чтобы не отправить меня к психотерапевту с подозрением на ПТСР, о котором так любит вещать Олег. Не стоит усугублять ситуацию.       Оказавшись на улице, глубоко вдыхаю прохладный, отдающий дымком октябрьский воздух. Позволяю себе даже замереть на пару минуточек посреди тротуара, вскидывая лицо к яркому, синему небу. Слабо улыбаюсь, когда легкий ветерок, заигравший с опавшими листьями, едва ощутимо касается щёк, взъерошивает непослушные, вьющиеся волосы и тихим шелестом теряется в кустах шиповника, растущих у здания медицинского центра.       Так спокойно и тихо. И совсем не холодно. Осень в этом году капризная, но сегодня погода на редкость хорошая. Солнечная и совсем немного ветреная.       Покосившись на наручные часы, прячу руки глубоко в карманах и направляюсь в сторону парка.       До факультатива ещё есть время. Можно прогуляться.

***

       — Ты уверена, что мне не стоит приезжать? — в голосе Инги искренняя обеспокоенность, вопреки ожиданиям вызывающая вовсе не раздражение, а слабую, благодарную улыбку. Хотя своим приездом подруга долбит меня уже битые двадцать минут нашего разговора.       Стянув с ног носки, зашвыриваю их под кровать и плашмя падаю на спружинивший матрас, предусмотрительно вцепившись в телефон крепче.        — Да нормально всё, — рассматриваю потолок сквозь широко расставленные пальцы и снова улыбаюсь на раздавшийся на том конце скептичный фырк.        — Да ты сама на себя в последнее время не похожа, заливай мне давай, ага. Знаю я твое «нормально», опять на снотворных, да? Ходишь, как овощ, — хмыкаю.       «Как овощ» — мое состояние вот уже несколько лет, но самое забавное в том, что Инга не устаёт мне об этом напоминать.        — Не начинай. Лучше спроси, как прошел факультатив.        — Да сдался мне твой факультатив, лучше скажи, как прошел сеанс. Ты ещё не послала эту свою Элеонору? По-моему, она просто дерёт с вас деньги. Ну, или запала на Олежи-ика-а-а, — под конец подруга вульгарно тянет гласные, чем вызывает очередную кривую ухмылку. Но поддержать несомненно интересную тему я не успеваю. Инга — настоящий автомат по выстреливанию слов. Не успеваю я сформулировать покрасочнее совет идти куда-нибудь подальше с подобными предположениями, а она уже меняет тему, логично, как она полагает, выходящую из предыдущей. — Кста, он не сказал, когда вернется?       Морщусь.       Проклюнувшееся хорошее настроение падает практически до нулевой отметки.        — Звонил днём, сказал, что задержится еще на несколько суток, — растираю переносицу. Думать о том, что сейчас проживаю последние деньки своей относительной свободы, совсем не хочется. Но мысли лезут и лезут, поганя настроение окончательно.        — Так мофжет кво мне переберёфся? — судя по звукам, Инга что-то активно жуёт, попутно чавкая меж гласных. Да так аппетитно, что в животе затягивается голодный, требующий чего съестного узел.       Сильнее желания покушать становится лишь желание согласиться на предложение. Но я неохотно глушу радостный порыв завизжать и, с длинным выдохом поднявшись, иду на кухню.        — Ты же знаешь, что будет, — квартира тёмная, непривычно пустая и тихая. А ещё огромная и невообразимо чужая. Как минимум три комнаты на данный момент наглухо закрыты: зал, спальня и кабинет Олега. Частичку жилого тепла хранят лишь кухня и моя комната. И в этих одичавших без отчима стенах как никогда одиноко и холодно.       Олег часто уезжал в командировки, но всегда ненадолго. Максимум — три-четыре дня. И всё это время я с такой жадностью вбирала в себя иллюзорное ощущение свободы, что не успевала прочувствовать гнёт тишины и пустоты, поселявшихся в квартире после его отъездов.       Но в этот раз отчим задержался. Всего на несколько суток, растягивая привычные «три-четыре дня» на срок, переваливший уже за неделю. И с каждым днем становилось все невыносимей и невыносимей.       Никогда бы не подумала о том, что мне будет его не хватать.       Его — отчима. Человека, почти сумевшего запереть меня в четырех стенах. Человека, смотрящего на меня с немым укором и нескрываемым обвинением в том, в чём я не виновата. Человека, который изо дня в день с завидным энтузиазмом пытается убедить меня в том, что я нездорова.       Но немая пустота и безмолвие квартиры давили. Готовы были расплющить в лепёшку и растереть в серый, невзрачный прах. И я согласна была на любое общество, даже такое токсичное, как Олег, лишь бы ослабить эту давку, избавиться от стойкого ощущения затягивающейся на шее петли.       Но ночами было страшнее всего.       Инсомния — именно это с деловитым пониманием произнесла Элеонора, когда Олег привел меня к ней впервые.       И, кажется, я начинаю понимать, почему все её потуги сделать хоть что-то, заканчиваются провалом. Она изначально поняла всё неверно. У меня нет бессонницы. Я хочу спать. И я засыпаю.       Проблема в том, что со мной происходит, когда я сплю.       Спокойный, здоровый сон стал недостижимой мечтой. В какой-то из дней. Когда-то давно. Снотворное стало верным спутником, позволяющим забыться на несколько часов. Просто выключиться из реальности, не видя ничего и никого.       Будто и нет тебя.       Но в последнее время и они сбоят. Смена препаратов не помогает: всё одно и то же — улучшение на пару-тройку недель, а потом с новой силой по новому кругу.       Ночью грани реальности истираются. Нарушенный, беспокойный сон становится ловчей сетью, парализует тело, но коварно проясняет сознание, заставляя путаться в догадках, а реальность ли это? Или все же снится?        — Его же нет, откуда он узнает? — голос Инги возвращает в просторную кухню. И стоя у раковины с крепко стиснутым ножом, тяжело сглатываю.       Скругленный кончик с остро заточенной гранью мелко подрагивает у запястья.       Так это правда, что ты в припадках бьёшься? — заливистый смех соседки по лестничной площадке. — Прикиньте, она реально ссытся из-за каких-то кошмаров, — смех тут же с готовностью подхватывают другие. Окружили неровным полукругом парту, за которой не посчастливилось заснуть на перемене. Расслабилась. Не хорошо.       Тонкие, сине-зеленые венки отчетливо видны сквозь словно бы прозрачную, бледную кожу.        — Я не пойду, нет, не хочу… — упираюсь, что есть мочи. Даже, наверное, готова разреветься словно маленькая, но Олег непреклонен. Тянет за собой и насильно вталкивает в бело-зелёный коридор, едва ли не сверкающий от стерильности. В нос бьёт отвратительный запах медикаментов, новых бахил и какой-то ароматической дури, подвешенной над ресепшеном с дружелюбно улыбающимися медсестрами.        — Нет, ты пойдешь, — припечатывает в воздух, а когда я пытаюсь протиснуться к выходу, чувствуя прилив тошноты, грубо перехватывает и насильно тащит в кабинет. Сидящие за ресепшеном медсестры тактично отводят взгляды. — Больная на всю голову, скажи спасибо, что в дурку не упёк, — распахивает дверь, заталкивает внутрь.       Просторный кабинет с имитацией звёздного неба на натяжном потолке, лампами с пузырьками, кушеткой, стерео-системой явно не дешёвой модели и раздражающе улыбчивой женщиной, сидящей за аккуратным, светлым столом.        — Не было ли у девочки сильного стресса? Может быть, насилие? Потеря близкого человека?  — именно это спросит она у моего отчима спустя пять минут тщетных попыток достучаться до меня. И он, конечно же, всё расскажет. Расскажет в красках, подробностях и заметно приукрашивая.        — Узнает, — выдыхаю, аккуратно и медленно возвращаю нож в подставку. Прислушиваюсь к тихому шороху скольжения стали о дерево ячейки.       Слабость.       Это всего лишь кошмары, То.        — Он всегда обо всем узнаёт, — печально, но факт. Чёртов вездесущий жандармерий. Попытки избавиться от его ежовых рукавиц никогда не заканчивались успехом.       Никогда.        — Хотя бы на денёчек, — канючит Инга, и я прикрываю глаза. — Переночуешь у меня. Может, хоть выспишься наконец-то.       Искривляю губы в сардонической, горькой улыбке.        — Может, — отзываюсь эхом и, подчалив к холодильнику, забуриваюсь носом на нижнюю полку, шишась в продуктах. — А если он сегодня приедет?        — Ты же сказала, что он задержится.       За банками с консервированным горошком и кукурузой отыскивается контейнер. Придирчиво изучаю крышку, не решаясь открыть.       Как долго он там стоял?        — А может и не задержится. Ты же его знаешь, Инга. Он говорит одно, а делает по-другому. Под него нереально подстроиться, — всё-таки решаюсь и чуть приоткрываю с уголка. Осторожно, не без опаски принюхиваясь, готовясь прямо отсюда, от холодильника, отсалютовать его в урну под раковину. Но опасения оказываются излишни.       Пахнет майонезом, курочкой и макарошками.       То, что нужно.       Прижав телефон ухом к плечу, срываю крышку и ставлю контейнер в микроволновку. Выставляю таймер и, зевая, шлёпаюсь на стул. Растекаюсь по столешнице вымотанной, обессиленной лужицей.       Нагрузка в школе и расстройство сна дают о себе знать нудной болью в спине, расходящейся вдоль позвоночника и расправляющей свои крылья под лопатками. Инга, смирившись с тем, что придётся ночевать одной, переключается на другую тему.       Тему их с Марком отношений.       И, продолжая позёвывать, я в очередной раз выслушиваю поток её жалоб на невыносимого, по её мнению, парня.       О том, что по сути ей грех жаловаться, мудро молчу. Только устало прикрываю глаза и периодически поддакиваю, подтверждая, что да, Марк то ещё невнимательное животное, раз забыл забрать её сегодня из студии, где она наращивала новёхонькие ноготочки. Старалась к их маячившей на горизонте годовщине, про которую Марк, конечно же, даже не думал вспоминать.       Где-то на периферии гудит микроволновка, подсвеченная изнутри неожиданно густым, кажущимся из-за темного стекла оранжевым светом. Контейнер послушно крутится, задевая углом заднюю стенку.       Шурх. Шурх.       Низкое гудение убаюкивает.       Шурх. Шурх.       Размеренное вращение контейнера гипнотизирует.       Шурх. Шурх.       Звук нарастает.       Громче. Звонче.       Шурх. Шурх.       Словно шаткие, слабые шаги не поднимающихся ног.       Шурх. Шурх.       Босые ступни шаркают по тёплому паркету. Пальцы прилипают. И при незначительном поднятии ноги издают отвратительно липкий, зычный звук, так сильно похожий на кровавый чавк.       Шурх. Шурх.       На затылке чудится горячее дыхание.       Касается шеи иррационально-ласково. Ерошит волосы на затылке.       Сознание раздирает на куски.       Встать. Отскочить. Схватиться за нож.       Но тело наливается тяжестью. Рвётся подняться, избежать прикосновения холодных рук. Но не двигается.       Сознание топит паника. Сердцебиение оглушает, душит.       Отчаяние. Острое, как лезвие бритвы.       Страх. Гнилостный, как дыхание смерти.       Прикосновение. Мягкое. Нежное.       Но эта нежность отвратительна. Ненормальна. Струпьями по коже. Ядом по венам.       Будоражит. Заставляет дышать глубже. А жилку на шее биться чаще, отчётливо ощущая остроту обнажившихся клыков.       Тихий, невнятный шепот забивается в уши.       И неожиданно резонирует с громким сигналом микроволновки.       Вздрогнув всем телом, едва ли не подскочив, вскидываюсь. И тяжело дыша, не моргая пялюсь в едва различимый за тонированной крышкой контейнер.       Шурх. Шурх.       Останавливается.        — То? То?! То, ты в порядке?!..— всё ещё тяжело дыша после кошмара, с трудом сглатываю вязкую слюну, чувствуя колкую, сродни болезненной сухость во рту. Нашариваю взглядом почему-то валяющийся на полу телефон.       Видимо, выронила, когда заснула.       Чёрт.        — Да, я в порядке, — подхватываю смартфон. И слышу, как дрожит голос.        — Точно? — Инга на том конце настороженно затихает. — Ты куда-то пропала. Я минут пять пыталась до тебя докричаться, а ты не отзывалась. Уже хотела к тебе ехать.        — Нет, не нужно. Все нормально. Просто… связь. Связь плохая, — сбивчиво тараторю. Прикрываю глаза и, глубоко вдохнув, медленно выдыхаю, пытаясь успокоиться.       Всё в порядке, То.       Это всего лишь кошмар.       Всего-лишь-кошмар.       Рефлекторно касаюсь шеи ладонью. Растираю кожу, чуть прихватывая задеревеневшие от напряжения мышцы, и чувствую, как по рукам выстреливают мурашки.       Просто кошмар.        — Я, наверное, лягу, Инг. Завтра созвонимся, — прерывисто выдохнув, откидываюсь на спинку стула и, запрокинув голову, закрываю глаза.        — Ну ладно. Точно всё в порядке? Я испугалась, — в голосе подруги неподдельное беспокойство. И это немного отрезвляет. Вызывает слабую, благодарную улыбку.        — Да, всё нормально.        — Ну… Тогда до завтра?        — Да, давай, — сбрасываю первой. Отшвыриваю телефон на столешницу и, вскинув ногу на стул, обнимаю её. Упираюсь подбородком в коленку. Смотрю на микроволновку.       И понимаю, что есть совсем не хочется.       Меня всё ещё потряхивает. Нутром ощущается неприятная, вязкая тяжесть — отголоски приснившегося кошмара.       Да и приснившегося ли?       Чувства и ощущения, как обычно, слишком реальны. Будто в квартире и правда кто-то был. Стоял за моей спиной. Касался моей шеи. И…       И что?       Хмурюсь, пытаясь вспомнить, что именно меня так напугало.       Будоражащая близость незнакомца?       Ощущение опасности, щекотавшее нервы?       Уверенность в собственном бессилии?       Или фантомный зуд от укуса, всё ещё покалывающий шею?       Растирающая мышцы ладонь застывает. Пальцы нащупывают лихорадочно бьющуюся под кожей жилку. Высчитывают удары сердца.       Раз. Два. Три.       Быстро. Неспокойно. Сбито.       Раны нет. Крови тоже нет.       Но убедить себя в том, что это лишь кошмар, и мне всё приснилось, отчего-то невыносимо тяжело. Я будто всё ещё там. В его тёмных, липких путах. Чувствую спиной чужую, враждебную близость. Слышу неразборчивый, будто бы успокаивающий, гипнотизирующий шёпот. И вопреки воли, несмотря на пульсирующий в груди страх, поддаюсь наваждению. Выгибаюсь навстречу, безропотно подставляя шею. Прикрываю глаза.       И, напрягшись в ожидании боли, вздрагиваю, заторможено осознавая, что сижу на кухне, продолжаю держаться за собственную шею и в самом деле выгибаюсь, будто бы выпрашивая приснившийся совсем недавно укус.        — Твою мать, — встряхиваюсь и порывисто поднимаюсь, силясь сбросить с себя остатки дурного сна, отголоски которого коварно просочились в реальность.       С каждым разом всё хуже и хуже.       И правда, словно наваждение какое-то.       Боясь, что снова что-нибудь выкину, подскакиваю к гарнитуру. И торопливо шишусь в одном из выдвижных ящиков, до отказа набитом таблетками. Нахожу нужные, вытряхиваю две штуки и следом же зарываюсь глубже в поисках снотворного.       Когда же всё это закончится?       Глотаю все три штуки разом. Жадно запиваю водой, проливая немного на футболку. Ёжусь от холода и, подхватив телефон, возвращаюсь в комнату, так и не поев.       Аппетита нет.       Только усталость. Неприятная тяжесть на сердце.       И покалывающий зуд на шее.

***

       — Её состояние ухудшается, и не смей мне врать, что ты этого не видишь, — женщина ловко вытаскивает тонкую сигарету одной рукой. Зажимает её губами, оставляя на белоснежном фильтре темно-бордовые отпечатки. И щёлкает зажигалкой. — Лешек, это не шутки.       Но ответом — лишь молчание.       Элеонора не видит мужчину, но знает, что он, так же, как и она, тянется за сигаретами.       Крепкими до невыносимой горечи на языке.        — Не называй меня так, — наконец слышит она глухой, чуть хрипловатый мужской голос. И Элеонора невольно закатывает глаза.        — Хорошо, Олег, — легко соглашается, демонстративно акцентируя внимание на имени, — что ты будешь делать?        — Ничего.       Ну, конечно, — женщина длинно выдыхает и наблюдает за тем, как дым охотно поднимается к звёздному потолку.       Вообще-то, у неё в кабинете не курят. Но сегодня, конкретно сейчас, ей плевать на собственные же правила.       По сути, ей даже нет дела до происходящего. Скинуть вызов и жить дальше. Как и жила до того дня, когда к ней в кабинет вломился тот, кого несколько лет назад хоронили с почестями и притянутой за уши скорбью.       Но Элеонора вызов не сбрасывает.       Только касается кончиком языка уголка пухлых, четко обрисованных тёмной помадой губ и глубоко затягивается, после чего тушит нескуренную и до половины сигарету о внутреннюю поверхность столешницы.        — Они ищут тебя, — напоминает в сотый раз. Что она себя помнит, она всегда напоминала ему очевидные вещи. Заостряла внимание на том, что денно и нощно лежит на поверхности, но им почему-то никогда не замечается. — И они найдут, Олег. А потом они найдут её и что ты будешь делать?        — Не найдут.       Элеонора едва ли не рычит в телефон. Крепко сжимает кулаки и жалеет о том, что уже затушила сигарету. А ещё о том, что её собеседник вне зоны досягаемости для неё.       Ох, с каким бы удовлетворением и наслаждением она впечатала бы эту сигарету в лоб этого упрямого осла.        — Ты идиот, Олег, — но вместо того, чтобы хотя бы покрыть его отборным матом, Элеонора лишь выдыхает и устало озвучивает диагноз.       А Олег не видит смысла спорить.        — Арск чистый. Им нечего здесь делать.        — Арск входит в зону заражения, дурья твоя башка, — женщина огрызается чисто по привычке. Совсем как раньше. Когда их связывало нечто куда более тесное и близкое, чем какие-то сеансы чужого, по сути-то, для них обоих ребенка. — И нет никакой гарантии, что он чистый. Минимальная активность — это тебе не абсолютное отсутствие ночных. Ты прекрасно знаешь, что они есть везде. Их либо мало, либо они умело прячутся.        Ухо женщины щекочет усталый выдох.        — Ну и что ты предлагаешь? Арск — одно из немногих мест, гарантирующих ей безопасность. Любой другой город не подойдет.        — Ты знаешь, что я предложу, — Элеонора задумчиво закусывает губы и падает в мягко спружинившее кресло. — Я знаю, ты обещал Рине уберечь её. Но у тебя нет выбора. Ты не сможешь вечно держать девчонку в клетке. Она — живой человек. Личность, в конце концов. И рано или поздно, но она узнает. Встреча с ночными неизбежна. И то, что ты так отчаянно пытаешься её изолировать от них, не решит ровным счётом ничего. Это только навредит ей. Она должна быть готова, Олег.        — Я не отдам её им, — голос всё такой же уставший. Но сквозь усталость чувствуются знакомые Элеоноре сталь и уверенность.        — Я и не говорю, чтобы ты отдавал её, — уточняет женщина, прикрывая глаза. — Просто прекрати её сдерживать. Расскажи ей. Она всё равно узнает. Её состояние ухудшается. Она боится того, что с ней происходит. Не дай ей закрыться в себе и завязнуть в страхах.        — Было бы всё так просто, Нор, — мужчина отзывается тихо. Горько. Элеонора чувствует тяжесть его шрамов, скорбь его израненной души. И невольно пропускает эту токсичную мешанину сквозь себя, даже зная, что он скажет дальше.        — Но я обещал Рине не втравливать её в это дерьмо. Она хотела, чтобы она жила обычным человеком среди обычных людей, даже не подозревая о каких-то там ночных тварях.       И Элеонора скупо, криво усмехается.       Болезненно, сардонически.       Рина.       Женщины делают мужчин уязвимыми. Они ослепляют и не позволяют трезво оценивать происходящее. Осознать, сколько проблем доставляют. И как проще и легче жилось бы без них.        — Интересно, и как же она себе это представляла, если девчонка — радар, настроенный на их волну? — и как бы не старалась, но ядовитая ехидца всё равно выскальзывает в голос.       И Олег её чувствует.        — Именно поэтому я и выбрал Арск, — холодно обрубает. — В нём их нет, — на что женщина вновь закатывает глаза.        — Ты ошибаешься, Олег. Ночные есть везде. И она их чувствует. Она чувствует и переживает на собственной шкуре каждое нападение, произошедшее в этом городишке. И рано или поздно это сведет её с ума. Если хочешь исполнить последнюю волю Рины, не гаси её. Дай ей шанс самой разобраться: проклята она или же одарена.        — Если дать ей этот шанс, Братство узнает про неё. Рина не хотела этого.        — Рина хотела, Рина не хотела. А о самой девчонке ты не думал? — Элеонора не выдерживает. Но вместо того, чтобы повысить голос, снижает его до глухого, сцеженного сквозь зубы шипения. — Она спать не может, Лешек! Ты своей опекой и пресловутым «Рина так хотела» на таблетки её посадил!        — Это ради её же…        — Ради чего?! Безопасности? Блага? О какой безопасности и благах может идти речь, если она в раковину закупоривается? Они всё равно про неё узнают. Рано или поздно. Возможно, они уже про вас знают. Смысл скрывать от неё? Ей не пять лет, Лешек. Что ты будешь делать, когда она станет совершеннолетней? В монастырь сдашь?! — Элеонора тяжело переводит дух.       Давно она не позволяла себе поддаваться эмоциям.        — Если потребуется, — но ответом на них знакомое хладнокровие и будто бы даже равнодушие.       Но женщина знает — притворство.       Ему не всё равно. Ему не безразлично.       Будь так, и он давно бы бросил девчонку.       Она даже не его дочь. Она ему никто.       Лишь живое напоминание его же слабости.        — Если потребуется, — Элеонора мастерски копирует его ледяной тон, кривя лицо в глумливой гримасе. Но мгновенно возвращает себе серьёзность и собранность. Есть ещё кое-что, что она должна уточнить. — Они уже приходили к ней, не так ли? К Рине. У неё ведь была ещё одна дочь, да? Старшая. И члены Братства приходили к ней.       Мужчина молчит.       Снова.       Единственное, что слышит женщина — его тяжёлое дыхание, едва пробивающееся сквозь незначительные помехи.        — Она была пустой, они убедились в этом и ушли, — Олег говорит неохотно. Будто бы выдавливает из себя слова. И Элеонора подбирается.       Раз он не желает развивать эту тему, значит в ней что-то есть.        — И где она сейчас? Твоя падчерица вообще в курсе, что у неё есть старшая сестра?        — Нет, не в курсе, — еще не охотней. Еще мрачнее.        — Почему?        — Потому что она умерла хрен знает сколько лет назад, понятно? — Олег едва ли не рявкает в телефон так, что у женщины звенит в ухе. — От онкологии. У неё была опухоль в голове, неоперабельная. Её признали инкурабельной, и очередной рецидив стал для неё последним. Рина винила себя в том, что не смогла её спасти, и просила, чтобы я не говорил девчонке о ней. Довольна? И если ты протянешь язык, Нора, ты его лишишься.        — Не рычи. Делать мне больше нечего, как в вашем семейном белье шишиться, — Элеонора отступает. Зажимает телефон между ухом и плечом и достает из верхнего ящика альбом для рисования. — Я сказала тебе всё, что хотела. Её приступы учащаются. Она неохотно идет на контакт, но из того, что мне удалось из неё выцедить, могу сделать вывод, что она уже с трудом различает, где сон, а где реальность, — листает страницы, начиная с конца. И найдя нужную, выпрямляется, перехватывает телефон в руку. — Её видения обретают форму, Олег. Сделай уже что-нибудь, иначе ты чертовски облажаешься перед своей Риной, — и отключается.       Аккуратно кладет серебристый айфон на светлую поверхность стола. И подхватывает в руки раскрытый альбом, на листе которого кривой, неумелый рисунок.        — Умерла значит, да? — женщина цокает языком, внимательно изучая неровные, разноцветные линии портрета.       С листка сыпется невесомая карандашная пыль. Оседает на светлых брюках разноцветной пыльцой, но игнорируется.        — Это ты? — женщина изучает рисунок, чем-то похожий на каракули маленького ребенка. После чего вскидывает внимательный взгляд на клиентку.        — Да, — та пожимает плечами. Знакомо равнодушно, демонстрируя показушное безразличие к происходящему.        — Но у тебя глаза зеленые, Тоня, — подмечает психолог, и девочка привычно отфыркивается на ненавистную форму своего же имени.        — Я снюсь себе такой.        — С красными глазами?        — А что в этом такого? — Тоня щерится.       Элеонора уже привыкла к её ответным выпадам, понимая, что это не более, чем защитная реакция. И она знает, что, скорее всего, она не пойдет навстречу и в этот раз. Но чувствует острое желание докопаться. И дело даже не в том, что это её работа.        — А что тебе еще снится? Расскажешь? — мягко улыбается, откладывая альбом в сторону. Девочка волчонком наблюдает за ней исподлобья. И Элеонора даже понимает причину её неприязни: условия их знакомства нельзя назвать приятными. Её приволокли буквально силой. И ребёнок рефлекторно видит в ней такого же врага, как в своём отчиме, которого, конечно же, считает тем ещё деспотом.        — Мне много чего снится, — наконец отвечает Тоня, откидываясь на спинку стула. И женщина думает о том, что сегодняшний сеанс чертовски успешный на фоне всех остальных.       Она пошла на контакт. Неохотно. Демонстративно. Не стараясь скрыть своего нежелания находиться в стенах этого кабинета, ставших ей ненавистными за все эти дни работы.       Она даже согласилась пройти легкую методику.       Нарисовать первое, что придёт в голову.       Элеонора ожидала всего, что угодно.       От непонятных, лишенных смысла спиралей и цветочков, до банального пейзажа за окном. Но девочка нарисовала человека.       Густые, вьющиеся волосы: ярко-рыжие, торчащие в стороны, совсем как на рисунках детсадовцев. Веснушки, щедро сбрызнувшие остренькое лицо. Пухлые губы, чуть дрогнувшие в легкой улыбке. И крупные глаза насыщенно-алого цвета.       В силу своей профессии и нависшего над плечами гнета наработанного опыта Элеонора уже отучилась смущаться.       Но эти глаза её смутили.       Смутили больше, чем открытая поза нарисованного человека, в то время как сама Тоня всегда зажималась и упрямо держала дистанцию.        — Как часто эта девочка снится тебе? Что происходит?       Тося молчит.       Неспокойно ёрзает на стуле, закусывая губы и демонстрируя явное нежелание отвечать на озвученные вопросы. Но Элеонора даже не успевает убедить себя в том, что всё без толку, когда она неожиданно ведёт плечами:        — Ей больно.       И женщина подбирается.        — Больно? — вскидывает окрашенную бровь. — Где именно? Что у неё болит?        — Голова. Будто раскалённые камни в черепе.        — Почему ты ассоциируешь её с собой? Ты сказала, что это — ты. Но сейчас говоришь о ней в третьем лице. Ты переносишь её боль на себя? Или она воплощение твоей боли?        — Ох, боже, она мне просто снится, понятно? — Тоня вспыхивает. Огрызается. Жалеет, что согласилась на разговор: Элеонора чувствует это. — Ни с кем я её не ассоциирую. И уж тем более не переношу никуда ничью боль. Я — здорова!        — Я и не утверждаю, что ты больна, Тоня. Если бы я так думала, я бы уже давно перенаправила тебя к другому специалисту. Психологи, знаешь ли, с больными людьми не работают. Я просто пытаюсь помочь тебе.        — Чем? Обсуждением моих кошмаров? — в голосе девочки неприкрытая издевка. Колкая и токсичная. Отравляющая её саму. И встреченная женщиной привычной, профессионально-мягкой улыбкой.        — У них должна быть причина. Как ты думаешь, почему эта девочка снится тебе? И почему её глаза красные?        — Потому что она плачет кровью, понятно? — Тоня не выдерживает. Взрыкивает, вскакивая на ноги и порывисто подхватывая валяющийся на полу рюкзак. — Вы это хотели услышать?! Она рыдает навзрыд, захлебываясь кровавыми слезами и едва ли не вырывая волосы на своей голове от боли! Она всегда мне снится окровавленной. Всегда. И у неё мое лицо! — Тоня тяжело выдыхает, а после гибко подаётся вперёд и кривит лицо в презрительной гримасе: — Можете передать Олегу Алексеевичу мои поздравления. Я и правда больная.        — Ты не больная, То, — Элеонора захлопывает альбом и, забросив его обратно в ящик, вновь откидывается на спинку кресла. Запрокидывает голову, упираясь затылком на подголовник и складывает руки задумчивой лодочкой. — Тебе просто не повезло родиться той, кем ты родилась.

***

      Не выспалась.       Снова.       Кошмары из раза в раз вырывали в душную комнату. Заставляли вскакивать в кровати с липкой от пота спиной.       Вяло ковыряясь ложкой в тарелке с хлопьями, включаю телевизор, чтобы отвлечься и взбодриться хоть как-то. Но репортаж об очередном нападении где-то там, на окраине города, вызывает лишь гримасу отвращения.        — Можно подумать, с утра больше показывать нечего, — мрачно бурчу, без особого интереса наблюдая за тем, как оператор крупным планом берет лежащее на земле тело, уже запакованное в непроницаемый чёрный пакет.        — … напомню, это уже третье нападение за последние две недели, совершённое… — снова скривившись, показываю репортерше язык и безжалостно вдавливаю кнопку в пульт.       Весёлая музыка из титров какого-то детского мультика наждачкой проходится по ушам, вызывая очередную гримасу.       И подозревая, что дело вовсе не в каналах и в том, что по ним крутят, с обречённым выдохом выключаю телевизор. Туда-сюда вожу ложкой в глубокой тарелке, наблюдая за тем, как тонут и всплывают кукурузные кругляшики.       И выливаю завтрак в унитаз.       Чёрт с ним, в школе поем.       Если захочу.       Подхватываю рюкзак и вяло вываливаюсь на лестничную площадку с непонятным, отвратительно-назойливым ощущением внизу живота, так пугающе сильно похожим на дурное предчувствие.       А может, не ходить?       Ну её эту школу. Накидаюсь снотворным и высплюсь?       И тут же криво ухмыляюсь на собственные мысли.       Ага, высплюсь, как же.       Сонно потирая глаза, запираю квартиру как можно быстрее, чтобы не было соблазна поддаться искушению и прогулять. И дело даже не в том, что я всё равно не смогу поспать. А в том, что если Олег узнает о прогуле, он мне все мозги выест.       А он узнает.       Понятия не имею, как он это делает: узнаёт о каждом моём шаге.       Может, он мне в кожу «жучок» какой вживил, пока я валялась под снотворным?       Снова усмехаюсь.       То, ты такая сказочница.       Поправляя сползающие с плеч кожаные лямки, разворачиваюсь и приглушенно ойкаю, впечатываясь носом в чью-то грудь.        — М-м-мать… — осознание, что я в кого-то врезалась, приходит быстро.       Можно даже сказать, мгновенно.       И я спешно шагаю назад, к двери, практически сразу же упираясь рюкзаком в её железное полотно и невольно хмурясь.       И какого чёрта встал так близко?       Кто это вообще?       Мысленный вопрос вынуждает оторваться от потирания пострадавшего носа и вскинуть взгляд, бывший больше раздраженным, чем заинтересованным.        — Аэм… привет, — стоящий буквально в шаге от меня парень улыбается. Настолько дружелюбно, что аж бесит.       Встал тут, не пройти, не проехать, и улыбается ещё.        — Я-а… я сосед сверху, — парень же будто бы тушуется под моим тяжёлым взглядом. Улыбка становится смущенной. И словно силясь оправдаться, он спешно продолжает, тыча пальцем вверх. — Заселился сегодня ночью. И это… там у меня с краном фигня какая-то. Я, конечно, уже кого надо вызвал. И они, в принципе-то, уже всё давно починили. Но я решил на всякий уточнить, не затопило ли кого? — наконец-то он замолкает. Сбивчивая трескотня затихает, даруя шанс облегченно выдохнуть и слабо поморщиться от кольнувшей в висок боли.        — Не затопило, — мрачно успокаиваю и беру в сторону, чтобы обойти его рослую фигуру. Но она внезапно вновь оказывается в опасной близости от моего носа.       Застываю.       Какого хрена?!       И макушкой чувствую широкую улыбку нового соседа, не всравшуюся мне ни в одну щель.        — А как тебя зовут? — медленно вскидываю взгляд. Приходится задирать голову. Высокий зараза.       Улыбка парня подозрительно-оперативно теряет всё своё смущение, навевая справедливые подозрения о его фальшивости. Светло-голубые глаза насмешливо прищуриваются в бесспорной неотразимости внезапно приобретённого соседа-альфа-самца.       Высокий, стоит такой, весь из себя, в одной лишь футболке-поло и спортивках. И это в такую-то холодину! Широкоплечий. А футболку наверняка подбирал специально, чтобы узкий торс подчеркнуть и едва-едва обрисовать кубики.       Стоит, смотрит на меня сверху-вниз. Улыбается: широко, обворожительно. В глаза мне смотрит. Будто гипнотизирует.       И я бы, наверное, и впрямь позволила себя загипнотизировать, если бы не хронический невысыпоз и вновь кольнувшая в висок боль.       Устало выдыхаю.       Ну, понятно всё.        — Окстись, красавчик, я — несовершеннолетняя. А ещё у меня отчим тиран, и я в школу опаздываю, — и панибратски хлопнув оторопевшего от подобного парня по плечу, таки огибаю его по дуге и быстренько бегу вниз по лестнице.       Но оказавшись на площадке ниже, не удерживаюсь и вскидываю голову.       Сосед сверху, тоже мне.