Of spanners and spells

      У Тони случаются периоды радиомолчания.       Он отвечает коротко и сухо, не звонит и не пишет первым, натянуто улыбается и уматывает с кухни меньше чем за четыре секунды, если Стивен застает его там утром, иногда даже забыв про кофе. Когда Стивен начинает оставаться на несколько ночей подряд, то узнает, что из мастерской он в такие дни не возвращается как минимум до следующего вечера.       Стивен думает: ладно, думает: да пожалуйста, думает: если тебе надо побыть одному — вперед, я тоже иногда устаю от людей, от тебя в том числе, я взрослый человек, я умею уважать чужое личное пространство.       Стивен не может объяснить, почему это все еще так адски… обидно.       Зато может не мучить себя и не биться в дверь, которую закрыли и законопатили, пусть и временно: он открывает портал домой при первых признаках радиомолчания и не выходит на связь до тех пор, пока Тони не возникнет на радаре сам. Ждать часто приходится неделю или две, и Стивену кажется, что без него на горизонте периоды стали длиннее, но не может же он требовать от Тони — чего? Хотеть его видеть? Даже звучит глупо.       Тони всегда успевает объявиться прежде, чем Стивен окончательно изведется от желания все-таки позвонить первым, хотя бы чтобы выяснить, встречаются ли они все еще.       Новый период случается тогда, когда Стивен уже почти забывает, каково это — оказаться отделенным от Тони стеной трескучей статики. Его нельзя в этом винить; в конце концов, у них все было так хорошо эти несколько месяцев, Стивен просыпался в Башне, чтобы найти Тони сопящим ему в плечо и крепко обнимающим его руку или разбуженным возней — и тогда Тони, заспанный и немыслимо счастливый для пяти утра, смотрел на него так, что сердце обрывалось и Стивен валился обратно в кровать, натягивая одеяло им на головы, чтобы целовать его, мягкого и теплого после сна, несколько долгих минут, самых сладких на свете.       Так что в этот раз радиомолчание застает его врасплох. Он возвращается в Башню совершенно разбитый после четырехдневной погони за очередной потусторонней тварью и валится спать, не раздеваясь и не имея сил разыскивать Тони, даже если всё, чего ему хотелось последние двое суток, — это повалить его на диван и долго лежать головой у него на коленях, чувствуя его горячую руку у себя на плече. Он устал, замерз, наглотался магической пыльцы с не лучшими побочными эффектами, и ему нужно отлежаться хотя бы пару часов, чтобы суметь до Тони доползти.       Когда Стивен просыпается, то не успевает ничего сказать: Тони улыбается ему той самой, почти забытой синтетической улыбкой и, пробормотав что-то, отдаленно напоминающее «я вниз», выметается из спальни. Стивен переворачивается на спину и накрывает глаза локтем. А все ведь было так…       Может, в этом и дело: Тони десятилетиями не делил ни с кем этаж, не то что комнату, и, возможно, несколько месяцев в одной кровати с другим человеком — это слишком для него. Возможно, за эти четыре дня он успел вспомнить, насколько приятно спать на кинг-сайз в гордом одиночестве. Возможно, ему просто нужно побыть одному — повариться в пустом пространстве, чтобы снова захотеть Стивена… рядом.       После четырех дней разлуки, вымотавших Стивена до основания, мысль, что придется снова спать одному на жесткой койке в санктуме (почему, почему волшебники не признают мягких кроватей, а тем более ортопедических матрасов, по-че-му?), а утром не обнаружить рядом Тони, теплого, взъерошенного, родного, в конце-то концов, кажется такой дикой, что он решает уточнить.       Вы, 01:14       «Я тогда в санктуме переночую?»       Энтони, 01:19       «хорошо»       Хорошо.       Злость и обида дают ему достаточный заряд бодрости чтобы соскрести себя с их кровати и открыть портал.       Стивен ворочается еще полчаса, но сон, как назло, не идет; в голове толкаются глупые, совершенно непозволительные мысли, тяжелые и душные, как воздух перед грозой, и это все, конечно, потому что Стивен избаловался, Стивен отвык, Стивен посмел забыть, что с ним не бывает так — чтобы…       Чтобы самые лучшие люди в мире могли выносить его подолгу.       Стивена всегда было слишком много.       На этом месте Стивен решает, что падать дальше уже некуда и если он рассчитывает выкарабкаться из ментальной ямы к утру, то надо срочно переключиться, и встает с постели. В санктуме достаточная библиотека, но ему нужно что-то увлекательнее жизнеописания Агамотто, чтобы занять голову до рассвета, а вся их коллекция Несбё осталась в Башне. Тони все равно скорее всего в мастерской на ближайшие сутки минимум, можно заскочить за книжкой. Он туда и обратно.       Тони стоит над кроватью, обняв себя за плечи и сморщив лоб, как будто решает сложную и не очень приятную задачу; вскидывает голову, то ли заметив блеск, то ли услышав тоненькое шипение, с которым открывается портал, и Стивен замирает, не решаясь пошевелиться. Тони смотрит на него, напряженно сжав губы, и молчит.       У Стивена кожа искрит от того, насколько враждебным кажется воздух.       — Я за Харри Холе, — на всякий случай говорит он. Он хочет объяснить, что не собирался вторгаться, что честно хотел дать Тони время и не навязываться — что вообще не думал, что Тони окажется в спальне, и не может. Тони отрывисто кивает, отворачиваясь, и Стивен успевает заметить, как искажается его лицо — так, что Тони хочется схватить за локоть и трясти до тех пор, пока он не расскажет, какой яд сварился в его голове на этот раз. Стивен почти окликает его, но Тони исчезает за дверью быстрее, чем он успевает открыть рот.       Закрыв «Нетопыря» в полшестого утра, Стивен впервые думает, что, возможно, периоды радиомолчания все это время означали совсем другое.       Его хватает на неделю; да, наверное, частично потому, что он отвык. Он отвык не говорить с Тони, не видеть Тони, не трогать Тони, он забыл, как это, — быть без Тони, и так и не смог даже обнять его, вернувшись из забега по пяти измерениям, и желание увидеться ввинчивается ему в основание черепа, как коловорот.       Его хватает на неделю, потому что уже через три дня Стивену начинает казаться, что лучше он окажется неправ и продлит радиомолчание еще на месяц, чем не попытается вовсе — потому что в животе холодной мертвой рыбой лежит предчувствие, что иначе он рискует потерять Тони совсем.       Потому что если он прав, то даже Тони не может столько биться лбом об лед. Если он прав, Тони за год, что они вместе, сделал больше первых шагов, чем Стивен за всю жизнь, и он готов на все, лишь бы Тони больше не пришлось.       Он открывает портал на кухню во вторник утром: Тони чутко спит, и пугать его, вламываясь в спальню в шесть утра, если он там, — не лучшая идея. Тем более, кухня — единственное место в доме, где он гарантированно окажется в течение дня. Кофеинозависимость — тоже зависимость, в конце концов.       Тони не подводит: Стивен ждет не больше получаса, когда в соседней комнате слышатся шаги — явно провел ночь в мастерской.       — Привет, — говорит Стивен, когда он замирает в дверях, глядя на него непонимающе. — Как дела?       Тони механически поднимает левый уголок рта, бросая взгляд на кофемашину у Стивена за плечом, но не делая попытки сдвинуться с места.       — Нормально, — говорит он. Сглатывает и разворачивается, кидая уже через плечо: — Несбё весь в спальне, я его никуда не переносил, можешь пойти забр…       — Тони, — перебивает Стивен, и Тони спотыкается и останавливается, напряженно подняв плечи. Он не оборачивается, но и не уходит, и Стивен поспешно встает из-за стола, чтобы подойти и заглянуть ему в лицо.       От того, как Тони с усилием выпрямляется и смотрит на него с вежливым интересом, рыба в животе вздрагивает и беспомощно бьет хвостом.       Эту часть он почему-то не продумал. Возможно, очень зря — но Тони не уходит, Тони не сбегает от него в мастерскую или в «Индастриз» со скоростью звука, и это дает Стивену надежду, что все-таки, все-таки…       Если он прав, то он совершеннейший, невыносимый идиот — но еще это значит, что он нужен Тони, и это стоит всего.       — Я скучаю, — находится Стивен наконец. Тони потерянно моргает несколько раз, хмурясь, как будто не понимает, как будто у него в голове не складываются эти два кусочка: Стивен и «скучаю».       Стивен беспомощно ему улыбается, надеясь, что угадал. Тони хочется погладить по щеке, но он сдерживается, потому что возможно все это — большой самообман, и он только что влез в личное пространство Тони с беспардонностью, на которую способны разве что Питер и Бартон, и ему нужно срочно выметаться. Тони, конечно, не скажет ему в лицо, что в глаза бы его не видел, но у него хватает способов это выразить так, чтобы Стивен… осознал.       У него наверняка найдется способ показать, что он не хочет видеть Стивена не просто на период радиомолчания, а больше никогда.       Рыба в животе беспомощно переворачивается брюхом кверху и замирает в ожидании приговора.       — Я тоже, — сглатывает Тони, опуская плечи и отводя глаза в темных ресницах, как будто это что-то постыдное, как будто он хотел бы это от Стивена скрыть, но ему не оставили выбора.       Стивен протягивает к нему руки — не касаясь, только предлагая. Когда Тони недоверчиво вскидывает на него глаза, Стивену хочется скрутить время в бараний рог и надавать себе-из-прошлого пощечин.       Радиомолчание никогда не значило, что Тони не хочет его видеть.       — Пожалуйста, иди сюда, — просит Стивен, и Тони послушно делает к нему полшага — их хватает в качестве разрешения, и Стивен сгребает его в объятия, как хотелось еще неделю назад, как хотелось, когда он шатался непонятно где третью ночь подряд и думал о том, что скоро вернется домой и можно будет растянуться рядом с Тони, прижаться лбом к его теплому боку и слушать его смех.       Сейчас Тони у него в руках, и это в тысячу раз лучше любой фантазии, даже если он все еще не обнимает его толком в ответ и спина у него каменная от напряжения. Стивен трется лицом о его ухо и волосы, осторожно целует в висок; под тонкой кожей щекотно колотится венка.       — Я не понимаю, — признается Тони, все-таки укладывая руки ему на спину — совершенно машинально, самым правильным на свете движением, потому что он делал так тысячу раз, и Стивен рассчитывает еще эдак на миллион, а лучше два.       Стивен осторожно, чтобы не показалось, что он пытается разорвать объятия, скользит по Тони руками, чтобы взять его лицо в ладони, погладить щеки большими пальцами. Он не знает, как объяснить, потому что слова кажутся безумно глупыми — и потому что даже при том, что Тони обнимает его за пояс, Тони смотрит на него с недоверчивой, отчаянной надеждой, Тони говорит с ним впервые за всю историю радиомолчания, Стивен все равно боится, что ошибся. Что он скажет «я думал, ты хочешь побыть один», и окажется, что, вообще-то, так оно и есть.       — Чего? — говорит он вместо этого, и Тони поджимает губы, роняя руки; рыба в животе снова вздрагивает, и Стивен заставляет себя не отвлекаться на расходящийся по внутренностям холод.       — Я думал, тебе нужен перерыв, — говорит Тони, шумно вдохнув, и Стивен чувствует, что обмякает от облегчения. Рыба в животе бьет хвостом и, ожив, уплывает по своим делам.       — А я думал, тебе, — признается он, и Тони смотрит на него, как будто он неожиданно заговорил по-китайски: Тони вроде бы знает все слова, но совершенно не понимает, какого черта происходит.       — Ну да, потому что я, очевидно, пропал из твоей жизни без объявления войны и не разговариваю с тобой неделю, — наконец выдает он, сложив руки на груди. Стивен понимает, что улыбается — и что скорее всего это не лучшее решение, но совершенно не может перестать:       — Потому что ты сбегаешь от меня в мастерскую и разговариваешь со мной односложно и по принуждению, когда мне казалось, что ты будешь хотя бы рад меня видеть.       — Я не!.. — возмущается Тони, отступая, и смотрит на него беспомощно, отчаянно всплескивая руками: — Я… Я думал, ты устал, ты же не… я… — Он снова опускает глаза, сунув руки в карманы и сжав челюсть, и выдавливает в направлении пола: — Я думал, ты не хочешь меня видеть.       Стивен тяжело вздыхает и шагает к нему, чтобы снова обнять; Тони не сопротивляется и устало выдыхает, когда Стивен прижимается лбом ко лбу, прикрывая глаза.       — Я действительно очень устал тогда, — тихо говорит он и сжимает Тони крепче, чувствуя, как напрягается его спина, и боясь, что он вырвется, недослушав, — настолько, что мне надо было поспать хоть пару часов, потому что до тебя я бы просто не дошел. А потом я просыпаюсь и вижу, что человек, которого я больше всего на свете хочу обнять, даже в одной комнате со мной оставаться не хочет.       — Я не… — протестует Тони, и Стивен бережно целует его в скулу:       — Я понимаю, — говорит он, — но до меня совсем недавно дошло, что, возможно, когда ты прячешься от меня в мастерской, с горем пополам отвечаешь на звонки и перестаешь мне улыбаться, это не сигнал, что мне нужно убраться из твоего личного пространства, а совсем наоборот.       Тони стоит, каменный от напряжения, еще несколько секунд, а потом обмякает со стоном, зарываясь лицом Стивену в шею и бормоча ругательства. Он шумно дышит ему в ключицу целую минуту, сжимая обеими руками так, что у Стивена ноги подкашиваются — он знал, что скучает, но не знал, что настолько, — и наконец говорит:       — Я конкретно облажался, да?       — Я тоже хорош, — фыркает Стивен, зарываясь носом в его волосы, — но давай в следующий раз, когда тебе покажется, что я перестал тебя любить, ты все-таки спросишь меня, так ли это, прежде чем убегать?       — Ты не понимаешь, на что подписываешься, — мрачно смеется Тони ему в шею, и Стивен хмурится:       — Настолько часто? — Тони кивает, щекоча его ухо встопорщенными волосами, и бурчит:       — Так что лучше не надо. Разве что в экстренных случаях.       — Не знаю, как тебе, — возражает Стивен, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо, — но мне кажется, что если ты постоянно думаешь, что я тебя не люблю, то я что-то делаю не так.       Тони печально улыбается и гладит Стивена по щеке — тот, не удержавшись, прижимается к его ладони, прикрыв глаза и на мгновение теряя способность воспринимать окружающий мир. Тони достаточно прикоснуться к нему вот так, совсем просто, чтобы Стивен растворился, и он еще умудряется в чем-то сомневаться после этого?..       — Ты все делаешь так, просто очень тяжело наполнить дуршлаг, — улыбается Тони, и Стивен ловит его за запястье, чтобы не вздумал отнять руку.       — Надо просто добавлять быстрее, чем из него выливается, — возражает он. — Как часто мне нужно напоминать тебе, что ты — чудо, которое случилось со мной совершенно незаслуженно? — Тони смеется, и Стивен улыбается в ответ, предлагает: — Каждую минуту? Четыре раза в минуту? Раз в четыре секунды? Серьезно, сколько, ты же все что угодно на ходу рассчитываешь.       — Ты с ума сойдешь, — смеется Тони, и Стивен складывает руки на груди, с вызовом вздергивая бровь:       — Я поставлю себе напоминалку.       Тони качает головой, продолжая улыбаться.       — Иди сюда, — просит он, и Стивен вообще-то не намерен сдаваться так просто, но он действительно слишком давно его не целовал.       — Я не хочу тебя отпускать, — признается он просящим шепотом минут через двадцать, когда стоять окончательно надоедает, и Тони счастливо улыбается ему в губы:       — Придумай что-нибудь.       Стивен недовольно закатывает глаза, потому что его лучшая идея все-таки требует оторвать от Тони обе ладони: иначе открыть портал, чтобы толкнуть его на кровать, довольно проблематично.       Тони ему компенсирует.       — Я вообще-то серьезно спрашивал, — говорит Стивен, крепко притянув его к себе и прижавшись губами к теплому плечу. Тони осторожно водит пальцами по его руке, настолько ласково, что хочется забыть про все и просто лежать так часами, но Стивен знает, что должен разобраться. Он не может взять и оставить это просто так.       — О чем?       — Насколько часто ты забываешь. Я готов напоминать. — Тони шумно фыркает и переворачивается на спину, почти вырываясь из объятий; Стивен на всякий случай придвигается ближе. Подумав, поднимается на локтях, чтобы смотреть Тони в лицо.       — Это глупо, — говорит Тони. — Забудь, правда.       Стивен открывает было рот, собираясь протестовать, потому что он не может забыть, он для начала-то с трудом может переварить масштабы проблемы — если каждый раз, каждый невыносимый период радиомолчания был вызван тем, что Тони думал… и после этого Стивен еще и ждал, когда Тони объявится первый — это… это же просто…       — Пожалуйста, давай не сейчас, — просит Тони, невесомо гладя его по кромке уха, и Стивен не может ему сопротивляться.       Когда воздух снова становится шершавым от статики, Стивен первым делом по доведенной до автоматизма схеме хватает все свои чувства к Тони за шкирку, сует за пазуху, запахивает поплотнее и почти успевает открыть портал. Все это так знакомо и действительно так похоже на то, что Тони от него устал — понятно, почему он так долго не мог сообразить, что к чему, легко перепутать, — что он только на пороге вспоминает, с чем имеет дело.       Тони тоже довел протокол поведения при радиомолчании до совершенства, настолько, что Стивен не успевает перехватить его на кухне и догоняет уже у лифтов — потому что черта с два он отпустит его в «Индастриз» и позволит думать, что Стивен может его не любить.       Сама мысль об этом приводит его в бешенство.       Стивен обнимает его со спины, вжимаясь лицом в волосы, вдыхая родной запах, трется носом за ухом и просит:       — Не отталкивай меня, пожалуйста. — Тони чуть не оседает у него в руках, но продолжает стоять спиной, и Стивен осторожно целует его затылок, шею, уши — до тех пор, пока он не сдается и не разворачивается стремительно в кольце его рук, чтобы сгрести лицо в ладони и поцеловать отчаянно, просяще — Стивену дорогого стоит не вжать его в стену прямо там, в коридоре, потому что в ушах шумит и он стремительно забывает, где они и кто еще здесь может оказаться.       — Вовремя, — улыбается Тони, уткнувшись лицом ему в висок.       — Я не собираюсь неделю ночевать без тебя из-за того, что по глупости не уделил тебе достаточно внимания, — ворчит Стивен в ответ и целует его снова.       Стивена впервые в жизни оказывается мало, и сначала это пугает его, потому что он никогда не пробовал отпустить поводья и не сдерживаться совсем, а потом это пугает его, потому что — а что если даже с отпущенными тормозами его все равно не хватит?       Он решает, что надо сначала попробовать, а уж потом разбираться, хватает этого или нет.       Это неожиданно оказывается до чертиков сложно: он так привык пресекать на корню львиную долю своих порывов, что высвобождать их приходится, выжимая по капле — и страшно, все равно страшно до трясучки, что этого окажется чересчур, что в какой-то момент статика снова появится, но на этот раз — действительно потому, что Тони от него устал.       Тони не устает.       Тони буквально светится, обнимает его в ответ, прижимается спиной к груди с удовлетворенным мычанием, подставляется под руки, как кот, недолюбленный и дорвавшийся наконец до ласки. Стивен целует его плечи, сидя перед телевизором в киноночь, мимолетно прижимается губами к художественно разворошенной макушке, проходя за спиной, пока Тони сонно листает ленту новостей, досыпая над первой кружкой кофе, ловит его за руку, чтобы сжать на секунду, разминувшись в коридоре, и, конечно, целует, целует, целует — потому что если на свете есть что-то лучше, чем целовать абсолютно счастливого Тони Старка, Стивен этого пока не пробовал.       Худшая и самая пугающая неделя их отношений стремительно перетекает в лучшие, потому что Стивен выливает на Тони столько нежности, сколько сам не думал, что в нем заперто, и Тони, вместо того, чтобы покрыться синяками от этого душа Шарко и сбежать, в ответ льнет к рукам и смотрит на него влюбленными глазами.       А потом Стивен все-таки передавливает.       По крайней мере, он не находит этому иного объяснения: Тони не пытается скрыться от него в мастерской, но начинает все более и более откровенно уворачиваться от прикосновений, мрачнеет, если Стивен обнимает его подолгу, даже если улыбался сначала, почувствовав на себе его руки, и выбирается из-под одеяла с мученическим выражением лица прежде, чем Стивен успевает даже попытаться поцеловать его утром.       Стивену хочется побиться головой об стену. Он же знал, он чувствовал, что это слишком, как можно было повестись, поверить, он же всегда знал, что его много, много, много, всегда — через край. Никто такое не вывозит.       Он проводит две ночи, сбивая простыни в ком и глядя спящему Тони в спину, а потом навешивает обратно замки, которые совершенно не стоило снимать.       Стивена разрывает пополам противоположными желаниями: держать Тони за руку и никогда больше не видеть, какие у него от этого становятся глаза. Заканчивается это мигренью, особенно когда становится понятно, что замки не очень-то помогают: теперь вместо того, чтобы мрачнеть, Тони улыбается так болезненно и надрывно, что Стивен хочет просто закутаться в одеяло и не шевелиться, потому что не может понять, что сделать, чтобы не делать ему больно.       Когда Тони начинает отвечать сообщениями из одного слова, хорошо если со всеми буквами, Стивен понимает, что тянуть дальше нельзя: он не может найти баланс вслепую, ему нужно, чтобы Тони ему помог.       Он спускается в мастерскую, ругается с Пятницей добрых десять минут, прежде чем она в свою очередь уговаривает Тони внутри разблокировать дверь, и, толкаемый в спину отчаянием и еще не отпустившим раздражением от перепалки, подходит к нему вплотную. Тони смотрит на него измученно, и Стивен не успевает подумать, прежде чем сгрести его в охапку — потому что Тони устал, Тони вымотан до основания, Тони…       Тони упирается ему в грудь обеими руками, отстраняясь.       Сердце Стивена камнем обрушивается ему в живот.       Нет, нет, пожалуйста, нет, он может найти компромисс, что бы Тони ни не нравилось — они найдут способ это исправить, он…       — Ты не обязан, — говорит Тони, и Стивен не верит своим ушам. Открывает и закрывает рот несколько раз, прежде чем глупо выдать:       — Что не обязан? — Тони морщится, трет лицо, как будто ему очень не хочется это говорить, но Стивен не оставляет ему выбора, и это, вообще-то, жестоко, но он все равно скажет:       — Все это, — взмахивает он рукой. — Ты не обязан. Я буду в порядке и без этого, не насилуй себя, я не хочу, чтобы ты делал что-то, чего не хочешь, просто чтобы… — Он снова взмахивает рукой и замолкает. Стивену кажется, что Тони должно быть слышно, как жужжат шестеренки у него в голове от попытки судорожно сообразить, что происходит. Тони явно опять придумал себе историю с плохим концом, но понять бы еще, какую…       — Слушай, я знаю, что меня может быть много, — говорит Стивен, сдаваясь. Если он не может понять, о чем говорит Тони, возможно, если рассказать свою версию, они найдут отличия и наконец разберутся. — Это нормально, я привык, в этом нет ничего страшного, просто помоги мне найти, где пролегает наша граница, потому что я, очевидно, не справляюсь.       Тони смотрит на него круглыми глазами, и теперь Стивену слышно, как жужжат шестеренки в голове у него. Кажется, это будет даже сложнее, чем он думал. Как они вообще умудряются быть вместе, если иногда разговаривают на настолько разных языках?       — Смотри, — вздыхает Стивен. — Я сначала решил не сдерживаться вообще, и, видимо, все-таки тебя передавил, хотя вообще-то сначала мне показалось, что тебе нравится. Я понимаю, что это может быть чересчур, и хотел вернуться к… прошлому уровню, но это очевидно не помогает. Поэтому помоги мне определить, как тебе комфортно, потому что я теряюсь. Я, кажется, все попробовал… — Вроде вскарабкавшееся обратно в грудную клетку сердце кубарем скатывается назад, как Сизифов камень, потому что Стивен попробовал не все: в этот раз радиомолчание впервые может оказаться настоящим. Стивен закрывает глаза на долгое мгновение и сглатывает. — Если тебе нужно в принципе от меня отдохнуть и побыть одному, я тоже пойму.       Тони молчит, и Стивен открывает глаза, устав ждать ответа; выражение лица у него такое, что, не тряси Стивена уже от ужаса, он бы затрясся от смеха. Тони открывает и закрывает рот, как рыба, прежде чем ляпнуть:       — Ты сдурел? — Стивен не выдерживает и все-таки смеется — нервно и скорее от неожиданности, но Тони это как будто помогает прийти в себя: — В смысле — одному? Я не хочу быть без тебя, что я, враг себе, по-твоему? — Тони вздыхает и трет глаза пальцами, прежде чем добавить: — Но чтобы ты надорвался, пытаясь… наполнить дуршлаг, я тоже не хочу, понимаешь?       — Я не надрываюсь, — хмурится Стивен, и Тони невесело улыбается, прислоняясь бедрами к столу и упираясь руками в край:       — А то я не вижу. Ты старался, а теперь устал — еще бы, кто угодно выдохнется, с такими-то объемами…       — Не я, — пожимает плечами Стивен, начиная улыбаться; руки у него чешутся от желания Тони задушить — причем непонятно, то ли в объятьях, то ли с концами. — Для меня они, вообще-то, естественные.       Тони моргает, хмурится так, как хмурится, когда у него неожиданно перестают сходиться какие-то числа:       — Но ты же устал.       — Я не устал, — вздыхает Стивен, — я дал по тормозам, потому что вместо того, чтобы улыбаться, ты стал делать такое лицо, как будто тебе больно — и я не собираюсь обнимать тебя насильно. Ты решил, что я выдохся, и расстроился, это я понял, но почему тебе разонравилось — я вот этого не могу понять. — Он подходит к Тони и прислоняется к столу рядом с ним, почти касаясь плечом плеча, но оставив между ними сантиметр наэлектризованного воздуха. Поджимает губы: — Мне казалось, ты был счастлив сначала.       — Я был! — вскидывается Тони и виновато улыбается: — А потом до меня дошло — мне показалось, что до меня дошло, — что ты делаешь это через силу, и какое уж там счастье после этого.       — Ты когда-нибудь начнешь обсуждать со мной клевету, которую выдумывает обо мне твой мозг, или мы так и будем выяснять, что опять друг друга не поняли, когда корабль уже грозит пойти ко дну? — стонет Стивен, и улыбка сползает у Тони с лица; он смотрит на него настороженно:       — А он грозит?       — Я почти поверил, что в этот раз ты действительно не хочешь меня видеть, — признается Стивен и фыркает: — Кажется, мой мозг тоже выдумывает о тебе клевету.       — Как тебе в голову могло прийти, что я не хочу тебя видеть? — всплескивает руками Тони, и Стивен пожимает плечами:       — Потому что я знаю, что меня бывает много…       — Не для меня, — быстро вставляет Тони, и Стивен улыбается, качнувшись, чтобы задеть его плечом. Тони не уворачивается, и они остаются стоять, слившись от локтя и выше.       — Возможно, но это аномалия — ты же сам сказал, кто угодно выдохнется. Сначала я не хотел тебя пугать тем, сколько мне на самом деле нужно, я привык обходиться тем, что дают, а когда попытался показать и ты начал реагировать… не очень радостно, решил, что для тебя это тоже перебор. Никто столько не выдерживает.       Тони молчит, и Стивен поворачивает голову, чтобы заглянуть ему в лицо — и обнаружить, что Тони злится. Тони медленно переводит дыхание, и становится понятно, что он не просто злится — он в ярости.       — Мне нужен список твоих бывших, — наконец говорит он. Стивен скептически задирает бровь, и Тони беспомощно сжимает и разжимает кулаки, рыча: — Я хочу их всех передушить голыми руками, потому что они меня обокрали — ты же… мы все это время могли… — Он порывисто выпрямляется, оттолкнувшись от стола, и встает перед Стивеном, отчаянно заглядывая ему в глаза: — Как тебя вообще может быть много?       Стивен улыбается и протягивает к нему руку:       — Можно?       Тони обрушивается на него так, что стол позади подскакивает от удара.       — Нужно, — облегченно выдыхает Тони. — И если я опять начну вести себя, как придурок с дуршлагом, дай мне по голове.       — Или по заднице, — предлагает Стивен, и Тони смеется ему в губы, обнимая за шею:       — Да, возможно, это будет эффективнее.       Стивен на мгновение выныривает из него, потому что он уже весь — там, в Тони, в его улыбающихся глазах, смехе, теплых губах, самых вкусных на свете, — чтобы все-таки сказать:       — Если ты все-таки поймешь, что тебе слишком много…       — Мечтай, — перебивает Тони и целует его голодно и нетерпеливо, прерываясь на долю секунды, чтобы выпалить: — Господи, как же я по тебе соскучился, пока дурью маялся.       У Стивена нет времени на разговоры: он собирается зацеловать и заласкать его за все упущенное время.       А лучше еще и впрок.