Лиса и Птица

      Сэр Кристобель смотрит устало. Поводит носом ястребиным, хмурит брови широкие, глаза янтарно-карие — ну чисто птица — презрительно щурит. На букет, небрежно у сапог блестящих брошенный, косится, как на змею ядовитую. Ногами длинными переступает, пальцами расцарапанными судорожно сжимает гарду — на дуэль бы вызвать, но перчатки, как назло, в сумках чересседельных забыл.       Да и была между ними дуэль, закончившаяся сущим фарсом. Толку-то — как отвешивал маг шуточки свои глупые, так и отвешивает. Теперь ещё и подарки дарить удумал.       — Что вы опять пытаетесь изобразить, мар Сегтаэрун? — спрашивает сэр Кристобель смиренно. Мыском сапога пинает букет, тут же огрызнувшийся хлёсткими лозами, брови выгибает красноречиво.       Мар Сегтаэрун плечами пожимает — лёгкая ткань мантии шуршит приятно и успокаивающе, — улыбается широко, мол, ошибся немного с подарочком, с кем не бывает. С ним вот бывает, и постоянно: то заклинание забудет, то посох заклинит так, что остаётся только как дубину его использовать, то зелье в котле взорвётся. У него руки тоже расцарапаны, прячет в складках мантии рабочей, ботинком по полу каменному шаркает. Говорит:       — Ах, сэр Бель, ваши прекрасные глаза не дают мне покоя. Филактерией заклинаю, станьте моим супругом!       Глаза зелёные блестят лукаво, пряди светлые взъерошены, как после схватки, усики, еле пробившиеся над губой, и те в беспорядке. Весь мар Сегтаэрун выглядит помятым, точно не магией с очередной нечистью воевал, а голыми кулаками душил: подол подран, из-под него штаны, бурые от грязи, проглядывают, в поясе походном половина креплений пуста, на упрямом подбородке синяк желтизной наливается. Посох за спиной парит неуверенно, камень в нём едва мерцает — вот-вот погаснет и упадёт.       В управлении отчёта ждут почти час, а магу ни до чего дела нет, всё на сэра Кристобеля налюбоваться на может.       Коридор дворца непривычно пуст и гулок, рыцарям на батальных гобеленах нет никакого дела до двух живых мужчин. Сквозь витражные окна льются разноцветные волны света, рисуют причудливые узоры на лицах и одежде, скрадывая лишние детали.       — Мар Сегтаэрун…       — Для вас просто Таэр, любовь моя, я же просил! — маг перебивает, мнёт смуглыми пальцами ткань мантии, снизу вверх смотрит, а чудится, что наоборот — свысока на неразумного отрока.       — …вам стоит найти иной объект для своих глупых шуток, — продолжает сэр Кристобель невозмутимо, глаза птичьи прикрывает устало. Вздыхает.       Потрёпанный, бледный, точно и вовсе кожа никогда света солнечного не видела; щетина тёмная по острому подбородку расползается, как плесень; нагрудник помят сбоку, четыре вмятины отчётливо выделяются — точно кто-то сэром Кристобелем закусить хотел невзначай, да не дожевал. Мар Сегтаэрун чувствует, как покалывает силой кончики пальцев — такое желание покусать «покусителя» этого неведомого появляется. Но он лишь улыбается, ласково так, и заверяет:       — Никаких шуток, прекрасный сэр Бель, как вы только могли подумать!..       Сэр Кристобель головой качает. Морщится, шею уставшую разминает и молча разворачивается. Уходит к себе, каблуки сапог подкованных стучат дробно, точно гвозди в гроб мажеский вколачивают. Мар Сегтаэрун смотрит ему вслед тоскливо, пинает хищный букет к стене, словно корень всех своих проблем, и шагает к мажеской башне — отчёт писать. Посох, то и дело в воздушные дыры проваливаясь, летит за ним.       Говорил Кристобель с этим магом из клана Рун, на дуэль вызвал даже, когда в первый раз тот приволокся под окна личных комнат с проникновенной песней. Голос у менестреля самопровозглашённого хороший: низкий и хрипловатый. Но репертуар: сплошь любовные серенады и похабные частушки. И симпатичен он Кристобелю, немного совсем, но всё же. Да только не первый рыцарь, за кем наглый маг волочиться удумал, далеко не первый и, видит Знаменосец, не последний.       Мальчишка-паж, бледный и несчастный, точно умер кто, снимает с Кристобеля наплечники, нагрудник и наголенники. Суетится зачем-то, глупый, носом шмыгает. А у самого глаза васильковые на мокром месте: поддоспешник бордовый весь, заскорузлый от крови. Сам рыцарь бледен, ноги уже не держат — в кресле сидит, потолок каменный разглядывая. Все силы клятый маг выпил, точно Кристобелю той неведомой твари, похожей на противоестественное смешение волка и ящерицы, мало было! Кристобель морщится, пальцами дрожащими за зелье, пажом поданное, хватается, зубами скрипит: прошлое перестало действовать.       Выгнать бы мальчишку, толку от него — под ногами путаться да платочки подавать, но нужно разоблачиться до конца и перевязать рану. Зелье горькое, мутное, как вся его жизнь, и Кристобеля сравнение это веселит невольно. Действительно, только он мог почти расстаться с ней, угодив в засаду неведомой твари, наверняка из мажеских лабораторий сбежавшей. Иной рыцарь бы за версту учуял гадину и плевком убил. Смеяться больно, и Кристобель только губы, синюшные от потери крови, кривит да дышит часто и поверхностно.       Он смутно удивляется, чувствуя, как мальчишка, словно уверившись, что помирать он немедленно не собирается, перестаёт суетиться. Шуршит по комнате, стягивает с сеньора остатки одежды, до кровати доводит, как маленького. Кристобель закрывает глаза. Под веками встают строчки последнего прочитанного труда об алхимии, крылья носа раздуваются, эфемерный запах пыли и чернил втягивая.       Детство вспоминается: тренировки скучные, и с них без синяков не уйти; горло сжимает кашель — опять простыл; вода ледяная, зима, нужно закалять тело, как кузнецы закаливают металл. А он потом в бреду до двух декад валяется. Братья подшучивают над ним извечно, мол, Кристобеля-то лишь в библиотеке найти можно да подле учителя естественных наук — ну чисто мажонок, а не будущий светлый рыцарь Ордена Креста.       Лучше бы так и было.

*-*

      Мар Сегтаэрун народ подначивает, мол, кто на новенького?! Мышцы напрягает, красуется — чисто рубаха-парень, девки вокруг него так и вьются. Мар Сегтаэрун водку горькую пьёт, как воду, рукавом грязным занюхивает и скалится по-звериному, в глазах зелёных огоньки болотные видятся. Зол маг, зол да тоскою сточен: люб ему хмурый сэр Кристобель, в народе Угрюмым прозванный. Самого Сегтаэруна и вовсе Повесой называют, так что с того прозвища, в коем и следа правды не сыщешь? Влюбчив маг, влюбчив да упрям, а за любовь свою бороться — это ли грех, это ли мишень для порицания?       Площадь шумит, гудит, беснуется: Осенняя ярмарка никого не оставляет равнодушным. Умелым кукловодом дёргает за ниточки, товарами заморскими заманивает, красотами иноземными увлекает, обернёшься — уже монеты закончились, на всякое развлечение потрачены.       Мар Сегтаэрун усики над губой вытирает, хлопает кружкой о столешницу, кричит:       — Хозяин, ещё твоего пойла!       Мутным взглядом подавальщицу, бёдрами крутыми покачивающую, провожает. Загорелый, грязный, рубашка на локтях истрепалась, сапоги жрать просят, локоны льняные куском ткани обмотаны, из-за пазухи морда кошачья мяучит, — ну какой из него благородный мар? Так, то ли наёмник, то ли моряк, а то ли и то, и другое сразу — ничего интересного. Пояс мажий прячет под рубахой, выпростанной нарочито небрежно, движения резкие и плывучие, что каждому в подпитии свойственно, а в глазах не хмель плещется — лишь стынь да тоска.       Морда кошачья по телу когтями шкрябает, мяучит хрипло и басовито, носом мокрым в подмышку тычется — погладь, мол, друже, раз уж приютил и едой уважил. Сегтаэрун кота за ухом рассеянно чешет, к кружке полной прикладывается, на людей глазеет. Тут и там пыхтят, силой меряются, кричат радостно или стонут недовольно. К его столику тоже подходили, да никто не одолел: даром что тщедушен на вид маг, да жилист и стоек, не каждый тролль сдвинет.       Мимо проходят рыцари. Один из них, широкий да краснощёкий, смотрит на людей презрительно, точно леди, таракана увидавшая. Второй, высокий и носатый, лишь мажет равнодушным ястребиным взглядом, рукой неловко бок придерживает, точно боится, что кишки вывалятся, коли не держать.       Мар Сегтаэрун встаёт (куда только тоска исчезла?), подавальщице монетку золотую вручает, шутовски раскланиваясь и не слушая изумлённого кудахтанья. За рыцарями идёт, почти летит, каблуки сапог из земли тонкие стебельки травы высекают, кот за пазухой мяучит недовольно, ругается. Маг ничего вокруг не видит, только спину с гербом Креста, только кудри чёрные, лентой бело-зелёной перевязанные. Носит, значит, подарочек-то, как бы ни морщил клюв птичий, как бы глаза янтарные ни щурил.       — Сэр Бель, любовь моя! — кричит мар Сегтаэрун весело, кота сквозь рубашку придерживает. Клыбка глупая губы розовые растягивает, хмель в ноги бьёт, и падает маг обернувшемуся рыцарю на руки, как ёлочка подрубленная. Кот шипит недовольно, воет, рубашку и торс когтями полосует: не нравится ему, что придавить невзначай удумали, бороться за одну из кошачьих жизней готов, как за последнюю. — Дог-нал.       — Что за?.. — надувается краснощёкий сэр Келлайн из Ордена Копья, но осекается, поймав взгляд мага, на несколько секунд ряской болотной затянувшийся. Сэр Кристобель его слов не замечает. Он ничего не замечает, только тепло тела чужого да колкую боль в боку, быстро стихшую под велением мажьего тепла.       — Мар Сегтаэрун, — говорит сэр Кристобель сухо, кривится на запах пота и деревенской бормотухи, далёкой от изысканных букетов ивирских вин. — Какой неприятный сюрприз.       Отталкивает от себя, отряхивая перчатки, точно в грязи их вывалял, склоняет по-птичьи голову набок, брови хмурит. У самого скулы под щетиной подёрнуты бледным румянцем, сердце в груди бьётся быстро-быстро, как пичуга, в клетку пойманная, а уголок рта дёргается нервно.       — Мар?! — вскрикивает сэр Келлайн, рукой к ножнам поясным тянется, знамением себя осеняет. Орден Копья самый «правильный», самый «верный»: не любит магию, не любит магов, сколько бы Триединый Совет ни требовал смирения.       Сэр Кристобель отмахивается, смотрит, как благородный мар, выряженный в тряпьё простолюдинов, устоять на ногах пытается. Рубаха на животе в длинных бурых пятнах, когтями подрана, как и сам маг. Морда кошачья уже на плечо вскарабкалась, пялится на сэра Кристобеля с вызовом, глазищами, жёлтыми и круглыми, как золотые монетки, светит, когти вылизывает. Мар Сегтаэрун кота осторожно придерживает, другой рукой рубашку к животу прижимает, пялится тоже, влюблённо и бесстыдно, взглядом, зелёным, как луговые травы, облизывает.       Сэр Кристобель хочет одновременно разбить ему острый, похожий на лисий, нос, выцарапать глаза лукавые, чтобы спрятать в шкатулке с самыми ценными сокровищами, и поцеловать, скусывая улыбку с розовых губ. Но он не делает ничего. Лишь поджимает тонкие губы, сутулится, ещё больше походя на хищную птицу, прикованную к земле, и спрашивает:       — Развлекаться изволите?       — «Таэр», сэр Бель, я же просил, — мар Сегтаэрун куксится, как дитя обиженное, шагает вперёд, почти вплотную, и смотрит вкрадчиво снизу вверх, тянет:       — Та-эр. Совсем не сложно же, да, любовь моя? Скажи: Та-эр.       Сэр Кристобель не рассмеяться силится, уголком губ дёргает.       — Мар Сегтаэрун, сопроводить вас в Башню? — говорит настойчиво и глаза ястребиные щурит. — Совет Маров будет неимоверно рад вас лицезреть.       Мар Сегтаэрун обиженно куксится. Но не отходит, в ключицы рыцарю дышит, подбородок упрямо выпятив, даже тонкие светлые усики над губой, кажется, топорщатся воинственно. Постояв так несколько секунд, маг словно сдувается, усмехается неловко и отступает. А затем и вовсе уходит, не оглядываясь и не прощаясь. Только кот поворачивает голову, когтями впиваясь в плечо сквозь тонкую ткань рубашки, и в звериных глазах его сэру Кристобелю мерещится человеческий укор.       — Отродье скверны, — сплёвывает сэр Келлайн, о котором, признаться, сэр Кристобель невольно успевает забыть. — Не удивлюсь, если этот мерзавец проклятье успел какое на люд честной наслать.       Сэр Кристобель не признался бы и самому себе, что колкие слова брата по Ордену хочется затолкать обратно в его грязную глотку и приложить сверху трудом по малефицизму. Вместо этого он плечом ведёт, пальцами рукав гладит, где всего несколькими минутами ранее чувствовалось тепло мага, и говорит:       — Пойдёмте, сэр Келлайн, нас ждут дела.       — Великие дела, — добавляет тот благодушно и уверенно шагает, раздвигая толпу.       Сэр Кристобель хмыкает тихо, презирая глубоко в душе этого мужлана и ему подобных, но следует за ним.

*-*

      Третий день погода над столицей царствует не по-осеннему жаркая, сухая и безветренная. Мар Сегтаэрун лениво вестнику труд очередной бессонной ночи надиктовывает, разноцветным веером обмахиваясь: Я ваши очи вижу в дивных снах, И в них не звёзды — целые созвездия. Когда б я был остриженный монах, То веру променял на вас, о бестия; На вас, чистейшей водочки янтарь; На вас, вселенной лучшее создание! И, чтобы я не сбросился с моста, Любовь моя, пойдёмте на свидание?       Он не понимает, почему сэр Кристобель злится, почему молнии из глаз птичьих мечет и слова цедит презрительно. Чем мар Сегтаэрун успел провиниться? И потому он пишет больше строк, говорит больше о любви, о небе, о сэре… А сэр злится лишь сильнее да нос свой птичий воротит, точно не мар Сегтаэрун, а какой прокажённый.       Он щурится на солнце, лучами пробивающееся сквозь крону дерева. Около бедра свернулся костлявым калачиком кот, торжественно наречённый Хагалазом, и мир кажется тёплым и счастливым. Вестник улетает, трепеща эфемерными крылышками. Сегтаэрун провожает его взглядом мечтательным, представляя вечер и прекрасного рыцаря в своих объятиях.       Прекрасный рыцарь влетает в тенистый уголок сада, потный, грязный, сжимающий в нервных пальцах тренировочный меч. Хагалаз вскакивает, сонную одурь с себя стряхивая, на дерево взлетает, точно не кот он — птица. Маг вскидывает голову, расплывается в улыбке, не понимая, идиот влюблённый, что сэр Кристобель совсем не рад был опозориться перед братьями-рыцарями в очередной раз.       — Что ж ты, зараза такая, меня всё никак в покое не оставишь?! — рявкает сэр Кристобель, гарду до побелевших костяшек сжимая. Скулы острые подёрнуты стыдливым румянцем, глаза ястребиные молнии мечут в наглого мага, житья никакого не оставляющего. А мар Сегтаэрун дыхание задерживает, не шевелится, не моргает даже: запоминает картину эту дивную, пока рыцарь строптивый снова под броню ледяную не спрятался. — Смеяться больше не над кем?       — Люблю тебя, идиота, — выдыхает нервно, губы розовые облизывает, улыбается: в лучах солнечных, пробивающих жёлтыми копьями древесные кроны, его Бель ещё прекраснее. Так прекрасен, что маг все слова связные теряет, а то и голову вместе с ними.       — Пошли на свидание?       Сэр Кристобель вдыхает глубоко — крылья носа его клювоподобного раздуваются, как меха, — рот открывает, готовый выплюнуть очередной отказ, и говорит:       — Хорошо. Одно свидание — и больше никаких записок.       Мар Сегтаэрун на ноги вскакивает. Кот на дереве спину обозлённо выгибает, завывает воинственно, мол, не сходи с ума, хозяин. Но никому до него дела нет.       — Не могу этого обещать, — маг улыбается тепло и обезоруживающе, и сэр Кристобель чувствует, как растягиваются его губы в ответ. Но он тут же делано хмурится, вкидывает клинок в ножны и роняет небрежно:       — Посмотрим.