Лиса и Птица

      Впервые Сегтаэрун свою птицу видит на Весеннем балу. Кристобель, тогда ещё не сэр — оруженосец, стоит в углу, губы бледные кривит, бокал пустой в пальцах баюкает.       «Какой скучный», — думает Сегтаэрун, все мысли которого скорым экзаменом заняты: получит он титул мара или так подмастерьем навеки и останется. Родители заранее успокоительные настои пьют да ауру дома силой напитывают — самому-то Сегтаэруну это не по способностям. Слаб он магически, слаб да бесшабашен, в медитациях не желает сидеть, над книгами с рассвета до полуночи бдеть — тоже. Всё бы ему зверушки да приключения, а не амулеты да наговоры.       Пары в выверенных па кружатся, подсчётом шагов занятые, а не наслаждением от танца. Сегтаэрун слушает перебранку сестры и её подруг, косточки каждому человеку в этом зале перемывающих, скользит взглядом дальше, улыбается слабо.       — А вот и наследник Кристэнна Крестоносца, — говорит Алиоруна, губы чёрные веером блестящим прикрывает, глазками серыми по сторонам смотрит — родителей выискивает, чтобы успеть от их взора карающего сбежать. Волосы рыжие сколоты на затылке костяным гребнем, серебристо-синее платье возмутительно обнажает плечи, а в ушах покачиваются серёжки-косточки. Глава клана Рун, на что сам малефик-фанатик, едва ли оценит столь экстравагантный внешний вид младшей дочери.       Подружки ахают, мол, где, где эта таинственная личность?       — Вон, стеночку подпирает, — кивает небрежно Алиоруна, серёжки в рыжих кудрях путаются, а взгляд лукав и цепок, — на нём парадный крестовский камзол, аура уныния и глупый бант.       «Действительно глупый», — думает Сегтаэрун, видя, как наследник оттягивает тонким пальцем тугой узел на шее, кипенно-белый, что полосы на камзоле, кроваво-алую основу расчерчивающие.       Алиоруна щебечет:       — Самый слабый рыцарь во всём Триолуне, точно тебе говорю! — Подружка, смуглокожая и широкоскулая, кивает истово, едва не в рот Алиоруне заглядывает, как же — дочка главы Совета. — Они с Сегги составили бы прекрасную пару: рыцарь печального образа и маг без страха и упрёка.       Алиоруна хихикает, шуткой своей безмерно довольная. На брата смотрит, что скажешь, мол, Сегги?       Сегтаэрун хохочет, голову запрокидывая, да так громко, что окружающие оглядываются, перешёптываясь. Наверняка за «излишние проявления» осуждают, но ему восхитительно наплевать. Сестра шипит, рот ему рукой в гладкой перчатке заткнуть пытается — как бы родителей не накликать. Сегтаэрун пальцы её тонкие перехватывает, вздыхает.       — Прекрасная идея, Ли-Ли, — говорит, отдышавшись, вихры светлые приглаживает. На сына Крестоносцева глядит, на клюв его хищный, на губы гневно поджатые, на плечи ссутуленные. Камзол яркий красно-белый смотрится на том как шутовской наряд, только колпака и не хватает. Сегтаэрун думает, что этой птице подошло бы чёрно-золотое оперение. Цветов клана Рун.       И почти не пугается этой мысли.

*-*

      Кристобель впервые замечает Сегтаэруна в лесу. Он мокрый, как мышь, дышит хрипло, ногу подволакивает, и бедро у него серо-бурым перевязано кое-как, наспех. Он шутить пытается, но кривится через слово и посох в пальцах смуглых сжимает так, что дерево тихо трещит. Он настолько обессилен, что даже на вестника не хватает, а на поясе лишь дымовое зелье да оберег от холода. Он похож на травленую лису, кое-как избежавшую судьбы девичьего воротника, и Кристобель чувствует жалость.       За деревьями суетятся рыцари и маги, рычат волкодлаки, трещат поваленные деревья — облава идёт полным ходом. И Кристобель держаться бы хотел от всего этого хаоса как можно дальше, но он здесь. Он сдаёт экзамен. Меч в заледеневших пальцах дрожит, горло раздирает кашлем — опять с горячкой после такой охоты сляжет. Ноги мокрые по колено: болота местные обманчивы да опасны. Он зол на них, на наставников скудоумных, не уделивших должного внимания разведке. Плечо ушибленное болит, а ещё там, под рёбрами, скребётся противное, тянущее. Кристобель не хочет давать этому название.       Раненый маг бормочет что-то про любовь и птичьи глаза, спрашивает, удобно ли ходить по земле с крыльями, смотрит глазами мутно-зелёными, как жадная топь. Кристобель думает, что тот бредит, что не такого экзамена он ожидал, что к скверне все эти титулы и деления, если из-за чьей-то глупости всё прахом идёт. Что он никогда не встречал таких глубоких глаз.       Заметить серую тень, в кустах слева мелькнувшую, он успевает лишь чудом. Меч звенит, сталкиваясь со звериными когтями; волкодлак рычит, в его жёлтых глазах горит дикий голод. Дыхание спирает от запаха мокрой псины и гнили. Маг за спиной вскрикивает изумлённо, гудит вспарываемый воздух. Волкодлак отскакивает. Скалится, бока свежей кровью алеют, на лапу переднюю припадает, смотрит с ненавистью, отчаянной, почти человеческой.       И застывает, магическим синим льдом скованный: не пожалел сил маг, до донышка исчерпался. Кристобель понимает, что ещё одного рывка мог и не пережить. К ним бегут маги и братья по оружию. Кристобель роняет меч: руки дрожат, пальцы холодные, как тот лёд, не сгибаются. За спиной маг со стоном выдыхает и падает. Посох больно в спину бьёт, по траве катится, тусклый и совершенно пустой. Магический камень в навершии трещинами покрыт, как изящной сетью.       Наставник, один на весь отряд оруженосцев и магов, за голову хватается, орёт, что только ему могло так повезти. Не экономя сил, магией поднимает ученика самоотверженного и к лагерю бежит.       Кристобель смотрит заторможенно, меч берёт — плечо болью простреливает — и посох мажеский поднимает. На вопросы братьев кивает, потом, мол, всё потом, и за наставником идёт, как по ниточке.       Он не знает, как эту лису зовут, но намерен немедленно узнать. И поблагодарить: кажется, ему только что спасли жизнь.

*-*

      Первая записка, тщательно вчетверо сложенная, поджидает Кристобеля — уже три декады как сэра — утром, привязанной к дверной ручке белой лентой с причудливым зелёным узором. Он оглядывается, брови сурово хмурит, о личности шутника гадая, но записку отвязывает, в карман кладёт — да забывает о ней до вечера.       День суетный, бестолковый: отец нудит о славных рядах предков; дядя губы на мать поджимает, мол, взяли болезненную девицу в род, так она мало того, что породу кровью своей попортила, ещё и всего на одного наследника расщедрилась. А Кристэнн, дурень околдованный, надышаться на неё не может, сына бесталанного наследником объявил, племянников своих ни во что не ставя. Кристобель дяде всё, что думает, выговорил, не посмотрел на родную кровь — и дверью хлопнул.       В казармах рыцарских только разговоров, что о Солнцестоянии да о девицах неблагородных, за монетку на всё согласных. А ещё — о маре Сегтаэруне:       — Своими глазами видел, как он из спальни леди Роксиллы выходил утром, — говорит сэр Келнарин, широкоплечий и добродушный, как домашний пёс, и кристально честный. — Удивился ещё, что такая леди — и задохликов любит, уж я бы её… — Глаза серые мечтательная поволока застилает, и сэр Келнарин теперь знать не хочет, как отзываются его слова.       Леди Роксилла — дама, своей недоступностью, властью и красотой известная. Поговаривают: пленяет она единым взмахом густых ресниц, и с той поры не может быть прежним мужчина, только о ней одной грезит, только её одну желает. Но никто не может похвастаться, что цвет её белья знает.       Кристобель мельком думает, что спаситель его времени не теряет, да в комнату идёт. Записка карман жжёт по-настоящему, ткань дымится и плавится. Кристобель сквернословит, клочок бумаги на пол вытряхивает и слышит, как смутно знакомый голос мурлычет: Я встретил вас — и сердце сбилось с ритма, И мир мой стал иллюзией без вас. Как Сути Рун, шепчу я вам молитву: Явите свет своих прекрасных глаз!       Записка пеплом осыпается. Кристобель ещё несколько минут стоит, брови в изумлении выгнув: ему никогда стихи не посвящали. Ему и не должны стихи посвящать, он же не прекрасная леди! Зачем бы тогда?.. Тем более тот, кто из спальни леди Роксиллы по утрам выходит.       Но он от возможных догадок отмахивается, как от чего-то глупого, и спать идёт.       Следующая записка вечером поджидает, когда Кристобель, лодыжку на тренировке подвернувший, в комнату возвращается. Он в который раз радуется, что высокое положение позволяет не спать в рыцарских казармах, а иметь небольшую комнату во дворце. На окне нетающими морозными узорами выведено неровное, прыгающее: Лишь раз увидишь — боле не забудешь Ни птичьих глаз, ни трепетанья век. Любовь, любовь! — гремит из всех орудий, И я покорен ей. И вами покорён.       Кристобель по окну пальцами проводит, и слова покорно стираются, капельками воды обращаясь. Он глаза закатывает, устало вздыхает и снова спать идёт.       Записки разные, слащавые и непристойные; на бумаге, на земле, на стёклах. Они Кристобеля преследуют, как породистые гончие — дичь, в самых неожиданных местах находятся. Он уже не уверен, что он вызывают лишь раздражение.       Но покоя слухи о маре и леди не дают, мают и тревожат душу рыцарскую, жилы из живого тянут.       Очередным вечером записки он не находит, как и днём, и ко сну переодевается, пытаясь убедить себя, что вовсе не расстроен. Что так и нужно, сэр, помните о чести! Кристобель удивляется, когда хрипло и неустойчиво бренчит лютня, и голос громкий, далеко не нежный, выводит:       — Я весь у ваших ног, — Кристобель неверяще к окну оборачивается, пальцы подрагивают: готовы на чьём-то горле сжаться, точнее, на кое-чьём, — мой светлый рыцарь, мятущейся души живой алтарь…       В три широких шага Кристобель к окну подходит, створки полуоткрытые распахивает, наружу выглядывает. Вечер в лицо дышит прохладой, скорым дождём и травами. Солнце самым краем горизонт в ало-оранжевый обряжает, и деревья дворцового сада горящими на этом фоне кажутся, чёрной тушью рисованными. Под окнами мар Сегтаэрун стоит, на лютне небрежно поигрывает. Вверх с прищуром смотрит — чисто лисица пичугу с дерева сманивает, ждёт, пока глупая сама в пасть раззявленную ринется, крыльями трепеща.       Кристобель в этот момент оторвать лисице голову хочет, чтобы неповадно было. Все клыки кулаками пересчитать — так костяшки чешутся, вопреки характеру дипломатичному. Записки вспоминает, смешки от братьев по оружию, растерянность собственную… Маг улыбается, подмигивает лукаво, бесстыжий, всё своё тянет:       — Как я посмел, ничтожнейший, влюбиться в границы скул и тёплых глаз янтарь…       «Как ты посмел смеяться надо мною!» — думает сэр Кристобель, от окна отворачивается, вглубь комнаты уходит. А когда возвращается — бросает вниз перчатку.

*-*

      Солнце площадку тренировочную лучами жёлтыми заливает, плечи ссутуленные сквозь тонкую ткань рубахи ласкает, пряди тёмные на затылке оглаживает. Сэр Кристобель на солнце щурится, губы тонкие поджимает недовольно: к чему весь этот фарс, он и сам не знает. Гневу поддался, точно босяк, а не светлый рыцарь. Теперь стоит, на мага против себя смотрит, гарду пальцами нервными сжимает.       Мар Сегтаэрун смотрит весело. Губы розовые в усмешке кривит, кудряшки светлые на палец наматывает. За спиной его посох парит, покачиваясь на воздушных волнах, и камень в нём — зелёный, яркий, силой дышащий. Без рубашки маг, смуглая грудь шрамами расчерчена, а в тонких руках меч громоздким выглядит, неподъёмным и слишком для него чуждым.       Оба они глупость совершают: рыцарь мага на дуэль вызвал, а тот и согласиться рад.       Ерунда же.       Ещё и окружающих в это втягивают: секунданты, судья, зрители наблюдают, шушукаются — им лишь бы зрелища да чужие страсти, коли своих нет. Сэр Кристобель головой качает, вздыхает. Ловит магов смешливый взгляд, так и хочет спросить: доволен? Но не спрашивает ничего, только уголок губ кривит да на солнце смотрит.       — Сэр Кристобель, — говорит судья — лорд из клана Чаши, важный, в безукоризненно белоснежном камзоле, — мар Сегтаэрун. Желаете ли вы решить этот спор миром?       Сэр Кристобель и рад бы «да» сказать, но горло пересыхает и отказывается слова из себя выдавливать. Зато маг не молчит. Жалуется:       — Благородный сэр отверг мою прекрасную серенаду. А я весь вечер её писал!       Среди зрителей раздаются смешки. Судья и сам еле ухмылку сдерживает, под неторопливым поглаживанием подбородка её прячет, кашляет нарочито. Сэр Кристобель ведро железное надеть ему на голову хочет, но всё ещё молчит.       — Но если благородный сэр Бель согласится на одно ма-а-аленькое свидание, я готов его простить.       Мар Сегтаэрун говорит так, словно именно он инициатор дуэли, до глубины души оскорблённый холодностью возлюбленного. Сэр Кристобель чувствует, как теплеют кончики ушей, а на щеках и вовсе пожар полыхает. И хочется ему оторвать пустую мажескую голову, ведь ей всё равно не пользуются. Но он говорит только:       — Примирение невозможно, — и поднимает меч.       У мага в глазах тоска, но рыцарь себя убеждает, что ему лишь чудится.       «Наваждение, — думает, — точно лисица иллюзиями развлекается».       Мар Сегтаэрун меч держит, щурится, губы в тонкую линию сжаты. Он бьёт неловко, неточно, после первого же выпада открывается. Но сэр Кристобель даёт фору: в защиту уходит, отмахивается. Маг словно ничего не замечает, шуточки свои шутит:       — Сэр Бель, не смотрите так, у меня коленки дрожат.       Говорит:       — Нежнее, сэр Бель, вы у меня первый… противник.       Говорит:       — Больше страсти, сэр Бель, а то вы никогда не проткнёте меня своим… мечом.       Говорит:       — А теперь меньше, мне ещё дорога моя…       Сэр Кристобель взъяряется, мечом крутит, подножку ставит — и паршивец говорливый к его ногам падает, как дерево подрубленное. Сэр чужую шею колет — до первой крови — и, оружие в сторону отбросив, уходит.       Декаду после этого братья шуточками его донимают, леди косятся заинтересованно и хихикают, веерами прикрываясь.       А мар Сегтаэрун как сквозь землю проваливается — ни записок, ни серенад, ни лица его лисьего. Верно, получил от ворот поворот и успокоился. Сэр Кристобель горечь невесомую на корне языка чувствует. Заглушить её книгами и тренировками пытается, напрашивается в карающую экспедицию. Смотрит угрюмее обычного, даже братья шутить не берутся — а ну как загрызёт сэр Кристобель ночью, упырь немиручий. Горечь остаётся, всё такая же невесомая, но от этого ещё более мерзкая.       Пока после на редкость неудачной экспедиции его не подкарауливает предмет невесёлых раздумий.       С букетом.       Плотоядным.       Всучить пытается, про любовь неземную и «как страшно скучал» лепечет. Сэр Кристобель рот открывает. Нос птичий задирает, сквозь зубы нарочито неприязненно цедит:       — Что вы опять пытаетесь изобразить, мар Сегтаэрун?       Чувствует, как горечь опостылевшая уходит, а её место что-то иное занимает, маленькое и пока безымянное.       И наконец-то вдыхает полной грудью.