Принятие
7 сентября 2019 г., 00:47
— Допустим, я, — он воздух пальцами перебирает, затягивается сигариллой, выпускает меж приоткрытых губ пахнущий вишней и деревом дым и говорит, — мог бы войти в ваше положение и помочь… Чем вы готовы заплатить?
Глаза, лазоревые и равнодушные, с насмешливым интересом смотрят, мол, давай, жалкий человечишка, попробуй подкупить дракона.
И человечишка говорит.
*-*
Первое свидание — как много в этой фразе! Мар Сегтаэрун старается, очень старается, чтобы прекрасный сэр Бель согласился не только продолжить знакомство, но и его углубить. Они сидят на крыше, вино пьют и малиновым закатом любуются. Дворцовый сад перед ними лежит, тёмный и зелёно-оранжевый, как на ладони: огни фонарей и переносных фонариков сияют, освещая прогуливающихся по территории дворян, и витые скамейки, и дорожки, цветной плиткой выложенные. Сэр Кристобель воодушевлённо об алхимии говорит, глаза птичьи прикрывает, голову откидывает, чтобы на первые звёзды налюбоваться, белую шею обнажает. Мар Сегтаэрун чувствует, как кончики пальцев жжёт, как в глотке пересыхает, как в висках навязчивое «мой-мой-мой» стучит. Навязчивое и, к сожалению, пока ещё не верное. Сэр Кристобель ничего не замечает. Вино цедит, о влиянии растущей луны на свойства магического малахита рассуждает. И маг на мысли себя ловит, что даже самая нудная тема не на шутку увлечь может, если о ней любовь всей твоей жизни рассказывает. Он по-детски наивно распахивает глаза, рот приоткрывает и чутко за каждым словом следит. Закат догорает, обжигающе-жёлтым лучом напоследок блеснув. Камень в навершии посоха нежно-зелёным вспыхивает, причудливыми тенями лица и предметы расчерчивает. В его свете бледное хищное лицо рыцаря посмертной маской кажется, и лишь на редкость живая мимика это ощущение отгоняет. Маг совсем ребёнком выглядит, даром что усы отрастил (и те смех один, а не усы), вот только сэр Кристобель наконец-то замечает в его глазах совсем не детские желания. И замолкает. Мар Сегтаэрун удивлён и раздосадован, гадает, что же могло рыцарский полёт мысли прервать. Он судорожно губы облизывает, хмурится, подбирая слова, чтобы спросить или предложить тему. Привычное красноречие в этот раз решает подло ему изменить, в розовые дали к более благодарным людям сбежав. Сэр Кристобель смотрит странно. Глаза распахнуты, словно в изумлении, густые брови домиком стоят, жалобно так, что маг пугается. Спрашивает: — Что случи… Сэр Кристобель не даёт ему закончить. Подаётся вперёд, как пикирующий на глупого зверька ястреб: когтями-пальцами в плечи впивается, на спину толкает, нависая сверху. Краем сознания мар Сегтаэрун чувствует, как вино из опрокинутых бокалов плед и штанину пропитывает, как холоден камень даже сквозь шерстяную ткань, как… Всё перечёркивает, перекрывает, стирает к скверне из разума острый птичий взгляд; жёсткие губы, до сладкой боли впивающиеся в его рот; зубы, на губах тонкие ранки оставляющие; и жадный язык, слизывающий кровь. Первые несколько секунд маг теряется, тем самым зверьком замирает, сжимается, испуганный и непонимающий. Чтобы в следующий миг податься навстречу, цепкие пальцы в спутанную гриву запуская, второй рукой спину через ткань рубашки царапая. Кристобель наклоняется, языком по шее проводит, от основания до подбородка, лёгкий поцелуй на дёрнувшемся кадыке оставляет, обнажившееся плечо прикусывает. Он не хочет размышлять, лишь чувствовать и осязать то, что сейчас происходит. Ему нравится это: твёрдые предплечья под пальцами, солёная кожа, покрывшаяся мурашками, жёсткая хватка в волосах, горячее тело, навстречу каждому грубому касанию льнущее, низкий стон: — Бе-э-эль… Задушенный вскрик. Хочется больше-больше-больше, разорвать эту хитрую лисицу, перешить на воротник, а голову в комнате повесить, как трофей. Ещё лучше — всю лисицу целиком там разместить, к кровати приковать, чтобы даже шанса удрать не было, и любоваться. Смотреть, как в зелёных глазах непримиримый огонь горит, как тонкое, но сильное тело на каждое касание изгибается, как ресницы дрожат и губы алеют, искусанные и блестящие от слюны. Как… Позже они лежат, дыша тяжело и прерывисто, лениво друг друга гладят по волосам. Говорить не хочется, лишь улечься на мягкую кровать, вместе, и спокойно до утра уснуть. — Я не готов рассказать о нас всем, — Бель говорит спокойно и уверенно, как о чём-то обыденном. О погоде, к примеру. Таэр в ответ лениво хмыкает, слипшиеся ресницы размыкает, в плечо его целует и тихо отвечает: — Хорошо. Пышные признания, публичные изъявления чувств и оды в честь любимого — это к кому-нибудь другому. Гонись маг за трофеем, он бы ткнуть победой в нос всем и каждому желал, но и в таинственность поиграть — почему нет? Ему не сложно, а птице приятно. Таэр вздыхает довольно, утыкается в целованное плечо носом и сопит. Как он утром оказывается в спальне Беля, с самим Белем под боком, маг объяснить не может.*-*
«Что ни делается — всё к лучшему», — обычно так люди говорят, себя утешая, когда что-то плохое происходит. А жизнь философски добавляет, в костёр под их ногами свежий хворост подсыпая: «Беда не приходит одна». Когда через декаду после феерично окончившегося свидания сэр Кристобель не обнаруживает в своей постели уютно сопящего Таэра, с большим трудом по утрам встающего, он удивляется, но не беспокоится. Когда вечером того же дня он засыпает один, тоже не слишком этому значение придаёт: бывало и так, что лисица, днём вымотанный, под крылышко ближе к полуночи приползал, а то и к рассвету. Весь следующий день о маге блудном ни слуху ни духу, а у всех на уме, кажется, только подписание союзного договора с Лазоревым, полтора века как все дороги сквозь Драконью гряду перекрывшим. И ладно бы дань взимал за проход, нет — жжёт всё и всех, сколько его ни задабривай! — Говорят, сошлись на брачном союзе, — рассказывает сэр Келлайн, из-за родства с кланом Чаши узнающий многое первым. От улыбки лицо его широкое ещё шире становится, а грудь могучая, гордо выпяченная, сходство с токующим тетеревом придаёт. — Невесту будет выбирать сам дракон. Прилетит в ближайшие дни. Сэр Кристобель смутно удивляется, что ещё весь дворец в панике не носится, пытаясь создать красоту и навести порядок там, где его никогда не было. Куда больше его странное исчезновение партнёра беспокоит: несмотря на внешнюю ветреность, Таэр, кажется, серьёзно относится к… ним. Он бы так надолго без объяснений не пропал. Сэр Кристобель места себе не находит весь остаток дня и начало следующего. Спит плохо и урывками и потому утром как свежеподнятый мертвец выглядит, бледный, на каждый кривой взгляд вонзить в горло клыки готовый. Братья даже шутить не смеют, думают, глупые, что всё дело в девушке, которую отдадут дракону. Мол, знает что-то такое сэр Кристобель, и оттого черны его глаза, как потухшие уголья, не сияют больше внутренним светом, не живут. А Кристобель и рад бы сказать, и рад бы им сказать… да нечего. Дракон прилетает на закате, каждая чешуйка — светло-голубой драгоценный камешек. Крылья тенью полупрозрачной, в тонких прожилках вен, дворец укрывают, голова рогатая на змеиной шее из стороны в сторону ведёт, оглядывается, когти огромные каменные плиты вспарывают, как ножницы — ветхую ткань, а в глазах живут звериный гнев и человеческий разум. Со спины дракона человек спрыгивает неловко, падает на согретые осенним солнцем камни, тихо сквозь зубы шипит и поднимается. Он в фиолетовую мажескую мантию с головой укутан, за спиной посох с расколотым мутным камнем прикручен, ногу неловко приволакивает — то ли ушиб, то ли и вовсе сломал. Хромает к группе магов, среди которых мелькают белые мантии целителей, и исчезает за неширокими, но многочисленными спинами. Дракона окутывает морозное облако, пахнувшее на людей колким инеем и мятным маслом. Дракон окружение спокойным лазоревым взглядом окидывает, разглаживает невидимые складки на длинном ало-золотом халате, выглядящем дороже всей казны королевства, и веско говорит: — Мне обещали все удобства как дорогому гостю. — Тонкая чёрная бровь пытливо выгибается, мол, неужели обманули? Взгляд сэра Кристобеля сам собой на прозрачном камне в переплетении строгих терний останавливается — дракон не наделён скромностью, коль разместил в волосах иссиня-чёрных диадему, символ высшей власти. Но не простому рыцарю, пусть и наследнику Ордена, осуждать дракона. Сэр Кристобель дожидается, пока взыскательного гостя уведут во дворец, и лишь после этого, пост свой передав, в комнату уходит. Он слишком вымотался за последние дни, чтобы блуду предаваться, как соблазняют братья, или сидеть в библиотеке, как душа требует. В комнате тишина. Сэр Кристобель лёгкий доспех стаскивает, затем — плотный поддоспешник, пропитавшийся потом, и замирает. В комнате кто-то есть. Дышит еле слышно, иногда во сне всхлипывая, по простыням ёрзает, носом шмыгает, шепчет: — Бель… Кристобель отмирает, ненужные тряпки скомканной кучей на пол сбрасывает — утром, всё утром, и осторожно одеяло перекрученное распутывает, — опять Таэр от холода окуклился! — совершенно по-дурацки улыбаясь. Хочется паршивца разбудить, всё ему высказать, что за эти одинокие три дня накипело, но Кристобель всё понимает — или думает, что понимает — и решает разбор драконов на утро отложить, желательно — после завтрака. И уж там лисица на собственной шкуре прочувствует, что свою добычу ястребы не отпускают.*-*
В пещере холодно. Темно. Пахнет вишнёвым дымом, который лёгкие обволакивает и, кажется, даже в поры пробирается. Мар Сегтаэрун пытается сглотнуть, слюной першащее горло смочить, но лишь тяжело кашляет, падая на колени. От пыльной взвеси в воздухе голова кружится и за рёбрами болит. Он красную слюну сплёвывает, голову вскидывает и на существо перед ним почти с ненавистью смотрит. То качает головой, диадемой серебряной увенчанной, и равнодушные лазоревые глаза щурит. — Почему я должен вам помогать? — спрашивает. — Я читал легенды, — говорит маг, кашляет, — про драконову диадему и… драконову свободу. Дракон вскидывается, руками ведёт — монеты золотые по полу с тихим звоном катятся, рассыпаются, звенят обиженно и коротко — и тонкий клуб дыма выдыхает, затягивается. — С чего ты взял, — спрашивает, — что мне это интересно? Но мар Сегтаэрун видит: всё правильно. Не зря он добирался сюда, до рассвета сбежав, как неверный супруг от любовницы, из постели своего сэра. Не зря по горам и склонам мыкался, отпечатки сапог на здешнем снегу оставляя. Не зря. — Триединый Совет чтит традиции, Камей Лазоревый, — говорит маг торжественно. Кашляет, сгибается пополам, пальцами в ткань мантии вцепившись. Выпрямляется. — Мы вернём драконий камень… в обмен на драконову свободу. Дракон снова вскидывается, глаза страшные бесчувственные щурит, рычит по-звериному, тлеющую сигариллу в труху перемалывая. За спиной его крылья распахиваются, огромные, о шести когтях, острые. Рвётся дорогая ткань, расползается на ниточки, не сдержав драконьего гнева. Миг — и возвышается над магом огромный ящер, чешуя камнями драгоценными блестит, клыки размером с половину человека. Стоит на месте мар Сегтаэрун. Чувствует, как дрожит всё внутри, но не показывает страха. — Я заберу его силой, — обещает дракон, когтями в каменный пол пещеры впиваясь, — и камешка от вашего жалкого королевства не останется! — И сгорит последняя воля Ингара Рассветного, — тихо говорит маг. Дракон осекается. Крылья по золотым монетам расплёскивает, точно воду, шею змеиную выгибает. Вздыхает. — Красивая хоть невеста? — Леди Роксилла — первая красавица королевства, — мар Сегтаэрун кивает, выдыхает незаметно, кулаки разжимая, опускает плечи, — и невероятного ума девушка. Дракон щурит глаза. — Что ж, хорошо. Шли этого своего… вестника, маг. Я хочу свою диадему. Мар Сегтаэрун голову покорно склоняет и надеется, зачаровывая магического посланца: леди Роксилла знает, что делает.29.08.2019 — 08.10.2019
