Fault.

Они прижались друг к другу так близко, что уже не было места на малейшие чувства.

Достоевский неспешно расстегнул рубашку на себе, наклонившись к Юну погладил нежную кожу. Поцеловал выступающие позвонки, провел губами по контуру татуировки. Руки скользнули ниже и расстегнули штаны. Пальцы сжали ягодицы. - Надо же... Ты не носишь белья... Блондин затылком чувствовал усмешку русского. - Я убью тебя... Клянусь... Рука ласкала возбужденный член блондина. Достоевский прижался к выгнувшимся всем телом Юну. Оказавшись без штанов, Юн вздрогнул. Его кожи спины коснулись оголенные участи кожи русского. Достоевский не стал снимать с его рук оковы – ему нравилось, как они смотрятся на бледных запястьях блондина. - Знаешь, я не шутил когда говорил про достопримечательности. - руки русского ласково оглаживали и сжимали ягодицы, теплое дыхание опаляло нежную кожу ушей. - Одну достопримечательность я хотел осмотреть. И сейчас когда я увидел её во всей красе, думаю, что её стоит посетить. Юн дрожал от прикосновений Достоевского, но как бы он не пытался себя убедить, что ему они противны у него не получалось. Он вдруг понял, что Федор не шутит и возбуждён – блондин почувствовал между бёдрами чужой член. – Достопримечательность? Я? Ты издеваешься над мной? – прохрипел Юн, сдерживая стоны от провокационных действий Достоевского. – Тебя разве эта вся ситуация не заводит, Юн? - прошептал русский, уткнувшись в шею блондина. - Тебе это нравится. Чувствовать себя ограниченным кем-то другим и не нести ответственность за то, что сейчас происходит. - Ошибаешься! - Я уверен в этом. Ты хочешь отпустить все свои тормоза и дать себе волю. Возможно, Юн и правда хочет этого. Отпустить себя, сорваться с своего поводка. Почувствовать свободу. Ни быть ни кому обязанным, притом что за эту ситуацию. К тому же Достоевский не такой уж и плохой вариант. Федор хочет его... А что? Очень неплохо, даже очень, можно расслабиться сегодня и забыть про все: про Триаду, дела и сестру. Ладно, с этим всем он разберется позже. В последнее время все больше и больше проблем приходилось оставлять на потом. Что же Юн окончательно перестал быть прежним на сегодня, то есть холодным и расчетливым, а становился каким-то…другим.       Федор почувствовал как Юн под ним расслабился, даже представив как все цепи, что сковывали блондина начали исчезать будто их и не было. Достоевский ухватил подбородок Юна и чуть повернул его к себе и поцеловал. Тот застонал и прижался. Федор углубил поцелуй, другой рукой еще крепче прижав податливое тело. Блондин выгибался и прерывисто дышал. - Какой ты отзывчивый, — мурлыкнул русский, пальцами он добрался до мускулов груди и нежных сосков, прижался всем телом. - Я хочу тебя... Сейчас… Немедленно… - бледное лицо чуть разрумянилось, глаза горели, губы стали яркими от поцелуев и ласк. Сильные руки притянули к себе тело Юна за бедра, крепко прижали. Узкие бедра русского сделали неуловимое сексуальное движение, прижимаясь плотнее. Юн застонал и выгнулся, ставший абсолютно раскованным и поэтому невероятно красивым. Достоевский взял Юна за длинные волосы и потянул, резко запрокидывая голову. Нагнулся к беззащитной шее, провел языком линию вдоль подбородка и скулы к уху. Из горла блондина вырвался хриплый стон. Федор коварно улыбнулся, сверкающие темно-фиолетового цвета глаза и ни единой здравой мысли в голове. - Юн... Жаркое дыхание Федора. Его непривычно нежные ласки. Поцелуи, как касания ветра. Русский слегка отстранился, потянувшись за тюбиком со смазкой, лежавшем на прикроватном столике. Совсем уж неожиданная забота о том, чтобы подготовить его... Палец обводил по кругу упругие сжатые мускулы, легко надавливал, расслабляя и заставляя блондина стонать и бессознательно подаваться навстречу. Осторожно ввел палец внутрь всего лишь на треть, начав делать медленные круговые движения всем запястьем, но не проникая дальше. Юн замер, всем телом ощущая движение его пальца внутри себя, ожидая мучительно сладкого первого проникновения, выгнувшись, слегка опустив голову. Стоны рвались из рта блондина. Федор усмехнулся, услышав сдавленный стон, одновременно начиная двигать пальцем и добавляя второй. Вскоре пальцы нашли простату. Юн вскинулся, зашипев сквозь стиснутые зубы, потрясенный, вздрагивающий на волне удовольствия накрывшей раз и другой. Не отдавая себе отчета, он сам приподнял бедра и подался навстречу ласковой руке. Словно со стороны он слышал свои невнятные мольбы о чем-то, стоны. Парень чувствует, что пальцы исчезли, и чувствуется пустота. Его подхватывает под поясницу и притягивают ближе к себе. Русский что-то шепчет ему на ухо на русском, придвигаясь бедрами к нему вплотную. - Мне нравится твоя покорность, – шепнул Достоевский, касаясь губами шеи. – Мне нравится, что в постели ты куда более покорен, чем в жизни. Конечно тебе нравится, но после я вырву твой позвонок! – неожиданно злобно подумал Юн, нервно сжимая оковы на руках в ожидании первого проникновения. На мгновение Федор застыл, глядя на прекрасное гибкое тело перед собой – со следами давних шрамов, узора татуировки, которые совсем не портили красоты. Что-то было в его покорности. И это что-то цепляло. Но тут Юн повернул к нему голову, и по губам его скользнула улыбка – ждущая, немного развратная. Он сжимает руки в кулаки, кусает тонкие губы и абсолютно по-блядски выгибается, вжимаясь задницей в пах русского. Эта улыбка и действия стали последней каплей. Федор рывком вошел в него, так и не раздевшись до конца – просто расстегнул брюки, насколько это было нужно. Так и не почувствовав мгновенной агонии тела Юна. Слабый стон блондина заставил его обо всем забыть. Они начинают двигаться вместе. И помимо воли, ему начинает нравиться эта ломота во всем теле от неудобного положения. Даже затекшие руки причиняют какое-то странное удовольствие. И горящие глаза Достоевского. Уж не играет ли он в одну из своих игр, в которых он всегда выходит победителем? Все кажется просто, как будто иначе и не бывает. И это уже настоящий секс, с укусами, засосами и стонами. С ласками. С чужим вкусом и запахом. И не понятно, на кой нужно было столько разговоров до этого. Толчки были глубокими и медленными, а рука ласкала член Юна. Наслаждение дарило скорее ощущение тесноты, нежели трение…тихие стоны и всхлипывания любовника, когда Достоевский входил настолько глубоко, насколько это было возможно… Никакой боли уже не было, только непередаваемое словами удовольствие от плавных, медленных толчков внутри. Одно движение, еще одно и вдруг резкое, задевающее все точки и выгибающее тело в судороге. Достоевский менял темп движений, делая несколько медленных, неожиданно добавляя быстрое, сменяя на резкое, почти грубое. Юн всхлипывал, ахал и извивался, приподнимая бедра, впуская глубже в себя. Федору нравится это пьянящее ощущение власти над обычно сдержанным и хладнокровным Хон Джи Юном, испытывает особое садистическое наслаждение, видя напряженно сдвинутые лопатки и скованные запястья, на коже которых потом обязательно останутся следы. Но через пару минут Федор теряет всяческий контроль и задвигался ритмичными толчками, глубже и сильнее. Движения бёдер и члена Федора буквально вбивали Юна в постель. Превосходно. Кажется, он даже засмеялся. Русский ускорился, кусал плечи, оставляя кровавые следы на коже, сходил с ума от стонов. Из горла блондина вырывались уже не стоны, а сдавленные крики. Юн, вцепившись зубами чуть ниже оков в свою руку, испытывая дикое наслаждение от удовольствия и острой боли, приближаясь к пику. Хриплый стон, заглушенный подушкой, и нетерпеливые попытки блондина потереться болезненно возбужденным членом о кровать служат для Достоевского сигналом. Он наваливается на Юна всем телом, прижимаясь грудью к его спине, и обхватывает пальцами его возбужденную плоть, принимаясь водить по ней ладонью в своем темпе. Предчувствуя скорый пик, русский сокращает амплитуду толчков, делая их более глубокими и быстрыми, одновременно с этим одной рукой ускоряя движения на члене Юна, а второй обхватывая его поперек груди. Оргазм, накрывает обоих оглушительной волной практически одновременно, заставляя Федора инстинктивно вцепиться зубами в холку Босса Триады, от чего тот несдержанно застонал, не успев заглушить этот постыдный звук. Достоевский без зазрения совести кончает в Юна, зная что ему за это ничего не будет, кроме холодных взглядов, полных ненависти. И ему так же играет на руку то, что Хон Джи Юн, как это не удивительно, вырубается после того, как его тело прекращают прошивать последние судороги оргазма, что дает время русскому привести и себя, и его в порядок.

Ему снилось море. Босые ноги нежились в теплом песке, шум прибоя приятно ласкал слух, а чьи-то руки – невероятно ласковые – бережно гладили его кожу, лаская, зазывая, соблазняя. Вскоре к этой сладкой пытке присоединились и губы – и он уже не мог сдержать стона. Было так хорошо… Приятно… Ммм…

      Парень нехотя открыл глаза, все еще затянутые дымкой после сна. Реальность нахлынула неожиданно, в голове пронеслись картинки событий прошлого вечера. Его взгляд, наконец, обрел ясность и тут же наткнулся на Яна, заботливо держащего его за плечо. Своего телохранителя. Юну захотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю – что угодно, лишь бы не быть сейчас здесь. - Босс... -растерянно произносит тот, стараясь не смотреть на тело своего начальника. - Я хочу голову Достоевского! - рычит блондин, смотря на телохранителя. - Найдите и убейте его! Из намеков на прошедшую ночь остались только беспорядочно разметавшиеся волосы Юна, красные полосы на его запястьях, саднящая задница и ехидная улыбка русского где-то далеко.