Чтобы не было утра

«Что ты будешь делать С этой войной, чумой, крезой, бедой, Возвратившись домой Не тем, кем ты был, Но не тем, кем ты стал? Милый мой, — Ты будешь играть на флейте...»

— Ханьгуан-цзюнь! Сычжуй встречает взгляд светлых глаз, в котором мало кто мог бы прочесть эмоцию, однако он видит ее легко и без усилий — удивление. Он понимает, что кричал громче, чем запрещают не только правила клана Гусу Лань, но и элементарные человеческие приличия. Сердце бьется в горле, когда он идет, путаясь в собственных ногах, от дверей до гуциня перед Ханьгуан-цзюнем и, удерживаясь от того, чтобы просто упасть на колени, аккуратно садится и сжимает дрожащие руки в кулаки. — Сычжуй? — произносит Ханьгуан-цзюнь, выжидающе глядя на него. Сычжуй облизывает пересохшие губы, вдыхает глубоко влажный летний воздух, ощущая родной и привычный запах сандалового дерева. Что он ему скажет? Что он уже в третий раз проживает это утро, и, может, не было бы в этом ничего столь ужасного, если бы не последующая ночь, которая перечеркнет их едва начавшуюся мирную жизнь, не оставив от нее даже пепелища? Почему? Почему, когда его семья наконец-то живет спокойно и счастливо, должен случиться такой кошмар? Что станет с учителем Вэем, если этот цикл прервется? Что, если в эту ночь Сычжуй уже не сможет вот так проснуться, и ему придется поднять глаза от своего гуциня и увидеть, как учитель Вэй держит в своих руках бездыханное тело Ханьгуан-цзюня? Что с ними будет, если они потеряют то, что делает их семьей? Потеряют все. Он не может сказать это Ханьгуан-цзюню. Он не может допустить ошибки. Что, если это знание послужит толчком для того, чтобы это утро ушло в прошлое и больше никогда не вернулось? Что, если, узнав об этом, Ханьгуан-цзюнь все равно окажется в опасности, а Сычжуй потеряет единственное преимущество, которое дает ему шанс? Что вообще заставило время превратиться в порочный круг? — Сычжуй? — слышится, словно сквозь пелену шумящего дождя, голос Ханьгуан-цзюня. — Прошу простить, Ханьгуан-цзюнь, — хрипло просит Сычжуй, склоняя голову. Влажные волосы неприятно липнут к горячим щекам. Не поднимая взгляда, он слышит шорох одежд и легкие шаги. Ханьгуан-цзюнь обходит гуцинь и опускается на колени рядом с ним, обхватывает пальцами запястье. Сычжуй выдыхает. Он знает, что его сердце колотится, как у не привыкшего к рукам кролика, оказавшегося пойманным человеком. И он не знает, как заставить его замедлиться. Лба касается прохладная ладонь, и Сычжуй закрывает глаза, подаваясь ей навстречу. — Пойдем, — говорит Ханьгуан-цзюнь и поднимается с места. Сычжуй встает следом, не решаясь посмотреть на него. Он осознает, как выглядит: растрепанный, раскрасневшийся, к тому же еще и без обуви. Он поджимает пальцы на ногах, словно это поможет ему скрыть свой неподобающий вид. Ничего не остается, кроме как идти за Ханьгуан-цзюнем. Дождь немного стих, но еще не прекратился. Капли мерно ударяют по крыше, и, если раньше этот звук успокаивал, теперь Сычжую кажется, что он лишь отсчитывает драгоценное время. Но ведь все уже идет не так, как в предыдущие дни, если их можно так назвать. Может ли он надеяться на то, что теперь изменятся и последующие события? Очнуться от своих мыслей получается, лишь когда они заходят в комнату, которую Сычжуй слишком хорошо знает, благодаря своему детству. Пахнет снадобьями и чистотой. — Госпожа Линь, — вежливо кланяется Ханьгуан-цзюнь, и Сычжуй следует его примеру. — Ханьгуан-цзюнь. Молодой господин Лань, — слышится приятный женский голос, уже лишенный звонкого звучания юности. Когда-то давно, когда Сычжуй еще только начинал свою жизнь в Облачных Глубинах, эта комната с большим круглым окном, выходящим на южную сторону, была его вторым домом. Из-за частых болезней он порой оставался здесь в компании госпожи Линь по несколько недель, наблюдая за тем, как солнце очерчивает арочный свод окна, поднимаясь в летнее время почти на вершину этого изгиба к полудню. Ханьгуан-цзюнь решил, что ему нездоровится? Госпожа Линь — старший лекарь Облачных Глубин — подходит ближе, и от Сычжуя не ускользает ее удивленный взгляд, который она бросает на его ноги. Он не успевает ничего сказать, прежде чем лба касается сухая ладонь. Госпожа Линь поджимает тонкие губы, хмурит брови, а потом проводит рукой по волосам Сычжуя, поправляя спутавшиеся пряди. — Давно такого не было. Пойдем, Лань Сычжуй. В такое раннее утро в комнате лекаря никого нет — точнее, так Сычжуй думает сначала, пока не замечает сидящего за низким столиком приглашенного ученика из клана Не. Завидев его, тот вскакивает на ноги, а, когда следом проходит Ханьгуан-цзюнь, бледнеет и резко кланяется. — Ханьгуан-цзюнь! Ханьгуан-цзюнь кивает, а госпожа Линь только качает головой. — Приветствую, молодой господин Не. Как ваша рука? — спрашивает Сычжуй и только спустя мгновение понимает, как необдуманно это было с его стороны. Ученик делает круглые глаза и переводит взгляд на свою правую руку, скрытую длинным рукавом клановых одежд. — Откуда вы… — начинает он, но потом быстро поправляется. — Все в порядке, молодой господин Лань, спасибо. — Мы закончили, молодой господин Не. Вы можете идти, — говорит госпожа Линь. Он все же удаляется, едва не лишившись чувств, когда проходит мимо Ханьгуан-цзюня. Госпожа Линь просит Сычжуя сесть на кровать и, видя, что он сделал, как велено, произносит: — Ханьгуан-цзюнь, я зайду к вам сразу же, как мы закончим. — Благодарю, госпожа Линь, — отзывается Ханьгуан-цзюнь, кланяется и коротко смотрит на Сычжуя. Сердце сжимается, будто спотыкаясь, когда Сычжуй замечает в этом взгляде беспокойство. Нет, он не снова начал болеть, он просто… — Ханьгуан-цзюнь! Мне нужно поговорить с учителем Вэем! — срывается с его губ раньше, чем он успевает хорошенько обдумать, что ему вообще делать со всем происходящим. — Обязательно поговоришь, когда я закончу. У тебя жар, Лань Сычжуй, — говорит госпожа Линь. Ханьгуан-цзюнь едва заметно хмурит брови, еще раз благодарит лекаря и уходит. Глядя в его удаляющуюся прямую спину, Сычжуй едва не вскакивает и не несется следом. Но ему стоит быть осторожнее и держать свои эмоции при себе. Ханьгуан-цзюнь уже решил, что он заболел, в то время как на самом деле он просто не может удержать под контролем собственные чувства. Он не знает, что ему делать. Совершенно. Нужно дождаться, когда проснется учитель Вэй. Госпожа Линь садится напротив него, слушает его пульс, проверяет ладони, нажимает на точки в центре и между большим и указательным пальцами. Сычжуй закрывает глаза. Что ему предпринять? Будет ли правильным поговорить с учителем Вэем и рассказать ему все, как есть? Вряд ли хоть кто-нибудь в Облачных Глубинах способен понять его в этом так, как он. Но не сделает ли он этим только хуже? Несмотря на то, как хорошо он знает учителя Вэя и его характер, его действия порой бывают совершенно непредсказуемыми. Что, если вместо одного паникующего Сычжуя, появится еще кто-то, знающий о грядущем кошмаре, чьи эмоции и без того похожи на летнюю бурю? Сычжуй открывает глаза и смотрит на круглое окно, за которым уже больше не идет дождь, а потерявшее медный окрас солнце замерло в нижней точке арки. Он просто попросит учителя Вэя не отправляться сегодня на ночную охоту. Это будет куда проще, чем рассказывать ему все. Если ни его, ни Ханьгуан-цзюня не будет в эту ночь в деревне Саньдоупин, ничего не случится. Задумавшись, он упускает момент, когда к его лицу приближается рука, и мгновенно точка между бровей знакомо немеет. — Поспишь, и тебе будет лучше, Лань Сычжуй, — спокойно говорит госпожа Линь, которая ничего не знает о его мыслях. — Нет, — обмирая, шепчет Сычжуй, чувствуя, как все тело наливается тяжестью. — Нет, госпожа Линь! Он пробует поднять руку, чтобы вынуть иглу, но не может даже пошевелить пальцем. — Тебе нужно успокоить тело и дух, — строго произносит лекарь. — И тут не поможет медитация. Я сообщу Ханьгуан-цзюню, что сегодня ты не сможешь посетить занятия. — Мне нужно… — изо всех сил заставляя губы шевелиться, говорит Сычжуй. — Мне нужно поговорить с учителем Вэем! — Обязательно. Когда поправишься. Госпожа Линь берет его за плечи и помогает лечь. Сычжуй почти не чувствует даже поверхности кровати под собой. Спина и затылок стали, будто и не его, руки сначала потяжелели, а потом и вовсе пропали. — Нет… Нет, пожалуйста. Я должен… Учитель Вэй, — произносит Сычжуй, борясь с желанием закрыть глаза. — Лань Сычжуй, успокойся. Я тебя не узнаю, — эти слова госпожи Линь — последнее, что он слышит, прежде чем провалиться в небытие, туманное, как город И. Ему снится, как кровь течет по лицу учителя Вэя: из глаз, носа, рта, ушей. Как она капает с подбородка, как окрашивает в багровый шею и исчезает в вороте черных одежд. Словно обсидиан, флейта Чэньцин на фоне мрака ночи плачет, как потерявшееся дитя. Путь тьмы — это выбор тех, кто не может смириться с утратами. Это выбор тех, кто отдаст себя в услужение собственным демонам, чтобы спасти любимых людей. Сычжуй смотрит на свои руки и не видит под ними гуциня. Вместо него под пальцами гладкие по краям отверстия бамбуковой флейты, которая ждет, когда он поднесет ее к губам. Когда он открывает глаза, его встречает мягкий синеватый полумрак, знакомый до каждого оттенка. Летние ночи в Облачных Глубинах никогда не бывают полностью черными. В детстве, когда болезнь отступала и госпожа Линь позволяла ему покинуть ее владения, его забирал к себе Ханьгуан-цзюнь, опасаясь, что он снова может простудиться в ученических покоях. Такие ночи были самыми безмятежными и мирными на его памяти. Так похожими на те, что он проводил на руках учителя Вэя во время их жизни на погребальных холмах в Илине. Однако эти воспоминания пришли не сразу. Сычжуй был вынужден принять всю пережитую тогда боль потерь, чтобы в награду вновь обрести утраченное детство, в котором были не только лишения, но и любовь, тепло. — Учитель Вэй! — вскрикивает он, резко садясь на кровати. Он снова ощущает руки и ноги и подносит ладонь ко лбу, чтобы удостовериться, что иглы больше нет. Уже стемнело. Значит ли это, что… Сычжуй вскакивает, не обращая внимания на то, что он по-прежнему босиком. Он быстрым шагом идет к дверям, но его окликает госпожа Линь. — Лань Сычжуй, подожди! Мне нужно осмотреть тебя. — Не сейчас, госпожа Линь! Простите, мне нужно идти, — отзывается Сычжуй, уже распахивая двери. На запястье ложатся сухие теплые пальцы, и Сычжуй, зажмурившись, вырывает руку из чужой мягкой ладони. — Отпустите меня! Он, едва не споткнувшись, выходит на улицу и бежит. Взглянув на небо, он понимает, что сейчас, должно быть, около восьми вечера. Где может быть учитель Вэй в это время? В цзинши? С учениками? В Гусу? Он не говорил, что собирается делать в этот день. Если только… Пожалуйста, нет, пусть он будет в Облачных Глубинах! Сычжуй бежит по дорожкам мимо ученических классов, мимо засаженных магнолиями и сливами островков, не в силах замедлить свои шаги. Голова немного кружится из-за целого дня сна. После извлечения иглы госпожа Линь всегда просит полежать подольше, а то и поспать еще уже самостоятельно, чтобы наутро почувствовать легкость в теле и бодрость духа, но у Сычжуя нет времени спать, нет времени заботиться о таких вещах. Ему нужно удостовериться, что кошмар остался лишь в его собственных воспоминаниях. Двери в музыкальный зал распахнуты, и Сычжуй выдыхает, увидев в нем Цзэу-цзюня. Тот изучает табулатуру, сидя с идеально прямой спиной за низким столиком, на котором лежит его белая флейта сяо. Сычжуй поправляет волосы и одежды, насколько это возможно, и входит внутрь. Цзэу-цзюнь поднимает голову и приветливо улыбается. — Лань Сычжуй, рад видеть тебя в добром здравии. Ванцзи утром сообщил, что у тебя был жар. Как ты себя чувствуешь? Сычжуй сокращает расстояние между ними и опускается на колени у столика, выставляя перед собой руки. — Цзэу-цзюнь, прошу, простите за спешку. Вы знаете, где Ханьгуан-цзюнь и учитель Вэй? Он поднимает голову и смотрит на лицо Цзэу-цзюня, который хмурит брови и на мгновение отводит взгляд, прежде чем посмотреть Сычжую в глаза. — Вэй Усянь заходил к госпоже Линь, чтобы проведать тебя, но ты спал, и она не разрешила тебя будить. Днем он и Ванцзи отправились на запад на ночную охоту. К нам за помощью обратились жители деревни Кианшу. Ничего серьезного, но Ванцзи решил… — Они ушли? — перебивает Сычжуй, нарушая одно из правил Облачных Глубин. Внутри все будто застывает, превращаясь в глыбу льда. — Да, — кивает Цзэу-цзюнь, откладывая лист бумаги с табулатурой, и берет Сычжуя за запястье. — Лань Сычжуй, что-то случилось? Пока Вэй Усяня нет, ты можешь поговорить со мной, я постараюсь помочь тебе. Сычжуй мотает головой, чувствуя, как дрожит рука в пальцах Цзэу-цзюня. Сколько у него времени? Он успеет? Он еще может успеть, если полетит на мече прямо сейчас. А что, если попросить помощи? Но сколько времени потребуется на то, чтобы собрать старших учеников, если все уже в своих покоях готовятся ко сну и даже не подозревают о том кошмаре, что совсем скоро произойдет близ Илина? — Цзэу-цзюнь, — облизав губы, произносит он, видя, как Цзуэ-цзюнь с удивлением опускает взгляд на его сжавшиеся в кулак пальцы. — Прошу вас, поверьте мне. Случай в Кианшу — это не просто лютый мертвец, забредший в деревню. Это связано с темной печатью, которую создал Сюэ Ян еще до возвращения учителя Вэя. Произойдет ужасное, если сейчас ничего не предпринять. Пожалуйста, вы можете собрать всех и отправиться в поселение Саньдоупин? Брови Цзэу-цзюня взлетают вверх. Улыбка уже давно исчезла с его лица — губы сжаты в линию. — Саньдоупин? Это же в Илине. — Да! — кивает Сычжуй. — Я не могу сейчас все объяснить, я обязательно все расскажу после. Вы можете собрать старших учеников? Я отправляюсь туда прямо сейчас! Ханьгуан-цзюню и учителю Вэю нужна помощь! — Они связывались с тобой? — медленно спрашивает Цзэу-цзюнь. — Нет, — быстро качает головой Сычжуй. — Нет. Просто я знаю. Прошу вас, умоляю, Цзэу-цзюнь! — он кланяется под колотящееся где-то в горле сердце. Молчание, которое длится не дольше полета лепестка цветущей сливы до земли, кажется ему вечностью. Но потом Цзэу-цзюнь все же произносит: — Хорошо. Лань Сычжуй, не отправляйся один, дождись нас. С этими словами он отпускает его руку, поднимается на ноги, берет со стола Лебин и выходит из музыкального зала. Сычжуй выдыхает и озирается по сторонам. Взгляд падает на его гуцинь, который так и остался тут со вчерашнего занятия с Ханьгуан-цзюнем. Он вскакивает, быстро подходит к нему и берется за ленту, привязанную к тканевому чехлу. Сычжуй тянет за нее, чтобы поднять гуцинь, но лента вдруг выскальзывает из его дрожащих пальцев, и гуцинь падает на пол, разнося по пустому музыкальному залу всплеск потревоженных струн, от которого становится больно в душе. Сычжуй никогда раньше не ронял свой гуцинь. Под прыгающее сердце он наклоняется и отодвигает ткань чехла, чтобы проверить корпус. И с ужасом видит, что одна из струн порвалась. Та же самая, что и в его сне. Сычжуй смаргивает пелену с глаз. Что это может значить? Действительно ли все, что происходило в его снах до этого, неизбежно, что бы он ни делал? Он даже не играл в этот день на гуцине, но судьба все равно распорядилась так, что струна лопнула. У него нет времени думать об этом. Он аккуратно, насколько позволяют трясущиеся руки, поправляет чехол и берет гуцинь, сразу после отправляясь в свою комнату. Босым ногам холодно от каменных дорожек, уже влажных от ночной росы, но Сычжуй быстро идет к себе. Он меняет струну, тщательно проверяя, чтобы все остальные были в порядке, обувается и вновь выходит на улицу. Вокруг не так тихо, как обычно — он видит, как ученики тоже покидают свои покои, держа в руках мечи. Это может значить лишь то, что Цзэу-цзюнь услышал его просьбу. Сычжуй снова смотрит на небо. Слишком долго. Он не может ждать. Он отправится вперед, чтобы помочь учителю Вэю и Ханьгуан-цзюню сдержать мертвецов деревни Саньдоупин до прибытия поддержки клана. Он устраивает гуцинь за спиной, не обращая внимания на непривычную его тяжесть, встает на меч и отправляется, стараясь лететь так быстро, как только может. Путь до Илина, хоть и неблизкий, он преодолеет за два с половиной часа, если его расчеты верны. Высоко под покровом грузных облаков дует прохладный ветер, который помогает остудить голову и хоть немного привести мысли в порядок. Сычжуй думает, что должен быть сильным, чтобы справиться с этой бедой, предотвратить ее. Он не до конца понимает, как работает эта временная петля, в которую он попал, а оттого еще страшнее нарушить хоть что-то, благодаря чему она может повторяться снова и снова. Сколько у него еще будет шансов? Что, если в этот раз он тоже потерпит поражение, а Ханьгуан-цзюнь умрет? В ушах снова звучит леденящий душу крик учителя Вэя, и от этого Сычжуй на мгновение зажмуривает глаза, чувствуя, как сердце сжимается от ужаса, кажется, до точки. Он не может этого допустить. Он сделает все, что угодно, проживет этот кошмар столько раз, сколько потребуется, пока Ханьгуан-цзюнь и учитель Вэй не вернутся после этой ночи домой целыми и невредимыми. Решив это для себя, он позволяет мыслям течь в другом направлении. Почему мертвецы деревни Саньдоупин так сильно отличались от той женщины, что пришла в поселение Кианшу? Она не была такой агрессивной и такой сильной — сдержать ее даже для Сычжуя не показалось бы чем-то сложным, в то время как под натиском мертвецов близ Илина дрожал даже Бичэнь. Их сила не имела себе равных. Они не подчинялись учителю Вэю, и рук всего троих хватило, чтобы сломать кости Ханьгуан-цзюню, сильнейшему из совершенствующихся. Что учитель Вэй рассказывал Сычжую о темной энергии? Ее концентрация тем выше, чем больше зла, горя и потерь в нее вложено. Он говорил, что создал Иньскую печать из меча, найденного под панцирем Сюань-у, где погибло множество людей, и эта печать не знала верности своему хозяину — воспользоваться ею мог кто угодно с достаточным уровнем сил, чтобы подчинить мертвецов своей воле. Но кому подчиняются мертвецы деревни Саньдоупин? Учитель Вэй прошлой ночью сказал, что никому, ведь создатель печати мертв, и от исходящей от поселения энергии не веяло чьей-либо волей. Что отличает их всех от той женщины в деревне Кианшу, кроме места? Сычжуй вздрагивает, едва удерживаясь на накренившемся мече. Место! Вот в чем дело! Сюэ Ян создал не такую же печать, как была у учителя Вэя, а другую, по ее подобию. Его познания о темном искусстве были куда меньше, чем у Старейшины Илина, а потому он мог лишь подражать ему, не зная всех тонкостей. Женщина из Кианшу говорила, что, пытая и в результате убив всех жителей в одно время и в одном месте, высвободив при этом огромный поток темной энергии боли и горя, он разозлился, что у него ничего не получилось, и бросил ее за границей поселения. Вот почему она смогла уйти. Вот почему за эти два года, что она скиталась по пути в родную деревню, она не вобрала в себя столько темной энергии, сколько мертвецы, запертые все это время в этом мраке. Они не могут уйти и пропускают пережитые боль и злость через себя снова, снова и снова, становясь все более агрессивными и сильными, а энергия печати только удваивает это. Значит, сама печать все еще там? И она не подчиняется никому — вот почему учитель Вэй так уверенно каждый раз идет туда, полагая, что с мертвецами можно будет справиться. Она подчиняется самому месту. Вся эта земля — огромная, сокрушительная воля к убийству и отмщению. Что с этим можно сделать? Как упокоить этих мертвецов с поврежденными душами и спасти жизнь Ханьгуан-цзюня? Когда внизу показываются очертания холмов, за которыми находится деревня Саньдоупин, Сычжуй судорожно выдыхает и прикрывает глаза. Хоть бы он успел вовремя! Хоть бы помощь успела вовремя… Цзэу-цзюнь со старшими учениками уже должны быть на пути сюда. Он спрыгивает с меча, едва расстояние до земли оказывается приемлемым, чтобы не поломать себе ноги, и призывает его в ножны. Времени нет. Он ныряет в приоткрытые ворота, ощущая, как царящая за ними темная энергия, горькая и густая, едва не сбивает с ног. Сычжуй быстро идет по укутанной во мрак дороге, пока не видит отблеск горящего талисмана, еле различимый в ночной тьме. Он бежит, на ходу доставая меч, и буквально ныряет в толпу мертвецов, с которыми сражаются учитель Вэй и Ханьгуан-цзюнь. Сердце, тревожно и сильно толкнувшись в ребра, начинает биться быстро-быстро, когда он видит, что оба живы. — А-Юань?! — кричит учитель Вэй, увидев его. Его лицо в крови, и все это точно так же, как в предыдущем сне. — А-Юань, что ты здесь делаешь? — Учитель Вэй, скоро должна прибыть помощь. Нужно отступать к воротам, — отзывается Сычжуй, когда меч едва не выбивает из рук, стоит двум мертвецам навалиться на него. — Ханьгуан-цзюнь, скорее! Прошу! И они действительно отступают, продолжая отбиваться. Учитель Вэй играет на флейте и, находясь рядом с ним, Сычжуй слышит, как хрипят его легкие, как клокочет кровь в горле. Он отмечает, что часть мертвецов на самом деле замедляется, слыша переливы Чэньцин. Значит, у учителя Вэя получается подавить волю печати. Но он один, и его силы уже на исходе. Все происходит слишком быстро. Когда Сычжуй, коротко обернувшись, уже видит очертания ворот поселения и думает, что спасение совсем близко, учитель Вэй вдруг падает на колени, выпуская Чэньцин из рук. Ханьгуан-цзюнь не успевает его подхватить, но тут же оказывается рядом, берет за руку. — Вэй Ин! Сычжуй делает выпад вперед, отбивая потянувшиеся к ним бесчисленные руки. Ни за что! Ни за что он не даст снова этому случиться! Предплечье обжигает такой резкой болью, что он едва сдерживает крик. Мертвец, успевший вцепиться пальцами в его руку, буквально разрывает на ней кожу, сжимая ее стальной хваткой. Сычжуй пинает его ногой и следом наносит удар мечом. И слышит крик учителя Вэя. Едва он поворачивается, сердце, содрогнувшись, летит в черную бездну. Столько крови… Он никогда не видел столько крови. — Ханьгуан-цзюнь, — выдыхает Сычжуй, не обращая внимания на почти онемевшую раненую руку. Снова. Снова. Снова! Лицо Ханьгуан-цзюня совсем бледное, губы все в крови, и Сычжуй видит, как учитель Вэй дрожащими руками стирает ее, но ее становится только больше с каждым вдохом, который делает Ханьгуан-цзюнь. И между этими вдохами каждый раз увеличивается время. Сычжуй снова старается оттеснить мертвецов, но их слишком много. Один из них вцепляется ему в ногу, и он слышит, как ломается кость. Прошивает болью до самой шеи. Смаргивая выступившие слезы, он вонзает меч в мертвеца и вновь поворачивается к учителю Вэю. Ему никогда за всю жизнь не было так страшно. Даже когда он остался совершенно один на погребальных холмах. Даже когда предпочел забыть свое прошлое, которое причиняло слишком много боли. Эта боль сильнее. — Лань Чжань, — одними губами произносит учитель Вэй. — Лань Чжань! — тут же срывается на крик. Сычжую даже не нужно смотреть на Ханьгуан-цзюня. Он знает, что тот мертв. И не может опустить взгляд. Учитель Вэй осторожно кладет его тело на землю, хватает Чэньцин и вскакивает на ноги. Одного его удара с зажатой в руке флейтой достаточно, чтобы голова мертвеца, которого Сычжуй не успел сдержать, оказалась разбитой, как упавший на землю переспелый плод. Сычжуй почти может видеть темную энергию, которая вокруг учителя Вэя будто еще черней, чем в воздухе. Сердце замирает. Почему он не просыпается? Почему? Время летит вперед одним порывом, и Сычжуй не успевает даже осознавать до конца все, что происходит. Кровь. Везде только кровь: на нем, вокруг, на теле Ханьгуан-цзюня, на которое он так и не решается нормально посмотреть, на лице учителя Вэя, в чьи глаза смотреть еще страшнее, чем на мертвого человека на земле — того, кто заменил ему отца. Сычжуй умоляет судьбу дать ему еще один шанс. Что он делает не так? Почему он не просыпается? Он зажмуривает глаза так крепко, что под ними вспыхивают кровавые искры. Пожалуйста. Но время неумолимо. Он слышит голоса за спиной и понимает, что пришла помощь. Слишком поздно. Что бы он ни делал, оказывается слишком поздно. Будто Диюй поглотил его жизнь и душу, не оставив ничего. Время! Он играл на гуцине мелодию, укрощающую время, когда это происходило в прошлые разы! Сычжуй рывком выдергивает гуцинь из-за спины, размещая его перед собой. Раненая рука плохо слушается, но он через боль заставляет пальцы двигаться, щипая струны. Он играет, не зная, зачем это делает. Последняя надежда рассыпается в пыль, когда палец задевает новую струну, и она звучит совсем иной нотой, чем должна. Он ошибся! Он ошибся, и теперь этот кошмар останется их реальностью, которая будет страшнее гибели. Но до этого мелодия звучала так же. Это значит… Последний удар по струнам, и все тело обнимает боль, похожая на пламя. И Сычжуй уже не может сдержать рвущийся из горла крик. * * * Кап-кап-кап. Сычжуй открывает глаза, чувствуя, как ломит тело, будто объятое жаром. Не обращая внимания на боль, он тут же переворачивается на бок и вскакивает с постели, едва не падая на пол, запутавшись ногой в одеяле. Утро? У него получилось? Он быстро осматривает руки, понимая, что ран, полученных от мертвецов, на нем нет. Значит, этого не произошло. Еще не произошло. Он быстро надевает обувь и выбегает за дверь. На улице вновь идет дождь, и Сычжуй не может надышаться прохладным воздухом. Кажется, что он до сих пор чувствует запахи горькой тьмы и крови. Он несется в музыкальный зал, где у него должно быть занятие с Ханьгуан-цзюнем, на котором порвется одна из струн. На ходу Сычжуй вспоминает, что ночью ошибся в мелодии, которую хотел сыграть, из-за новой струны, прозвучавшей иначе. Но ведь она звучала так и до этого, он просто не замечал ошибку в этой спешке, в этом порыве. Значит ли это, что… Нет, ему не нужно в музыкальный зал. Сычжуй резко останавливается, едва не поскользнувшись на влажных камнях. Он должен найти учителя Вэя и поговорить с ним. Сказать ему, что они не должны сегодня идти на ночную охоту. Это единственный выход. Он перепробовал все и уже не знает иного пути, чтобы предотвратить то, что еще только должно случиться. Пусть учитель Вэй подумает, что он лишился рассудка — это лучше, чем та беда, что нависла над всеми ними тяжелой тучей, и жизни уже просто не будет, если она все же обрушится на них. Он разворачивается и бежит в цзинши. Пусть еще слишком рано, он не будет больше тратить время. Притормозив у дверей, он с дрожью выдыхает, поднимает руку и стучит. Разумеется, ему никто не отвечает. Стиснув зубы, он стучит снова. — Учитель Вэй! Учитель Вэй! Сычжуй никогда не входил в цзинши без разрешения, тем более — так рано. Так и не дождавшись ответа, он зажмуривается и открывает двери, нарушая один из тех запретов, которые настолько очевидны, что даже не записаны ни на Стене Послушания, ни в фолиантах. Внутри тихо и пахнет сандаловым деревом. Сычжуй очень часто бывал здесь раньше, и этот запах настолько родной, что у него что-то сжимается в горле, в котором встает ком. Он проходит дальше. — Учитель Вэй. За ширмой слышится шорох, а потом — и сонный голос: — А-Юань? Услышав свое имя, Сычжуй чуть ли не бегом преодолевает расстояние до ширмы и заворачивает за нее. Учитель Вэй садится в кровати и смотрит на него расфокусированным взглядом. — Учитель Вэй, — хрипло зовет Сычжуй и в следующее мгновение падает на колени, подается вперед, упираясь лбом в теплый деревянный пол. — А-Юань! — удивленно восклицает учитель Вэй. В его голосе теперь нет и намека на сонливость. — Что случилось? — Учитель Вэй, умоляю! Пожалуйста, выслушайте меня! Пожалуйста! — говорит Сычжуй, не в силах остановиться. В груди все дрожит, виски болезненно пульсируют. Он больше не может справляться с этим один. Плеч касаются теплые руки, и его тянут вверх. Учитель Вэй поднимает его и усаживает на кровать, опускаясь рядом. На его лице — лишь беспокойство и немой вопрос. Он хмурится; у него спутанные со сна волосы без привычной ленты в них, и одет он в простую белую рубаху и черные штаны. Сычжуй выдыхает и не может произнести ни слова. Перед внутренним взором проносятся картинки пережитых ночей, в каждой из которых он лишался не только Ханьгуан-цзюня, но и учителя Вэя, потому что смерть одного означала и смерть второго, даже если этого не происходило физически. Ком в горле становится больше, и, как Сычжуй ни старается, он не может его проглотить. По щекам начинают течь слезы. — А-Юань, — тихо произносит учитель Вэй, убирая пряди волос с его лица, и обхватывает его щеки ладонями, стирая большими пальцами слезы. — Расскажи, что стряслось. Сычжуй качает головой, подается вперед и прижимается к плечу учителя Вэя, обхватив его обеими руками за талию. Он не может сдержать всхлипы, хотя очень пытается. Голова буквально взрывается болью, но внутри, в сердце болит куда сильнее. Его заключают в теплые объятия; он чувствует осторожные поглаживания по спине, и от этого слез становится только больше. Учитель Вэй какое-то время молчит, крепко обнимая его и перебирая пальцами волосы. Сычжуй чувствует его запах, знакомый с самого детства, чувствует, как распущенные волосы щекочут лицо, и вспоминает, как любил играть с ними, когда был совсем маленьким. Он и сейчас ощущает себя маленьким. Ему нужны его родители. Почему судьба хочет отнять их у него? — А-Юань, тише, успокойся, — звучит негромко голос учителя Вэя над головой. — Все хорошо. Что бы ни случилось, мы все решим. Ну же, расскажи мне, что тебя так расстроило. Сычжуй хлюпает носом и прочищает горло, не в силах заставить себя разомкнуть руки. — Учитель Вэй, пожалуйста, просто пообещайте… мне… кое-что, — произносит он. — Что? — Что вы и Ханьгуан-цзюнь останетесь сегодня дома, — выпаливает Сычжуй ему в плечо. — Умоляю. Не ходите в деревню Кианшу… — Что? Откуда ты… — Пожалуйста! Скажите, что не пойдете. Я вас больше никогда ни о чем не попрошу, просто не ходите туда! Прошу! — всхлипывая и обнимая его еще крепче, умоляет Сычжуй. На некоторое время учитель Вэй снова замолкает, продолжая гладить его по волосам. Потом он все же произносит: — Что ж… Чем займемся сегодня? Сычжуй отстраняется и смотрит ему в глаза. В этом взгляде так и осталось беспокойство, но на сердце становится теплее, когда учитель Вэй улыбается ему. — У вас будет время позаниматься со мной игрой на флейте? — спрашивает он. Улыбка учителя Вэя становится шире, когда он кивает и протягивает руку, чтобы стереть остатки слез с его лица. — Конечно. — Вэй Ин? — раздается у дверей голос Ханьгуан-цзюня. — Лань Чжань пришел, — шепотом говорит учитель Вэй. — Эй, Лань Чжань! — произносит он уже громче. — Доброе утро! — Ты уже… — слова Ханьгуан-цзюня обрываются, когда он заходит за ширму и видит Сычжуя. — Сычжуй? Что ты здесь делаешь? Сычжуй чувствует, как лицо заливает краска вместе с появившимся в голове осознанием, сколько правил он нарушил за одно только это утро, да еще и не явился на занятие. Он весь сжимается, готовясь извиниться, но учитель Вэй опережает его: — Не ругай мое дитя! Он крепко обнимает Сычжуя одной рукой и притягивает к себе. Сычжуй не может сдержать улыбку, прислоняясь щекой к его плечу. Сердце, до этого колотившееся, как сумасшедшее, спокойно и очень тепло толкается в ребра. Этот день кажется настоящим подарком небес. Они с учителем Вэем, который без конца зевает и в шутку ругает его за свой ранний подъем, при этом не переставая улыбаться, кормят кроликов, а потом несколько часов проводят в музыкальном зале, где он продолжает свои занятия по игре на флейте. У него уже очень хорошо получается, он и сам чувствует, какими чистыми и яркими становятся звуки, которые когда-то выходили слишком высокими или с присвистом, но теперь от этого не осталось и следа — учитель Вэй им очень доволен. К середине занятия, когда заканчивается совет, к ним присоединяется Ханьгуан-цзюнь, и Сычжуй чувствует его безмолвное одобрение, когда доигрывает мелодию. Он счастлив. В самый обычный день рядом со своей семьей — он счастлив. За ужином он сидит с приглашенным учеником из клана Не, и тот, когда все заканчивают есть, чтобы можно было говорить, не нарушая правило, показывает ему свою перевязанную руку, заявляя, что в сезон дождей в Облачных Глубинах легко и убиться. Сычжуй советует ему не бегать так быстро, как будто сам не носился этим утром так, что не чувствовал, как ноги касаются земли. Вечером он возвращается в свою комнату и выдыхает, прислонившись спиной к двери. В голову закрадывается несмелая мысль, что у него все же получилось. Ханьгуан-цзюнь и господин Вэй дома, а это значит, что, уснув сейчас, он проснется новым утром, от которого сердце уже не будет подскакивать к горлу, стоит лишь открыть глаза. Он тщательно складывает рукописи на столе, дописывает задание, которое просил выполнить к следующему занятию учитель Лань, и осторожно, крепко закрывает окно, прежде чем лечь в постель. Он проваливается в сон без сновидений, едва затылок касается подушки. Утром он первым делом поворачивает голову, глядя на окно, которое, к счастью, закрыто, как он и надеялся. Светит рыжее встающее солнце, озаряя голубое небо. Дождя нет, а значит, это новый день, и теперь все будет хорошо. Сычжуй тщательно одевается, аккуратно укладывает волосы, обещая себе загладить свою вину перед Ханьгуан-цзюнем и больше так не нарушать правила. Он выходит из комнаты и отправляется на занятие в музыкальный зал, не позволяя себе ускорить шаг, как бы сильно ему ни хотелось увидеть Ханьгуан-цзюня. Проходя мимо библиотеки он, к своему удивлению, не слышит звуков струн, а, когда заглядывает в музыкальный зал, тот оказывается пуст. Может, Ханьгуан-цзюнь решил, что занятия не будет, раз Сычжуй вчера не пришел на него? Или он опаздывает? Нет, такого точно не может быть. В недоумении Сычжуй идет к ученическим классам, на полпути встречая одного из учеников, который во весь опор несется мимо него. — Молодой господин Яо? Что стряслось? — кричит ему вслед Сычжуй. — Беда! Беда, молодой господин Лань! Я за учителем Ланем! — не останавливаясь, отзывается ученик, и тут же пропадает из виду, завернув за угол. Сердце подлетает к горлу. Сычжуй быстрым шагом идет туда, откуда он бежал, и замирает, когда подходит к спуску, уводящему мимо Стены Послушания к выходу из Облачных Глубин. Все ученики — и принадлежащие Гусу Лань, и приглашенные — толпятся тесным кругом. Кто-то закрывает лицо ладонями, кто-то зажимает рот, качая головой. Сычжуй срывается на бег и проталкивается вперед, едва не падая, когда видит, на что все смотрят. На Цзэу-цзюне лица нет, но он что-то говорит двум старшим ученикам клана Ланьлин Цзинь, облаченным в золотые одежды. А на земле перед ними… Нет… На негнущихся ногах Сычжуй делает несколько шагов и видит сидящего на коленях учителя Вэя. Он весь в крови, на щеке глубокая рана, из которой все еще сочатся крупные густые капли, а в его руках… Сычжуй подносит дрожащие пальцы к губам, яростно мотая головой. Нет, пожалуйста, этого не может быть. — Мы получили сигнал о помощи в землях Илина, — слышит он голос одного из прибывших учеников клана Ланьлин Цзинь. — Когда добрались, нашли их у ворот деревни Саньдоупин. Цзэу-цзюнь медленно поворачивает голову и смотрит на учителя Вэя, который, кажется, ничего не видит перед собой и даже не дышит. Сычжуй, пошатываясь, подходит еще ближе, когда Цзэу-цзюнь вдруг нагибается, хватает учителя Вэя за плечи и кричит: — Вэй Усянь! Что произошло? Ответьте хоть что-нибудь! Учитель Вэй даже не переводит на него взгляд. Сычжуй мельком смотрит на его руки, которые будто приросли к окровавленному телу Ханьгуан-цзюня, и бросается вперед. — Цзэу-цзюнь, прошу, отпустите! — кричит он, пытаясь оторвать чужие пальцы от плеч учителя Вэя. — Отпустите! — еще громче. — Учитель Вэй. Учитель Вэй, это я. Он дрожащими руками убирает спутанные и прилипшие к подсыхающей крови на лице учителя Вэя волосы и заставляет его посмотреть на себя. — Учитель Вэй… — шепотом говорит Сычжуй. — Я здесь. Когда он встречает этот взгляд, сердце внутри начинает падать. Даже когда кажется, что оно вот-вот достигнет дна и разобьется, оно лишь продолжает падать в самую черную бездну. — А-Юань, — произносит учитель Вэй, и Сычжуй читает свое имя по его губам, потому что едва ли его голос можно расслышать. — Прости. Сычжуй качает головой, чувствуя, как на глазах закипают слезы. Он на мгновение опускает взгляд, касается пальцами ледяной ладони Ханьгуан-цзюня и зажмуривается. — Как это произошло?.. Вы ведь были здесь вчера. Вы ведь… — Прошлым вечером мы получили послание от Лань Цзинъи с просьбой прислать кого-нибудь из старших. У них не получалось помочь жителям, ни одна догадка не сработала, и они… — звучит над головой голос Цзэу-цзюня, пока не обрывается невнятным шепотом. Цзинъи… Они с Вэнь Нином на окраинах Гусу. А деревня Кианшу как раз по дороге. Сычжуй неотрывно смотрит на учителя Вэя и не узнает его. Снова, у него снова не получилось спасти их. Учитель Вэй снова потерял все. Сычжуй приподнимается на коленях и обнимает его за голову, прижимая к своей груди и утыкаясь носом ему в волосы. Учитель Вэй замирает под его руками, каменеет и молчит, а потом тихо воет на одной ноте, отчего сердце Сычжуя, до этого безостановочно падавшее в пропасть, разбивается вдребезги. Через некоторое время он уже бежит, не чувствуя под собой ног, в музыкальный зал, ощущая, как слезы холодят горящие щеки. Его одежда в крови, и слуги, которых он встречает, удивленно провожают его взглядами, не решаясь остановить. Они еще не знают… Не знают, какая беда пришла в Облачные Глубины. Сычжуй врывается в музыкальный зал и бросается к своему гуциню, одним движением освобождая его от чехла. Он резко тянет за струну, вложив в движение больше духовной силы, чем того требовала цель, и она лопается, ударяя его по руке. Он не чувствует боли, когда кладет гуцинь на низкий стол и достает новую струну, заменяя ее в точности так же, как делал дни до этого. Он все исправит. Он все исправит. Он все исправит. Когда он ошибся в мелодии из-за новой струны, он не замедлил время, как должен был. Он запустил временную петлю. И делал это каждый раз, даже не осознавая. Только последняя ночь в деревне Саньдоупин дала ему это понимание, когда он не проснулся, пока не сыграл ее все с той же ошибкой. Если теперь это вообще можно назвать ошибкой. Заливая гуцинь кровью из раны и даже не трудясь остановить ее, он перебирает струны, молясь лишь о том, чтобы больше никогда не видеть мертвого Ханьгуан-цзюня. И таким — учителя Вэя. Он больше не вынесет ни единого раза. Он больше не вынесет. * * * Кап-кап-кап. Сычжуй выдыхает, слыша шум дождя еще до того, как открывает глаза. Он медленно садится на кровати и переводит взгляд на открытое окно. Воздух в комнате пахнет влагой и летним теплом. Он поднимается, аккуратно собирает рукописи, устраивая их с краю стола, и закрывает окно, чтобы их не намочило из-за порывов ветра. Он приводит себя в порядок и выходит из комнаты, лишь удостоверившись, что выглядит настолько опрятно, насколько того требуют правила и приличия. По пути в музыкальный зал он окидывает взглядом Облачные Глубины, которые только начинают пробуждаться ото сна. Это его дом. Он любит это место, и он хочет защитить его любой ценой. Защитить ту мирную жизнь, что ему даровали, несмотря на его фамилию. Он стал частью клана Лань, оставшись сиротой дважды: когда погибли его родные родители, а потом — бабушка и учитель Вэй. Он все отдаст ради того, чтобы беда не коснулась его семьи снова. Сычжуй не сразу проходит в двери музыкального зала, а идет чуть дальше, успевая сделать то, что собирался — вовремя подхватить поскользнувшегося на дорожке приглашенного ученика из клана Не. Тот бормочет благодарности и кланяется. — Спасибо, молодой господин Лань! Если бы не вы, я бы точно упал. — Прошу вас, молодой господин Не, не бегайте так. Это запрещено, — спокойно произносит Сычжуй и возвращается к музыкальному залу. — Ты опоздал, — говорит Ханьгуан-цзюнь, когда он входит и тут же низко кланяется, выставив перед собой руки. — Прошу простить, Ханьгуан-цзюнь. И извините меня за дерзкую просьбу, — сразу продолжает Сычжуй, подняв голову, чтобы посмотреть на него, но не выпрямляясь. — Пожалуйста, можно перенести наше занятие на завтра? — По какой причине? — Я хотел бы сегодня провести день в медитации, чтобы успокоить тело и дух, — ровно произносит Сычжуй. На мгновение ему кажется, что Ханьгуан-цзюнь задаст еще один вопрос, но он произносит лишь: — Мгм. Сычжуй снова почтительно склоняет голову и, прежде чем уйти, говорит: — Спасибо вам, Ханьгуан-цзюнь. За все. Под пристальным взглядом светлых глаз он забирает свой гуцинь и отправляется обратно в комнату. Струна легко рвется, когда он посылает к ней поток духовной силы. Сычжуй открепляет ее и ставит новую — на этот раз кожа на руках остается целой. Он прячет гуцинь обратно в чехол и кладет на стол к рукописям, а затем направляется в библиотеку. Таким ранним утром там никого нет — все ученики и старшие уже собрались на завтрак, поэтому он, никем не замеченный, заходит в нее, вдыхая запах бумаги и чернил. Сычжуй минует полки со свитками и фолиантами и пробирается вглубь библиотеки, где, он точно знает, находится лестница, уводящая на нижний уровень в отдел Запретных Книг. Без колебаний он при помощи духовной силы взламывает замок и снимает защитное поле, прежде чем спуститься вниз. Воздух здесь немного гуще, чем наверху — сюда редко кто ходит, к тому же право на это есть лишь у учителя Ланя и Цзэу-цзюня. Это его не останавливает. Больше — не останавливает. Его цель — «Собрание Смятения», запретные мелодии с берегов Дунъин. Он находит его не сразу, спрятанное в самый дальний уголок этой части библиотеки. Здесь, в скрытом от солнечного света помещении, он садится за низкий столик, аккуратно расправляя одежды, и погружается в изучение. Он не думает ни о чем, лишь концентрируется на записях, пока не находит то, что ему нужно. Сычжуй берет лист бумаги, кисть и твердой рукой аккуратно переписывает табулатуру, не прерываясь ни на секунду, не позволяя своим мыслям хоть на миг уйти в ином направлении. Закончив, он закрывает книгу и убирает ее на место, а после поднимается наверх, прихватив свои записи, и ставит вновь защитное поле. Он неспешно идет в свою комнату, где прячет записи в чехол от гуциня, а потом направляется за едой для кроликов. Учителя Вэя, как и ожидал, он встречает у подножия горы, когда солнце уже успело подняться высоко и высушить траву от дождя. — А-Юань, доброе утро! — Доброе утро, учитель Вэй, — улыбается Сычжуй, скармливая крольчихе перед собой ломтик моркови. Учитель Вэй садится на траву и тянется к его корзинке, выуживая оттуда маленькое яблоко. Сычжуй перехватывает его руку и забирает его, отправляя обратно в корзинку, куда тут же прыгает крольчиха. — Они кислые, учитель Вэй. Держите лучше вот это, — с этими словами он передает ему другое яблоко, которое на этот раз специально прихватил с собой. Лицо учителя Вэя озаряет еще более широкая улыбка. Сычжуй улыбается в ответ, сжимая на мгновение его руку, прежде чем отпустить. Он сделает все, чтобы эта улыбка никогда не померкла. Он сделает все, чтобы Ханьгуан-цзюнь продолжал встречать его ранним утром в музыкальном зале, когда восходящее солнце окрашивает его идеально уложенные волосы бронзовыми оттенками. Учитель Вэй аппетитно хрустит яблоком, пока Сычжуй достает из корзинки крольчиху и устраивает ее на своих коленях, поглаживая длинные белые уши. — Учитель Вэй, — говорит он, когда тот расправляется с угощением. — Я хотел сказать вам кое-что. — Я тебя слушаю. Сычжуй улыбается и смотрит ему в глаза. — Спасибо вам. Я понимаю, как вам было тяжело, когда вы пошли по Пути Тьмы. Но знаю также, что у вас просто не было выбора, потому что вы хотели защитить тех, кого любите. Я очень высоко ценю вашу жертву и никогда о ней не забуду. Он выпрямляет спину, не вставая с колен, складывает руки перед собой и низко склоняет голову. — А-Юань? — тихо зовет учитель Вэй. — Спасибо. Простите меня, что я не говорил этого раньше. Щеки касается теплая ладонь, и Сычжуй поднимает голову, встречая обеспокоенный взгляд серых глаз. — Почему ты вдруг говоришь мне все это? — спрашивает учитель Вэй. Сычжуй отводит глаза, но потом снова улыбается. — Я должен был сказать вам это еще очень давно. Он берет учителя Вэя за руку, которой тот все еще касается его лица, коротко, но крепко сжимает ее, а потом отпускает и поднимается на ноги. — Вы собираетесь сегодня на ночную охоту? — Да, — кивает учитель Вэй, слегка хмурясь. — Я буду готов вовремя. Сычжуй наклоняется, забирает корзинку и, не оборачиваясь, уходит, лопатками чувствуя чужой внимательный взгляд. Деревня Кианшу все такая же мирная и спокойная. Сычжуй чувствует, как ровно и уверенно бьется его сердце, когда он слушает мелодию «Расспроса», заранее зная все ответы, которые даст им душа. Он почти ничего не говорит, лишь произносит все те же слова, сказанные им в тот самый первый раз, когда он проживал этот день, не зная, чем он закончится, как оборвется. От ворот поселения Саньдоупин темная энергия тянется к нему, обдавая горечью, и он позволяет ей касаться своей кожи, пробираться под нее и клубиться внутри, ожидая своего часа. Гуцинь оттягивает плечо, и он надеется, что сегодня ему не придется вновь играть мелодию петли, чтобы обернуть время вспять. Талисман, освещающий им путь, замирает подрагивающим огоньком, чтобы в следующее мгновение смазаться, как краска при неосторожном движении кисти. Сычжуй, как и в предыдущие ночи, сражается с мертвецами, принимая то, что неизбежно. Он чувствует энергию темной печати, которая пропитала их до самых глубин их поврежденных душ, до самого нутра их почти истлевших тел. Учитель Вэй очень сильный. Сычжуй верит ему, как самому себе. Ему вспоминается тот день, когда они, лишенные духовных сил, плыли из Илина в Пристань Лотоса после того, как учитель Вэй, нарисовав на себе флаг, привлекающий нечисть, спас их от полчища мертвецов. Тогда он потерял сознание на лодке, и все ученики спросили, как может Старейшина Илина вот так лишиться чувств от усталости. Ответ Ханьгуан-цзюня звучит в голове. «Он тоже человек». И один он не справится с таким натиском. Не в этот раз. Сычжуй использует и меч, и гуцинь в этой битве, следя за каждым движением учителя Вэя. Вот он подносит флейту к губам, вот первая капля крови срывается и падает вниз на пропитанную мраком землю. Ради любимых ты пойдешь на все. Это не вопрос выбора. Это вопрос того, как далеко ты можешь зайти, чтобы защитить свою семью. Сычжуй отбивает атаку одного из мертвецов, отрубает руку другому, который встает на его пути, и пробирается к учителю Вэю, вставая с ним плечом к плечу. И достает свою флейту, все это время лежавшую в чехле вместе с гуцинем. Он уверенно и четко ставит пальцы поверх нужных отверстий, беря ноту за нотой. Мелодия, словно пожар, взвивается в воздух, и он ощущает, как ее темная энергия скользит по рукам, клубится в центре груди и вырывается наружу чистыми, протяжными звуками. Учитель Вэй на мгновение сбивается с собственной игры и переводит на него взгляд. Сычжуй качает головой, продолжая играть, чувствуя, как сгущается вокруг них двоих мрак, будто заменяя воздух, которым они дышат. Совсем скоро он чувствует на губах привкус крови, слышит ее трепет в своих венах вместе со стуком своего сердца — ровным и сильным. Мелодия из «Собрания Смятения», призванная подчинять и лишать воли. Путь Тьмы, который оказывается единственным выбором, единственным шансом на победу в его собственной войне. Путь Тьмы, на который Сычжуй ступает без колебаний и сожалений. Как когда-то — человек, подаривший ему эту счастливую жизнь, за которую он будет бороться до самого конца, до последней капли своей крови. * * * Кап. Сычжуй ощущает, как теплая маленькая капля падает на его щеку. Он боится поднимать веки, но все же делает это, встречая взгляд светлых глаз. — Ханьгуан-цзюнь? — зовет он, но получается лишь хриплый шепот. — Сычжуй. Невесомое прикосновение ладони к волосам окутывает приятным теплом. Он чувствует, как от нее ровным потоком струится светлая духовная энергия, мягко согревающая его. Он смотрит на лицо Ханьгуан-цзюня над собой, замечая его чуть влажные ресницы. Он плачет? Сычжуй никогда раньше не видел, как он плачет. Что-то с учителем Вэем? Вздрогнув, он пытается резко сесть, но его удерживают опустившиеся на плечи руки. — Не так быстро, А-Юань. Учитель Вэй. Сычжуй запрокидывает голову и смотрит на него. На его лице уже нет крови, но он выглядит бледным и изможденным. Сычжуй пробует пошевелить руками, лишь в этот момент замечая, что в одной так и зажата его флейта. Пальцы вокруг гладкого бамбукового корпуса онемели, и теперь в них неприятно покалывает. Окинув взглядом помещение, он понимает, что находится в цзинши. Как он попал сюда? В окно пробиваются яркие солнечные лучи, и он видит кусочек голубого неба. Это следующий день? Значит, у него получилось? — Все закончилось? — спрашивает он, не зная, поймет ли кто-то его вопрос. — Мгм. — Ханьгуан-цзюнь, — чувствуя, как сжимается горло, шепчет Сычжуй. — Простите. Простите меня. У меня… У меня не было выбора. Рука на его голове заметно вздрагивает, а потом в пряди мягко вплетаются пальцы. — Я знаю. Ханьгуан-цзюнь гладит его по волосам, и от этих простых ласковых прикосновений что-то внутри Сычжуя взрывается горьким, как полынь, но таким светлым, что он не выдерживает этих чувств. Глотая слезы, он садится и крепко обнимает Ханьгуан-цзюня, пряча лицо в сгибе его шеи.