Сold Тemptation

      Кристофф сидел на ступенях в холле дворца. Даже на тёмно-зелёном ковре, лежащем по всей лестнице, было холодно сидеть. Кое-где ткань покрылась изморозью и инеем. Кто-то ещё мельтешил неподалёку, будто чёрные тени в посеревшем замке. То были либо слуги — уставшие, с тёмными кругами под глазами от недосыпа, разносили ещё оставшиеся тёплые вещи; либо несчастные жители Эренделла, которые думали, что, пройдя чуть дальше вглубь дворца, будет хоть чуточку теплее. В их взглядах всё ещё виднелись слабые огоньки надежды, что их спасут. Из угла холла раздался еле слышный детский голос: — Мама, мы умрём, да? У Кристоффа перехватило живот от того, что он услышал это от ребёнка. Женщина с каштановой длинной косой, туже укутывающая дитя шарфом дрожавшими от холода и слабости руками, уткнулась сыну в макушку, чтобы тот не видел её страха. Мать всегда должна быть сильнее, несмотря ни на что. — Ничего, малыш. Небо нас не оставит, скоро это кончится. Нужно только усердно молиться… Юношу, сидящего на ступенях, постепенно сковывала печаль ещё сильнее предыдущей. Что же будет дальше? Кристофф перебирал мысли в голове, искал выход из положения. Ведь недаром он много раз слышал от мудрых троллей, которые вырастили его, что выход есть всегда. Но что он, человек, песчинка, мог сделать против такой мощной стихии? Мороз и лёд – чистый и злой… и Кристофф, который всю жизнь посветил работе со льдом и, казалось, привык к холоду, впоследствии стал его жертвой. Такой же жертвой, как и все остальные. Такой же жертвой, как и Анна. Его печаль начала превращаться в гнев. Теперь он прекрасно понимал, кто виновник всему этому. Королева. Дьявол. Как смогла она погубить целый народ, который доверял ей и полагался на неё? Как поднялась её рука на собственную сестру? Что двигало ей, когда она стояла, не шевелясь, пока Анна не подавала признаки жизни? От всех этих мыслей юноша, несмотря на природную доброту, начал закипать злобой. За Анну, которую он успел по-своему полюбить за такое короткое время. За свой дом, который нынче похоронен в вечных снегах. Королева Эльза в самом деле опасна для людей и заслуживает расправы! Кристофф ещё никогда не чувствовал ничего подобного. Но ведь мы не знаем, как поведём себя в той или иной ситуации! Какие мысли могут охватить метелью нашу голову, что похолоднее будет той, что за окном. «Неужели, холод настолько сделал людей безразличными, что никто, ни единая душа, не суетится по поводу погибшей принцессы? Её что, просто оставили в какой-нибудь комнате и забыли?» — парень решил, не обращая внимания на слуг, обыскать замок. Похоже, он здесь единственный, кто сомневается в смерти Анны.       По пути его никто не останавливал. Бегать он устал ещё на лестнице, сбив дыхание, поэтому сейчас просто быстро шёл, стараясь заглядывать в каждое помещение. Он, будучи человеком из народа, который, к тому же, рос в лесу, успевал восхищаться красивым убранством замка. Ему казалось, что стены, шторы и расписные двери на самом деле ярче, нежели сейчас. Источников тёплого света ожидать неоткуда, и все цвета кажутся слишком тусклыми. Проходя по галерее с портретами, он возмущался на слишком большое помещение без дверей, ведь пока пройдёшь его до конца — потеряешь больше времени. Но другого пути не было. Машинально его глаза падали на картины и портреты, пока он не увидел портрет со знакомым лицом. Масляной краской хорошо удалось передать цвет глаз. Коричневое струящееся платье так хорошо сочеталось с янтарным кулоном и волосами. Кристофф остановился. Он подошёл ближе, чтобы рассмотреть полотно. Внизу была маленькая подпись: «Её Королевское Высочество Анна Разенграффе, принцесса Эрендельская». Глядя на её улыбку можно было заразиться ей — настолько от неё веяло добром и оптимизмом. В этом и была главная сила Анны. Но на любую силу найдётся ещё большая сила, поэтому теперь от принцессы не осталось ничего, кроме этого портрета. Блондин опомнился, не без грусти отвёл глаза и машинально взглянул на надпись у соседней картины: «Её Королевское Высочество Эльза Разенграффе, принцесса Эрендельская». Карие глаза впали в ступор, а потом перешли выше в поисках лица. Полотно относительно новое — ему не больше года. И вот она. Та самая жестокая сестра без чувств: идеально собранные платиновые волосы, украшенные небольшой тёмно-фиолетовой шляпкой с чёрным пером; на лице ни одного изъяна, поджатые в надетой полуулыбке бордовые губы. Тонкую ровную шею и плечи окутывал фиолетовый бархат, который струился вдоль всего силуэта. Туго затянутый корсет, пышная юбка. Кружева на грудной клетке хоть как-то разбавляли строгий викторианский образ. Руки в чёрных шёлковых перчатках сложены между собой. В отличие от портрета Анны, образ старшей сестры полностью закрытый, замкнутый, как и её поза. Открытым, освобождённым от тканей было разве что лицо. В синих бездонных глазах читался властный холод и…. печаль? Да, точно, брови еле заметно изогнуты так, что угадывается грусть, которую тщательно пытаются скрыть. Однако, чтобы там не чувствовала эта дьяволица, она должна заплатить за то, что сделала!       Кристофф заглядывал в каждую попадавшуюся на пути комнату без разбора: в некоторых растирались спиртом и переодевались в более тёплые вещи люди неизвестных статусов. Иногда могли попасться полуобнажённые девушки, которые тут же начинали истошно визжать и закрывать тела тканями. В какое же запустение всё пришло! В какой бардак и неразбериху всё обратилось! Чудом ему удалось попасть на королевский этаж, хоть и он это не сразу понял. И снова стал заглядывать во все покои, практически отрывая примёрзшие к косякам тяжёлые двери. И нигде Анны так и не оказалось. Разве что в одной из комнат с самым мрачным убранством ещё сверкала корочка льда прямо на полу, а рядом кем-то оставлен наспех сброшенный серый плащ. Но ведь здесь никого не было. Во всяком случае, Кристофф встретил бы этого человека по пути. Он взял в руки плащ и узнал: такими плащами давно никто не торгует, разве что Окен в своей лавке на опушке, который любит собирать и продавать всякий антиквариат и просто хлам. Значит, тот, кто был здесь – либо очень стар, так и не обновив свой гардероб. Либо тот, кто просто купил этот плащ у Окена. Это было единственной зацепкой, хоть и слабой. Кристофф взял с собой плащ и решил пройти королевский коридор до конца — вдруг найдётся ещё что-нибудь интересное?! Последняя комната оказалась более девчачьей, чем предыдущая. И обстановка здесь была куда уютнее. «Судя по всему, это и есть комната Анны» — думал Кристофф, но окончательно уверенным в этом не был. Всё было покрыто изморозью. Зеркало замёрзло, вода в вазе замёрзла, духи во флаконах замёрзли. Но поистине жутким и печальным зрелищем был столик с раскрытым блокнотом, содержащим какие-то записи, на котором лежали очки, чтобы не портить зрение при письме или чтении, а рядом стояла чашка с так и недопитым замёрзшим чаем. Такие оставшиеся следы жизни. Анна держала это перо в руке, пила из этой чашки… Кристофф обессиленно приземлился на диван-кушетку. Неосознанно он стал заострять внимание на тексте в блокноте, а потом всё же взял его в руки. Он понял, что записи имели личный характер, и читать чужие дневники неприлично. Но любопытство взяло верх. Юноша пролистал несколько страниц назад: Июнь, запись 1: «Совсем скоро наступит, возможно, самый лучший день в моей жизни! Совсем недолго осталось до коронации моей дражайшей сестры. Это знаменательный праздник для меня (хоть до этого праздников, особо, не было). Почему скоро, если до неё ещё месяц? Потому что я ждала этого дня слишком много лет, а месяц для меня пролетит как один день. Я радуюсь этому дню больше, чем собственному Дню рождения, который, между прочим, наступит раньше. Всё потому, что он, как обычно, пройдёт абсолютно не радостно и в полном одиночестве. Если моё пятнадцатилетие прошло более-менее весело (хотя, я бы сказала иначе — сносно), то это только потому, что это был мой последний День рождения, который я встретила с живыми родителями. Но даже тогда мне больше всего на свете не хватало сестры. Не просто сестры, а лучшей подруги. Которая сидела всё время взаперти, пока я праздновала и веселилась (старалась веселиться). Поэтому, с каждым годом даже мой оптимистичный настрой угасал. Но теперь, когда откроют ворота, я смогу выйти из замка, познакомиться с кем-нибудь, и виновница торжества будет вынуждена вылезти из своего панциря и выйти в свет. И я, наконец, хотя бы увижу её. Интересно, какая она? Я имею в виду, каким человеком стала? О внешности не спрашиваю, так как видела её новый портрет в галерее. Видела, насколько она красива… Интересно, видела ли она мой портрет? Но я знала ребёнка, а кто она теперь? Уж на душевные разговоры с ней я слабо рассчитываю. Может, это останется голубой мечтой. Но мне, как никогда, важно услышать её голос, знать, что она меня вообще помнит. И что по-прежнему любит, как и я её. И даже если она не скажет мне, из-за чего всё это — мне важно знать, что я нужна ей, как и она нужна мне. Я ведь её люблю.» Кристоффу после прочитанной записи стало обидно за Анну — её любовь оказалась растоптанной самым близким человеком. Но на чтении он не остановился: Июнь, запись 2: «Настал День летнего солнцестояния. То есть, День моего рождения. И, как обычно, ничего не происходит. Разве что, я стала ещё на год ближе к смерти. Неужели, я настолько повзрослела или утопла в этой серости моего обитания в замке, что даже кусок шоколадного торта не обрадовал. По обыкновению, поручаю служанке вместе с обедом отнести Эльзе в покои два кусочка торта. Да, я всё ещё помню о ней, она всё ещё член семьи. Честно, я даже не знаю, ест она их или нет. Раньше я, признаюсь, следила за этим: выглядывала из-за угла, когда служанка выходила из покоев сестры с пустыми тарелками — я тогда безумно радовалась. А сейчас я то ли обленилась, то ли потеряла надежду. Не понимаю. Ладно, возможно, в день коронации всё изменится. Ну или хоть что-нибудь, если не всё!» Юноша улыбнулся, встретившись с проскальзывающим в некоторых фразах юмором, потом перелистнул страницу: «Июль, запись первая: «Не писала целый месяц, так как ничего интересного не происходило, кроме, разве что, начальных этапов подготовки к коронации вроде украшений замка, подбора тканей для наших с Эльзой убранств и составления меню. Но завтра, наконец, наступит тот самый день! Я сгораю от нетерпения! Уже которую ночь не сплю, мну подушки, прокручивая, как буду вести себя на коронации, надо ли что-то говорить, как соблюдать этикет, знакомиться с кем-нибудь. И самое главное, что до сих пор для меня задача — как мне разговаривать с собственной сестрой. Я так сильно боюсь увидеть безразличие или даже неприязнь и презрение в её глазах! И, честно, не представляю, что буду делать: убегу подальше и спрячусь или начну трясти за плечи, желая выбить из неё причину этого многолетнего игнорирования. И, всё же, я слишком долго ждала, чтобы сдаваться просто так — я постараюсь сделать всё ради изменений наших с ней отношений к лучшему. Надеюсь, у меня получится придумать стоящий план, пока я опять буду не спать всю ночь в предвкушении.» Эта запись была последней. Кристофф силой сжимал в руках блокнот и старался не заплакать, как ребёнок. У него оставалась зацепка в виде плаща, и он уже знал, куда ему идти дальше. Но, всё же, позволил себе остаться в комнате Анны, предаваться воспоминаниям, еле удерживая слёзы…

***

      Пока в ледяном замке на северной горе прислуга занималась каждый своим делом, королева часами находилась в покоях младшей сестры. Она либо сидела на стуле возле кровати, либо лежала рядом с Анной. Та в себя так и не приходила. Её белые руки синели и покрывались коркой льда, и Эльза, видя это, не прекращала плакать и гладить принцессу по белой макушке. Завтрак и обед заносился в комнату Анны строго по расписанию. Мясо добывалось в лесу придворными охотниками. Даже в такие морозы в лесу и горах оставались животные, приспособленные к самым суровым морозам. Их мех тоже использовался для покрывал и шуб. И несколькими такими покрывалами Анну обложили со всех сторон. Если поначалу еду приносили сюда только Анне, то теперь и Эльза ела здесь, так как почти не покидала эти покои. И, даже несмотря на то, что к порциям Анны никто не притрагивался — носить их не переставали с надеждой, что принцесса может неожиданно очнуться и сильно захотеть есть.       Эльза в свободное время, которого у неё было теперь навалом, пыталась придумать, как помочь Анне и возможно ли вообще её спасти. А может, вместе с этим найдётся способ помочь всему королевству? По её приказу, созданные ею же шпионы были отправлены в Эренделл с целью изъять из королевской библиотеки несколько книг. Одна из них была о легендах про древних богов и троллей, в которой Эльза и надеялась найти ответ. Книга была большой, с тёмно-коричневым ветхим переплётом, жёлтыми страницами и запахом старины. Разложив её прямо на ледяном трюмо, королева принялась изучать древние истории, легенды и былины. И, наконец, нашла кое-что. Это была легенда, а, может, и былина — кто знает: «В те далёкие времена, когда господствовало язычество, каждая стихия имела божественного покровителя. И даже у каждого времени года был свой бог. Эти боги и были родными и похожими друг на друга — старшие сёстры Зима и Весна и их младшие братья Лето и Осень. Лето был самым дружелюбным, резвым, весёлым и очень он любил своего брата и сестёр. Осень бы не таким сорванцом, но тоже очень добрым и нежным. Сестра их Весна была главой их семьи, так как была самой мудрой, а вот Зима, не смотря на то, что была самой старшей, уступала в мудрости младшей сестре из-за своего упрямого нрава. Всегда существовала она в тени Весны, так как та несла за собой пробуждение, а Зима лишь долгий сон или смерть. И однажды разозлилась она настолько, что устроила сильнейшую бурю, погубив всё живое вокруг, а затем сама покрылась морозом с головы до ног. Младший брат заплакал и с тех пор не прекращал никогда, сея всюду дождь. Весна, желавшая успокоить его, заплакала сама, и теперь весной тоже часто идёт дождь. И только Лето не поддался скорби, обнял Зиму за плечи и поцеловал в лоб замёрзший. Зима ожила, но душой живее не стала. И с тех пор зимой лишь холод и белая пустота…» Эльза до этого момента была скептически настроена к легендам, но в данной ситуации все средства хороши. Будто в забытьи, но зная, что она делает, девушка встала со стула, подошла к кровати и села на неё. Она могла бы предположить, что может быть не просто снежной королевой, а самой зимой, но в её сердце скопилось слишком много любви к самому дорогому, что у неё осталось. Ей так давно хотелось открыть эту чёртову дверь и обнять Анну, уснувшую прямо под этой дверью на полу. Так хотелось попытаться согреть её своими холодными руками — надеть тысячу перчаток, чтобы не причинить вреда. Так сильно хотелось расцеловать всё её лицо, не оставить без внимания ни одну веснушку. И каких же усилий стоило скрывать эти порывы, когда Анна стояла на коронации так близко — только руку протянуть! — Пожалуйста, останься со мной, — прошептала королева, наклонилась и нежно коснулась губами щеки Анны возле уголка губ. В это невесомое прикосновение Эльза вложила все свои чувства, накопившиеся за тринадцать лет разлуки. Иней на коже стал то ли таять, то ли впитываться, синева уходила, но щёки не розовели. Дыхание не было уже таким тёплым и прерывистым — оно не прекратилось, но было холодным, как горный ветер. Поседевшие ресницы дрогнули, а в глазах Эльзы мелькала радость вперемешку со страхом — не сделала ли она ещё хуже. Анна, наконец, открыла глаза.