Пролог
31 августа 2019 г., 01:04
Подростковая подверженность вредным привычкам — интересная штука. Подумайте сами, в какой момент ребенку приходит мысль о том, что дешевый алкоголь вкусный, хотя прожигает неокрепшую глотку? Или сигарета успокаивает. Дурной пример — заезженно, забито как псина под забором. Этот так называемый дурной пример действительно имеет свое влияние на настолько неокрепшей психике, что ее обладателю должно быть лет пять, может, десять в особо печальном случае. А то и меньше. Ребенок прекращает быть ребенком в том понимании развития, в котором типичный обыватель привык считать по советским стандартам воспитания, уже в начальных классах. Удивительно, не правда ли? Ибо что есть ребенок. Не знает, чего хочет? А вы, типа, взрослый человек и все решили уже в свои двадцать пять с плюсом? Цели маленького человека конкретнее ваших, а желания реальнее и ближе. Я возьму выше, без банального. Он знает, что есть мораль, знает, как в соответствии с гуманностью и человеческими ценностями стоит поступать. Неожиданно, не правда ли? Эти понятия воспитываются в семье, с ними дитя идет в школу, там они преобразовываются, крепнут, иногда претерпевают изменения. В любом случае, пубертат оставляет свой отпечаток, без этого никуда. Человек находит себя, хотя бы пытается, многие из его ценностей меняются, кое-какие могут и вовсе исчезнуть. Но. Они есть. И это не ребенок. Уже очень давно.
Но начался разговор о вредных привычках. Не просто так. Я не ответил на вопрос, почему они появляются. Откуда. «Он ведь у нас такой положительный был мальчик! Такой тихий… Откуда? Кто ему показал, что курить хорошо?»
— Никто! Никто мне не показывал, — худощавые пальцы выронили только-только раскуренную сигарету. — Не ори на меня.
Изморозь на чахлой ноябрьской траве коснулась огонька. Тот коротко шикнул и исчез. Андрей проводил взглядом потухшую сигарету. Парень так увлекся рассматриванием черт пойми чего в траве, где виднелась белизна бумаги с полосками селитры, что почти забыл, с кем говорит, из-за кого не смог покурить. Даже не было стыдно. Было никак. Нужно просто постоять и дослушать, сделать вид, хотя бы, что слушаешь. Она прекратит кричать, она устанет.
Рукав пальто одернула женская рука. «Похудела еще немного, — пролетело в голове юноши, когда он посмотрел на кисти матери. — Ей хуже, наверное. Говорят, что нет, типа это нормально, когда теряешь вес на лечении».
— Ты даже не замечаешь, что я похудела на пять кило! Тебе плевать! Эгоист, я вырастила эгоиста, тебе на собственную мать плевать, — она выплевывала слова в лицо сыну. В маленьких серых глазках женщины заблестели слезы.
— Нет, мам, мне не плевать, перестань, — он знал, что бесполезно что-то говорить. Слова даже далеко не улетели — застыли в ноябрьском тумане как в ледяной жиже. И зачем? Она не услышит.
Женщина почти бесшумно всхлипнула и застучала каблучками по побитой плитке улицы, уходя прочь от сына. К вечеру очень холодало. И то, что она пустила слезу, было видно по парам от частого дыхания, которые мама оставляла за собой, исчезая на пути домой.
Коротким движением Андрей поправил шарф на шее, подтянув его ближе к горлу. Как по голове дала яркая картина из памяти, так же больно бьет в глаза вспышка прожектора на стройке, на которую заходить ночью не стоило. Как рука юноши сейчас легла на шерсть у глотки, так вчера ночью там лежала чужая, только не поверх одежды. А на голую, в ледяном поту кожу. Когти, ногти — нет разницы, как это называть — впились в шею, там, где пульсировала пара сонных артерий. Артериальное давление превысило метку 200 — в голове гудело, пульс отбивал 150 — гул разбавлялся буханьем сердца под астенично расположенными ребрами. Случись это прошедшей ночью дебютом — Андрей, может, закашлял бы. Но сейчас он запустил пальцы под шарфик, прощупал пульс, а над ним мелкие четыре ссадины от ногтей с одной стороны, и одна с другой. И больше ничего.
Глубокий вдох. Просто пора идти домой.
Шелест пачки сигарет. Щелчок зажигалки. Первый выдох табачного дыма.
От плохих примеров не курят. От хорошей жизни тоже.
