Мой милый мальчик

      «Ты мне еще спасибо скажешь за то, что я сейчас настаиваю на подаче документов в этот вуз».       — Не скажу.       Слизав пенку от капучино кончиком языка, мужчина похлопал по карманам брюк в поисках заветного портсигара. Фраза, которую он бросил на пустой кухне, разбилась об идеально чистые окна с видом на город. Ему понравилось еле слышное эхо. И он повторил:       — Не скажу, мама, не скажу…       Может, стоило бы и снова поразмыслить на тему проекции мечт родителей на своих детей. Дескать, воспитать то, чем ты бы сам хотел быть в детстве, но не получилось. И оградить как от огня дитя от его мечт. Ведь они пагубно влияют на восприятие реалий мира. Не дают понять, насколько тяжко будет выжить здесь, в реальности. А мудрые родители понимают. Они все понимают, они же родители.       Но не сейчас. В свое время, еще в ВУЗе, Владислав «надумался» про все то, из-за чего он, собственно, и находился там. Сейчас мотив-цель была другой. До магазина два шага, накидывать пальто не хотелось. Поэтому мужчина оставил недопитую чашку кофе на подоконнике, проверил бумажник в кармане, натянул туфли и через минуту был на улице.       Колокольчик над дверьми маленького магазинчика под домом звякнул, когда открылась дверь. Дунуло ноябрьским холодом и сыростью, в теплое помещение затянуло дымку с улицы. За прилавком стояло двое. Женщина уже рассчитывалась за коробку печенья, забирала сдачу. Следующим в очереди был мальчик. На вид лет двадцать, но неокрепшее тело и не огрубевшие черты худого лица выдавали в нем еще подростка. Дорого одетый, с идеально зачесанными на бок русыми прядками волос — он походил на состоятельного молодого мужчину, но было видно, что он не особо уверен в себе, будто мнется, топтался на месте, переступал с ноги на ногу время от времени. Влад сделал вывод о не особо серьезной цифре возраста и встал за спиной мальчика. Подошла очередь незнакомца. Как и ожидалось, он хотел купить сигарет. Продавец за прилавком внимательно посмотрел в лицо мальчишки и после полминутной паузы попросил документы.       Снова звякнул колокольчик над дверью, фигура в пальтишко скрылась.       — Те же, что и вчера, Влад? — обратился кассир к мужчине, который провожал взглядом мальчишку, так и не купившего сигарет.       — Те же…       В маленьком городке страны постсоветского пространства ноябрь набирал силу. Трава жахла, земля остывала с каждым днем все глубже. Солнце вставало позже, вечер начинался раньше. Здесь, в отличии от многих других местечек, особой разницы между слоями населения не было. Все жили как минимум неплохо. Трущоб не было, и даже в магазин у дома или подъезда люди выходили не в пластмассовых сланцах. Народ здесь был образован, смирен и тих. Хоть город был и не маленький, в его части, в которой снял квартиру Владислав, все продавцы знали своих покупателей, соседи знали соседей. И даже с синдромом «большой деревни» люди мало говорили. Дело даже не в слухах. Здесь они вообще… мало говорили. Над домами нависла ледяная дымка конца осени, воздух стекленел, время замирало.       В высоком небе, за дымкой, среди редких перистых облаков повисла луна. Веяло приближающейся зимой. Тишина… Редко проезжающие мимо машины говорили о том, что дело шло к ночи. И проводя взглядом блестящий под луной корпус одиноко проезжающего мима автомобиля, Владислав вышел из магазинчика. За спиной звякнул колокольчик. По коже пробежал морозец — мужчина даже на секунду пожалел, что не прихватил пальто — рубашка и жилет не особо грели. Но секунда, другая. И пальто надевать перехотелось. В руках зашуршала обертка новенькой пачки сигарет. От разглядывания ночного неба отвлекли шаги. Где-то совсем недалеко. Влад не посмотрел в ту сторону, откуда они раздавались, но вслушался. Шаги прекратились в паре метров от мужчины.       — Добрый вечер, — высокий женский голос, по которому можно было сказать, что его обладательнице не больше лет тридцати, раздался оттуда, где только что замер шаг. Владислав повернул голову и через прищур взглянул на женщину. Тоненькая фигурка освещалась светом из магазина с одной стороны, и оттого образ казался теплым, а с другой — лунным, и черты лица под белым освещением заострились, подчеркнув тяжесть взгляда.       — Добрый.       — У вас найдется прикурить?       Щелчок бензиновой зажигалки. Подкуривая женщине, Влад смотрел на нее сверху вниз, будучи на полторы головы выше. Он понимал, что ему стоит поспешить скрыться, дабы не замерзнуть. Ибо вид незнакомки обещал продолжение разговора дальше вреда курения. Аккуратные, уложенные локоны русых волосы отдавали Chimaera Tiziana Terenzi, выдавая в обладательнице как минимум состоявшегося человека.       — Вы не мерзнете? — она подняла голову и посмотрела мужчине в глаза.       — Мне близко отсюда, — кинул Влад. И дабы действительно не продолжать разговор, уже сделал шаг в сторону от женщины, подбирая слова для прощания.       — Я вас раньше не видела тут. Вы приезжий? — пытливым голоском продолжала дама.       — Приезжий.       — В школу?       — По мне видно? — он вскинул черные густые брови, изображая удивление.       — Вы педантичны. В школе не хватало психолога. Уж очень, — она не отрывала от него взгляд, никак не восприняв наигранное удивление.       По коже уже полз холод, мужчине действительно пора было домой.       — Если я права, то вы, я думаю, познакомитесь с моим племянником, — ее тоненьких губ, накрашенных бордовой матовой помадой, коснулась улыбка.       — Приму за честь. Простите, мне пора, — коротко кивнув, Влад секунду прождал ответа, туша сигарету об урну и выкидывая бычок. Но его не последовало. Более того, женщина просто молча кивнула в ответ и, развернувшись, исчезла в тени облысевших деревьев. Он проводил ее прищуренным взглядом.       Холодало. Еще больше. Поежившись, Владислав сам поспешил скрыться от ноября.

***

      Он любил свою работу, когда та становилась интересной. Но не сейчас. Не сейчас, он был, черт побери, в этом уверен. Сейчас трехэтажное здание с высокими окнами и вывеской первой городской гимназии не сулило ничего любопытного в сфере занятости Влада. Разбалованные дети, высокомерные мрази, унижающие друг друга за все, что попадется под язык. Что? Что может быть среди них интересного? Разве что, ребенок, который слегка беднее остальных, будет комплексовать по этому поводу. Ну и расстройства пищевого поведение среди девочек начиная с класса восьмого. Он может попытаться помочь, но его дело будет состоять только в направлении ребенка к психотерапевту. А он психолог. Просто психолог. И время от времени думающий о том, что, может, стоило идти вообще в медицинский, раз уж мать обрубила мечты на корню с художественным направлением.       Лицо обдало теплым воздухом, стоило открыть двери в школу. Влад кивнул охраннику, тот пропустил мужчину через турникет. Они пожали руки. Почти в ту же секунду к психологу подлетела низкая пышная женщина в сером брючном костюме.       — Здравствуйте, Владислав. Вы наш психолог, я правильно понимаю? — она лепетала так быстро и неразборчиво, что только интуитивно можно было понять, что она говорит. Влад взял протягиваемую ему руку на рукопожатие, нагнулся и коротко коснулся губами женской мягкой кисти. — Ох. Ну ладно, я вас проведу, куда нужно. Я думаю, тут нельзя заблудиться, поэтому, наверное, как-нибудь потом прогуляетесь сами. Не в обиде останетесь? — она даже не ждала ответа, дальше продолжила лепетать, уплывая на пышных ножках в сторону лестницы левого крыла школы и время от времени поглядывая, чтобы Владислав спешил за ней. — От вас требуется очень мало, не заработаетесь.       — Да, я понимаю, — бесполезный и никому не нужный ответ. Она не слушала.       — Просто собрать кое-какие данные о наших мальчиках и девочках. Их даже читать не будут, скажу вам по секрету. А давайте на ты. Я ж не представилась! Алина Григорьевна. Алина, — похоже, ей вообще было плевать, слышат ее, не слышат. Скорее, Алина была уверена в первом. И в подтверждениях это не нуждалось. — Так вот, ты, я думаю, все подготовил уже. Кстати, ремонт не делался в твоем кабинете, ты уж не серчай. Школа немного нуждается в обновке, но ты знаешь, мне так нравится все старое! Если оно не разваливается, конечно, как моя бывшая свекровь и ее обожаемый сыночек, — женщина махнула пышной, но такой аккуратной ручкой, что Влад даже проводил движение с долей восхищения в глазах. — Ну вот…       Она замолчала, когда они подошли к одной из высоких дубовых дверей на третьем этаже школы. Протянула ключи Владиславу, глядя на него черными глазками, в которых прыгали искорки.       — Благодарю.       — Удачного дня, — удивительно, но она медленно и четко ответила и поспешила скрыться, беспардонно хлопнув коллегу по плечу. Влад проводил ее воздушную фигуру взглядом.

***

      Басы отдавали в наушниках, заглушая весь шум вокруг. Юноша прикрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул. Последняя пуговица рубашки была расстегнута. Хотелось провести рукой по шее, но нельзя было. Утро прошло возле зеркала с тональным кремом сестры, тон которого подходит под цвет кожи Андрея. Он старательно пытался скрыть следы ногтей на шее. И получилось. Судить об этом можно было по отсутствию странных взглядов людей, ненужных вопросов. Единственное, что плохо, так это то, что на белом вороте рубашки оставалась косметика. Молодой человек провел рукой по волосам и протер лицо. Спать хотелось невыносимо. Музыка не давала. А в следующую секунду и толчок в плечо.       Подъем. В класс вошел учитель. А за ним последовал высокий мужчина в брюках, жилете и белоснежной рубашке со стоящим воротом. Выутюжена идеально. О стрелки на рукавах можно было порезаться.       — Доброе утро. Перед началом хотелось бы познакомить вас с нашим новым, скажем так, психологом, — преподаватель кашлянул в кулак. — Оставлю вас. У него есть интересные задания, я слышал, кхм, что это довольно любопытно для молодежи, — пожилой учитель снова прокашлялся и вышел из класса, настороженно поглядывая на психолога.       Андрей проснулся. Новый человек в школе всегда вызывал интерес. Затем он становился или поводом насмешек, или предметом тихих обсуждений. Так же тихо шелестят мыши, как ученики шепчутся о том, кто вызывает уважение.       И о новом персонаже можно было сказать только то, что насмешек он вызвать не способен. Образ мог рухнуть, стоило объекту открыть рот и начать говорить. И Андрей ждал. Как и весь класс.       Мужчина прошел широким пружинистым шагом к столу учителя и аккуратно положил на него кожаную черную сумку. Он не спешил, хоть и время было ограничено. Возможно, он вообще никогда не спешил. Две секунды психолог стоял спиной к классу.       Судить о его возрасте было практически невозможно. Идеально пострижен и уложен, превосходно выбрит. Когда он повернулся лицом к подросткам, было видно легкую усталость в глазах. Мужчина смотрел спокойно, ровно. Если кто-то желал встретиться с ним взглядом, он давал эту возможность. И ученик опускал глаза. Он подходил под эту школу — тоже слегка старомоден, пафосно медлителен. Незнакомец даже под погоду подходил — на улице, как и в его серых глазах, просвечивался лед приближающейся зимы.       — Я дам вам два теста. Оба требуют от вас хотя бы умения держать карандаш. Или ручку. В зависимости от того, чем вы рисуете. Если рисуете. Если нет, — он сделал паузу, — то хотя бы попытайтесь, — снова пауза. На полминуты воцарилась идеальная тишина. Затем мужчина продолжил говорить. Говорил он медленно, расставляя паузы там, где они требовались. Он знал, что перед ним сидят уже не дети. И знал, что дважды объяснять не придется, если хорошо постараться в первый раз. — Суть заданий, как вы уже поняли, в рисунках. Похабщины не надо, смеяться я не буду. Злиться тоже. И докладывать тоже не стану. Это просто не уйдет дальше меня, вас и вашего листка. И останется не смешным, неинтересным, а себя вы выставите идиотом, — он смотрел в одну точку, на всех и ни на кого одновременно. — На одном листе прошу вас изобразить дом, дерево и человека. Легко, да? — продолжая говорить, он в полуобороте расстегнул свою сумку и достал листы бумаги. Проходя мимо рядов, он медленно клал по два листа на каждую парту. И продолжал говорить. — На втором нарисуйте человека под дождем. Я не оцениваю ваши художественные навыки, вырисовывать не нужно, думаю, палитр и масла у вас с собой не будет. Художники не в счет.       Мужчина раздал все листы и остановился в другом конце класса. Половина учеников обернулась один или два раза и затем снова уткнулись в пустые белые холсты, кто-то начал что-то черкать, смекнув суть задания. Заложив руки за спину, он наблюдал за всеми.       Андрей не повернулся. И не наблюдал за мужчиной. Он смотрел на листок.       — У вас пятнадцать минут, — коротко объявил Владислав, взглянув на наручные часы.       Послышалось чирканье карандашей, кто-то вырисовывал ручкой, кто-то даже старался. Влад не мешал никому. Он просто ждал.       Как и ожидалось, пару человек расставаться с произведениями искусства не хотели, ссылаясь на то, что еще не все дорисовали. Мужчина дал еще пять минут. В конце концов, спустя двадцать минут две стопки рисунков лежали на учительском столе, а в кабинет постучали. Заглянул лысый старый учитель, тот самый, что привел сюда Владислава в начале урока. Хриплым голосом, прокашлявшись, он неуверенно спросил:       — Уже закончили? Я могу начать урок?       Влад пригласил преподавателя жестом.       — Спасибо, Владислав Александрович, кхм, — учитель ужасно сутулился, руки прятал в карманах брюк, редко поднимал глаза. Вопросительным знаком встав возле учительского стола, он поднял голову и украдкой взглянул на Влада. — Кхм, спасибо большое.       На секунду психолог замер, но затем поспешил собрать две стопки тестов, сунуть их в сумку и, пожав руку лысому «вопросительному знаку», а классу коротко кивнуть, скрылся в дверях. Его проводили, лениво встав из-за парт.

***

      Домой возвращаться не хотелось, но желудок обещал прирасти к позвоночнику, а ноябрьский холод обжигал кончик носа, как бы старательно Андрей не прятал его в шарфике. Курить тоже не хотелось. Голод брал свое, пришлось набирать темп шага.       Частный район поприветствовал огнями в окнах, приглушенными ролетами или шторами. Где-то одиноко на луну выл пес, сидящий на цепи во дворе. Уткнув нос в шерсть шарфа, юноша ускорил шаг. Ветер набирал силу, в шею дуло ледяным ноябрем. Руки даже в карманах начинали мерзнуть, спину тянул портфель.       Дома пахло яблочным пирогом. И, я клянусь вам, любой был бы рад этому запаху. Но мама не готовила яблочных пирогов. Она вообще пироги не готовила.       — Тетя Наташа? — еще пару минут, и урчание в желудке перебило бы по громкости голос юноши. Никто не ответил. — Тетя Наташа, это вы, вы не уехали? — чуть громче спросил Андрей. И из кухни выплыла женская фигура. На губах лежала матовая бардовая помада, а локоны русых волос были как всегда восхитительно аккуратно собраны. Они с мамой были абсолютно не похожи, чего не скажешь о Наталье с ее племянником.       — Не уехала, милый. Не уехала, — она подплыла к нему и коснулась пуговиц пальто. Худенькие пальчики ловко, будто и не касаясь, расстегнули верхнюю одежду. Андрей спустя только полминуты опомнился и поспешил отпрянуть на шаг назад к двери.       — Не надо, тетя Наташа, я сам. Вы лучше идите отдыхайте, вы устали, наверное, еще и кушать приготовили, — он сбивался в словах, говорил их быстро, проглатывал окончания. И прятал взгляд. Портфель упал на пол. И Андрей так поспешил стянуть с себя пальто с шарфиком, что последний пережал горло.       Женщина переплела пальцы рук и смотрела на племянника. Наблюдала серыми глазками, скрытыми под пышными русыми ресницами. Лицо ее было удивительно тонким и аккуратным, а кожа гладкой, матовой. Она молчала. Молчала и смотрела.       И Андрей бежал. Бежал от ее взгляда, бежал от ее невообразимо тонких и ловких рук, казалось бы, готовых выражать заботу и любовь. Он подхватил портфель и быстро скрылся в дверях своей комнаты, заперев за собой. Юноша знал, что ей не понравился его тон. Знал, что в собственном доме он не сможет вечно сидеть в своей комнате, пусть, голод и исчез. Знал, что кроме Натальи и него самого дома больше нет людей. Знал, что она еще раз коснется его сегодня. И еще раз. И еще.       В глазах помутнело, к горлу подступил комок обеда, которого даже в желудке уже не должно было быть. На шее загорелись отметины от ногтей.       Скрип двери. Он же запер. А она знала, где ключи.       Наталья ходила настолько бесшумно, что только скрипящие половицы их дома выдавали, что она рядом. И сейчас они жалко скрипнули рядом с Андреем.       — Там яблочный пирог, мой милый мальчик. Хочешь яблочный пирог, м? — она будто обсасывала слова как леденцы, а потом этими же губами касалась ушей, пока говорила. И они липли, омерзительно липли к коже, оставляли липкие блестящие следы и омерзительные ощущения.       — Я не голоден, тетя Наташа, — голос был тихим, нечетким. Он хотел есть, уже до тошноты хотел, но не рядом с ней.       — Голоден, милый, — она оказалась рядом. Настолько близко, что юноша ощутил ее дыхание у своей шеи. Она была рядом не там, где должны находиться тети, дяди, мамы, да кто угодно, черт побери. — Ты вымазал рубашку тональником, солнышко. Ты мой взял или сестры? У мамы кожа темнее, а ты так разбираешься в красках и во всем этом женском, удивительно…       Змея. Худая. Гибкая. Бесшумная. Она только шипела. Богом клянусь, ее шепот был словно змеиное шипение. Понять это можно было прислушавшись. И сейчас змея была слишком близко к тому, что сама оставила сутками раннее. И нет ничего более мерзкого, чем-то, что животное может укусить там же, куда кусало в прошлый раз. Не такое животное, о котором мы привыкли говорить. Это было самое отвратительное создание из всех с самой приятной наружностью. Но Андрея тошнило. От ее духов, от лоска ее волос, от кожи. И сейчас он готов был скрючиться на полу от рвоты, подступившей из-за ее дыхания. Такого же мерзкого, как и все, что делает она. А дышала Наталья у кадыка юноши.       Руки. Ее руки. Тонкие руки. И одна легла ему на шею.       — Наташа, не надо, пожалуйста, — он молил. Шепотом.       — Не бойся, мой милый мальчик, не бойся. Хочешь, я потом тебе куплю сигарет? Я знаю, что ты куришь… — ее голос вызывал рвотные позывы. — Я видела тебя вчера вечером у магазина в другом конце города… Такая встреча… — ее пальчики надавили именно там, где были царапины от ногтей. Ее ногтей.       — Не надо! — он оттолкнул ее от себя и вскочил с дивана.       Но голос Натальи остановил. Снова. Как и раньше.       — Тебе не поверят, не пытайся. Ты мой. Мой пес.       И тонкие ручки легли юноше на спину. Проскользнули вокруг груди и опустились к ремню.       — Ты знаешь, как себя вести.