Жемчуг дураков

«Всякий капитан и лоцман Королевского Морского Общества обязан быть уведомлен об опасности мест обитания народа айнарэ, мерах пресечения нападений на корабли, принадлежащие флоту Его Величества, как военного, так и рыболовецкого, а так же мерах по безопасному патрулированию границ сопредельных территорий. В случае несоблюдения сих мер офицерский состав и лоцманы лишаются званий и привилегий и разжалуются в матросы в случае выживания либо списываются на берег в случае получения ранений, несовместимых с дальнейшим несением службы. Следует помнить, что народ айнарэ в целом и каждый его представитель в частности — опасны, агрессивны и являются хищниками, с коими тем не менее заключен пакт о торговле и непересечении границ без предварительной договоренности». Выдержка из «Полного руководства для офицерского состава и лоцманов Королевского флота», составлена месяца Листопада шестого дня, 2453 года от ВББ.

      Западная оконечность Лайрана, прозываемая местными рыбаками берегом Туманов, оправдывала свое название целиком и полностью. Туманы тут стояли триста шестьдесят дней в году из трехсот восьмидесяти. Оставшиеся двадцать дней приходились на месяц Бурь. Редкие бухты прятались в нагромождении скал, и провести корабль в безопасные воды мог только опытный лоцман, родившийся и проживший здесь всю жизнь. Но большие корабли заходили в эти воды редко, слишком уж близко от берега простирались охотничьи угодья айнарэ. Только рыбаки рисковали выходить на промысел, в основном вылавливая краснобрюхих каракатиц, угрей и сельдь, да расставляя на мелководье ловушки на крабов и трехногих сафарид, в чьих раковинах иногда можно было отыскать удивительной красоты и чистоты «жемчужины». Конечно, жемчугом они не являлись, зато были малоизученным и редким компонентом для заживляющих эликсиров и противоядий.       Когда его величество Дарвальд III пожаловал Анхелю крохотный надел и древний замок-развалюху в этих местах, многим придворным хлыщам показалось, что это было не более чем оскорбительной подачкой, несравнимой с благодарностью монарха за излечение от тяжелой болезни. Но Анхель с первой же секунды понял ценность подарка, да и прекрасно разглядел, как разочаровано, алчно и зло сверкнули из-под кустистых бровей глазки придворного алхимика, который, видно, и сам на этот надел облизывался, да не хватило знаний, чтобы создать для короля необходимый эликсир и заслужить подарок.       По правде говоря, Анхель не особенно уважал таких коллег по цеху, как придворный алхимик его величества. С самого начала обучения он вынес для себя одну простую истину: алхимик должен быть как волк, которого кормят ноги. Несомненно, желательно иметь хорошую, удобную лабораторию, логово, где со всем комфортом можно производить опыты и исследовать новые компоненты для эликсиров и зелий. Вот только эти новые компоненты еще следует найти, собрать, да не одним, каким попало способом, а десятком, а то и более, способов, дабы быть уверенным в качестве сырья, в том, что в пути до рабочего стола в лаборатории оно не попрело, не подгнило, не пересохло и не слежалось. Конечно же, алхимики, занимающиеся производством эликсиров не штучных, а массовых, на нужды лекарей, флота и прочего, в основном — мастера, имели давно и прочно налаженные каналы поставок, связи с гильдиями травников, сборщиков, охотников и рыбаков, горняков и даже стеклодувов. Но так то они, а таким как сам Анхель, одиночкам-экспериментаторам, оседать надолго в одном месте не следовало.       Большую часть года Анхель путешествовал по всем шестнадцати островам Ванделара, иногда отправляясь и на соседние, дружественные королевству, острова, чтобы пополнить запасы сырья, которое на родине не произрастало, не водилось и не добывалось. И всегда старался собственноручно заготовить все, что было возможно, с самого начала процесса, вплоть до сбора трав или разделки туш. Но он так же был уверен: и здесь есть еще многое, что не было должным образом изучено и опробовано. Взять хоть те же сафаридовые конкреции. Для рыбаков Туманного берега они не представляли никакой ценности, потому как «жемчужины», будучи извлеченными из раковин, уже пару часов спустя тускнели, сохли и растрескивались, а после и вовсе рассыпались мелкой белесой пылью. Сохранить их было возможно лишь в заранее собранной, сгущенной и должным образом законсервированной заклятьями слизи сафарид, и до сих пор никому из собратьев по искусству не приходило в голову так поступить. Анхель и сам бы прошел мимо подобного чуда, кладезя полезных свойств, если бы не разговорился в крохотной рыбацкой деревушке с одним стариком, поразившись его телесной крепости относительно весьма и весьма почтенного возраста. От него он и узнал о поистине волшебных свойствах «жемчуга дураков». Тот старик растворял сафаридовые конкреции, свежеизвлеченные из раковин, в крепком рыбацком роме, и всю жизнь пил только этот напиток. А о пользе «жемчужин» узнал совершенно случайно еще в юности, подслушав разговор двух айнарэ. «Я тогда чудом жив остался, эти твари меня не учуяли, потому как открытых ран на мне не было, камни прикрывали, да и водорослями завалило чуть не по макушку, — говорил старик. — В себя-то пришел, а выбираться сил не было, и хорошо, что не начал ворочаться, а то сожрали бы меня на том островке, как пить дать».       Анхель тогда на его откровения только покивал понимающе: попасть живым в лапы айнарэ — судьба незавидная, врагу не пожелаешь. Морской народ называли кровожадными тварями не просто так. Если им везло схватить кого-то из нарушителей границ их охотничьих угодий живыми, таких бедолаг ждала мучительная и долгая смерть. Айнарэ пожирали не только рыбу и прочих морских обитателей еще живыми, они и человечиной не брезговали, а кровь чуяли в воде почище акул. Среди рыбаков ходили жуткие россказни о тех, кому удалось вырваться из плена, лишившись рук или ног, но Анхель мало верил, что за всю историю сосуществования двух рас рядом таких счастливчиков было много. Говорили, айнарэ делают так, что человек не может шевелиться, но все чувствует и при том не теряет сознания, глядя, как от его тела отрывают куски мяса. Еще говорили, что айнарэ своими голосами могли заворожить так, что моряки и рыбаки сами прыгали в воду. Это уже были не просто легенды или страшилки, недаром же экипажам сторожевых судов Королевского флота предписывалось накрепко запечатывать уши корпией и воском, проходя по границам территорий морского народа, а во всех учебных заведениях для моряков изучали жестовый язык и сигнальные азбуки, световые и флажковые. Ну а об особенно сладкоголосом зинглере* говорили «поет, как айнарэ».       Иногда, особенно в путешествиях по Туманному берегу, Анхеля так и подмывало повторить подвиг легендарного Фэуса Певца Богов, который велел привязать себя к мачте, когда корабль проходил вблизи границ, в то время как остальная команда и пассажиры корабля заткнули себе уши. Правда, Фэус после этого очень скоро сошел с ума и удавился струнами своего китара**… Так что полет фантазий Анхель благоразумно прерывал, машинально поглаживая вытатуированные на висках защитные руны, искусно вплетенные в рисунки трав, костей и черепов. Пальцы нащупывали вживленные в кожу гладкие капельки зеленого опала, и наваждение отступало прочь.       В путешествие к теперь уже своей собственности Анхель отправился, полностью готовый к любым неожиданностям. За три с хвостом десятка лет бродячей жизни он успел научиться многим хитростям бывалых путешественников, не брезгуя знаниями, которые удавалось почерпнуть у встреченных охотников, собирателей или коллег по цеху, таких же бродячих алхимиков. Правда профессиональными секретами делился мало кто, но бытовой житейской мудростью: как сохранить сухим трут, как в кромешный ливень разжечь костер и соорудить укрытие, какую одежду и обувь выбирать, как следить за подковами и сбруей коня, что из провианта брать с собой, а что и как добыть на месте — всем этим делиться считалось не зазорным. Он к тому ж еще и платил за толику знаний эликсирами, а флакончики с клеймом магистра алхимии, да еще и у человека, отмеченного полным «магистерским венком» брали охотно. Ну а как на то смотрели оседлые коллеги — Анхеля не волновало. Какие бы ни ходили слухи при дворе и среди магов, он знал одно: его ценят и будут ценить за работу, а не за следование этикету. Оный этикет предписывал алхимикам носить строгие балахоны до пят, с глухими манжетами до локтя и стоячими жесткими воротничками... Да как же, в пути попробуй-ка в таком балахоне в седло взгромоздиться. Так что алхимика в мужчине, который немного сонно покачивался в седле громадного серого тяжеловоза, мерно бухающего копытами по каменистой тропе, встречные опознали бы только по характерным сложным татуировкам, тянущимся от подбородка через щеки, виски, по наголо, до блеска выбритой и загорелой голове на затылок, и исчезавшим под накрученным на шею вылинявшим, некогда зеленым полотняным платком. Эти татуировки и именовались «магистерским венком», и у Анхеля он был самый полный, какой только был возможен, означая его почтенный ранг среди коллег. Простой люд о последнем догадывался вряд ли, но им хватало и простого понимания, что из рук такого человека и речная вода целебным зельем окажется. Услышав эту сентенцию однажды, Анхель долго посмеивался, но опровергать не спешил. Надо ли кому-то знать, что именно он в ту речную воду добавлял? Вот именно, меньше знают — охотнее пьют и крепче спят.       Солнце опустилось почти к самой линии горизонта, до момента, когда раскаленный алый шар нырнет в свинцово-серые волны, оставалось совсем немного, и Анхель, уже знающий, что после этого с моря начнет наползать непроглядный туман, зашевелился в седле, отвязывая свернутый валиком теплый плащ из шкуры морских собак. Плотный, гладкий мех на внутренней стороне хорошо сохранял тепло, а пропитанная влагоотталкивающими зельями внешняя позволяла не бояться намокнуть. В свертке же лежали и любимые защитные очки, делавшие Анхеля похожим на выпучившую глаза жабу. Обычно, они требовались для работы в лаборатории, но он еще в столице обратился к знакомому мастеру-артефактору, и тот встроил в оправу заклятые на ночное видение округло-шершавые кабошоны черно-зеленой яшмы. Теперь очки еще больше напоминали жабьи буркала, окруженные бородавками.       Анхель натянул очки и накинул на голову капюшон: ветер с моря даже в самую вершину лета дул холодный, и на гладкой, как коленка ребенка, макушке уже начали скапливаться капельки влаги. Не самое приятное ощущение, хоть каким ты бывалым путешественником будь. Иногда Анхель думал о том, чтобы отрастить волосы, но потом вспоминал, как мучился со своими непослушными, чересчур легкими и тонкими кудряшками в первые годы обучения, как от плотного узла и кожаного чепца, под который их требовалось прятать при работе, болела голова, и отметал эту мысль. Непрошенное воспоминание об учебе потянуло за собой и другие: как нечаянно услышал от изрядно подвыпивших погодников, не заметивших притулившегося в уголке таверны подмастерье-алхимика, как именно их, алхимиков, именуют заглазно. Травяными жабами и именуют. А в свете того, что он как раз впервые побрил голову наголо, показалось еще более обидно. Теперь-то уже не трогало, даже льстило в какой-то мере. Жаба — она первейший друг и помощник алхимика. Мало того, что на жабах обычно тестируют многие эликсиры, а некоторые виды являются универсальными определителями ядов и отравляющих испарений, так еще и шкуры гигантских жаб Кодо идут на пошив самых лучших защитных рабочих мантий. Стоят такие мантии бешеных денег, но зато и оберегают почти от любого воздействия, хоть ты кислоту на себя пролей, хоть под струю пара попади, ничего не будет. Да, красоты в такой мантии нет, гладкая, поблескивающая буро-зеленая кожа кажется покрытой слизью, хотя это лишь обман зрения, а если прибавить к этому очки и артефактный «намордник»… Да уж, жаба, как она есть.              Если судить по карте, до утеса, на котором располагался замок, было не так уж и далеко, и Анхель не собирался располагаться на ночлег под открытым небом, рассчитывая добраться уже через час или около того. Может, не стоило задерживаться в Бевье, но, с другой стороны, он задержался не просто так, а по работе, и теперь душу грел тяжелый мешок с копченым окороком, внушительным куском сала и тремя домашними хлебами, полученными за эту работу. Да и осознание того, что спас жизнь не одного, а сразу двух человек — роженице и младенцу — тоже грело. Так что о задержке он не жалел. А на осмотр замка у него будет еще много времени, остаток лета, осень и вся зима. Он намеревался плотно заняться своей собственностью, обустроить себе еще одно логово, где можно будет спокойно исследовать свойства сафарид, благо, судя по карте же, неподалеку от замка Хеллет расположена деревушка рыбаков, и материал можно будет покупать у них.       Расчет оказался верным: тропа, которая тут считалась целой дорогой, петляя меж каменных глыб, вывела его к покосившейся трухлявой шильде с двумя дощечками-стрелками. Нижняя, указывавшая в сторону глухо шумящего прибоем, невидимого в темноте моря, была нечитаема, а вот верхняя, явно недавно подновленная, направляла путника дальше, к деревне с незамысловатым именем Ракуйка. Выбор был очевиден, и Анхель развернул коня в сторону моря. А подумав, и вовсе спешился, ведя его в поводу. Вряд ли этой тропинкой ходили часто, если засыпало камнями — налетит, ноги переломает.       В тумане не спасало и заклятье ночного зрения, все тонуло в зеленоватой мгле, так что он уже стал опасаться дойти до края утеса и сверзиться вниз, так и не отыскав замок. Голос моря стал хорошо различим, когда Анхель сумел рассмотреть впереди что-то, напоминающее башню, отличив ее от окружающих скал лишь по конической крыше. А стена, наполовину осыпавшаяся от старости, и ворота, в которых уцелела только одна покосившаяся створка, намертво вросшая в землю, вынырнули перед ним внезапно.