Жемчуг дураков

      «Здравствуйте долго, коро нэ, и да хранят вас добрые боги!»              Анхель не чувствовал усталости и боли от затекших ног. Он просто стоял на коленях у свежего холмика, в изголовье которого робко расправлял листики крохотный дубовый саженец, осторожно подвязанный к воткнутому в землю боевому копью. Пройдет много лет, и копье врастет в ствол, станет частью дерева, как и тело лежащего под его корнями.              «Я чувствую ищущий меня взор Мара и готов его встретить, хотя и не исполнил всего, что должно».              Анхель чувствовал, что в душе стоящего на коленях рядом с ним Кьяо тоже исходит кровью свежая, первая в его новой жизни рана. И потому потянулся к нему, обнимая — сердцем к сердцу, раной к ране. Как разделенное счастье — всегда больше, так и разделенная боль всегда легче.              «Именно вам я передаю право и обязанность завершить все мои дела. И, прежде чем я расскажу о них, нужно поведать вам историю одной славной девочки, которой я попытался стать отцом, раз уж не сумел сделать этого для тебя, Элэ. Таково было мое искупление».              Двадцать пять лет назад мастер Крис еще иногда участвовал в военных действиях, особенно, если приходилось оборонять рубежи Ванделара от беспокойных южных соседей, которые то и дело пытались отщипнуть хотя бы кусочек от чужого пирога. Даже если это будет Соленая пустошь. Тем более что эта самая пустошь — настоящий кладезь богатств.              «Не всегда удавалось нам успеть вовремя, так же как королевскому флоту не всегда удавалось обнаружить верткие мелкие суда тчак и сжечь или прогнать из наших вод. И тогда с них высаживался десант, как рой саранчи, уничтожавший прибрежные поселения. Пленных они не брали никогда — невозможно было бы разместить на их посудинах. И тем страшнее был результат.       В тот раз мы почти успели. Когда ворвались в деревушку, тчак еще грабили дома и развлекались с пленниками. И только поэтому девчушка, с которой мое копье смело насильника, осталась жива. Ей было всего девять зим, и у нее не осталось никого. Потому через два года в храм на имянаречение ее вел я».              «Ни-Лин» — на южном наречии означает «стоящая на распутье». И теперь, читая письмо-завещание Криса, Анхель и Кьяо понимали, почему девочку так назвали. Соблюдая строгие правила южан, Ни-Лин, тем не менее, категорически отвергала ту судьбу, что ждала женщину по этому самому южному укладу. Ей была противна сама мысль о том, что придется выйти замуж и покориться какому-то мужчине. Но более всего ее ужасала необходимость лечь под этого мужчину и отдать в его руки свое тело. Испытанные в детстве ужас и боль трансформировались в полное и безоговорочное неприятие мужчины как партнера в постели. А беспомощность — в страстное желание стать сильной и уметь себя защитить. Крис ничуть не солгал, говоря, что у него было всего три истинных ученика до Кьяо. Потому что четвертой была ученица — приемная дочь, или, скорей уж, внучка.       У Криса к каждому из них оказалось по одной-единственной просьбе.              «Кьяо, мой Ученик, что превзошел своего Учителя. Ты возьмешь Ни-Лин своей первой ученицей, дашь ей все, что сочтешь нужным и экзаменуешь. На ее щеках нет моего имени, и мне не ведомо, будет ли там твое. Все в воле богов, и их именами я заклинаю тебя: исполни мою волю, мастер боя Кьяо Хават, чье Имя — Поющее Копье.       Анхель, мой друг. Ты поможешь Ни-Лин исполнить ее предназначение. Как тебе известно, женщинам в момент их взросления иногда открывается цель их прихода в этот мир. С первой кровью Ни-Лин видела сон, в котором держала на руках своих детей. Но ее неприятие соития с мужчиной так велико, что зачать обычным способом она сможет только в том случае, если это будет насилие. А такой судьбы я своей дочери желать не могу. Я долго размышлял, как можно это исправить, и понял, что никак, но выполнить свое предназначение Ни-Лин сможет в том случае, если зачатие произойдет иным способом. И доверить это вмешательство в естественный ход вещей я могу только одному человеку, одному магу — тебе. Стань проводником воли богов, их именами я заклинаю тебя: исполни мою просьбу, магистр Анхель Круак, чье Имя — Мудрый Жаб».              Крис, старый мудрый змей, знал, кого и о чем просить. И наверняка понимал, что, ставя перед ними задачи, которые потребуют много сил и времени, отвлечет этим от погружения в скорбь. А когда все будет исполнено — время сгладит острые грани памяти, позволив вспоминать его без ослепляющей боли.       Анхель в самом деле был в силах выполнить его последнюю волю. И, поговорив с самой Ни-Лин, уже начал планировать, что именно для этого понадобится, что нужно заказать, а что отыщется в его собственных закромах. Согласился он и выкупить у нее дом Криса, понимая, что в новой жизни ей понадобятся, скорее, деньги, чем иное имущество: оставаться в Этванде Ни-Лин не хотела. Несмотря на то, что большая часть ее жизни прошла здесь, она желала вернуться на родной остров и поступить в береговую стражу. Пусть ею двигало желание отомстить, но это было ее решение, многажды обдуманное, взвешенное и нерушимое. Он лишь предупредил, что для выполнения последней воли Криса и ее предназначения потребуется около двух лет, получив в ответ твердое и решительное:       — Я знаю и согласна. В том сне я знала, что мои дети — от самых лучших мужчин, которые только могли повстречаться на моем пути. Я принимала их, но понимала, что не могу стать для них хорошей матерью — во мне не проснулась та любовь, что связывает мать и дитя. Боги освободили меня от нее, дав возможность уйти без сожалений и со знанием, что оставляю детей в надежных руках их отцов.       — Отцов? — удивленно поднял брови алхимик.       — Их было двое, и, хотя я носила их одновременно, они не были похожи.       Задача Анхеля враз стала вдвое труднее и вдесятеро интереснее. И это остро напомнило ему тот самый момент, когда он, ведомый азартом ученого, согласился создать для Кьяо «Трансмутатор». Словно бы Тоя-Судьба с игривым смешком толкнула его на новую неизведанную тропу, а Вела-Магия подмигнула с пожеланием дерзнуть. И он уже знал, кто станет ему ассистентом и помощником в этом грандиозном эксперименте. Конечно же, Бреннан — его первый и пока что единственный ученик.              С похорон Криса до выпускных экзаменов было достаточно времени, чтобы Анхель собрал «свой» курс, всех однокашников Рэни, внимательнейшим образом выслушал их и нещадно погонял по всем профильным предметам. Мальчишки стонали, но не слишком громко. Впрочем, какие же они мальчишки? Взрослые, уже совершенно оформившиеся мужчины, и все как на подбор — плечистые и крепкие, чему виной, несомненно, Бреннан и его увлечение искусством боя. После того, как Кьяо стал мастером и уехал из Этванда, чтобы исполнять свой добровольный долг и сопровождать Анхеля, Рэни не перестал навещать мастера Криса. А старый змей первое время ничего не говорил Анхелю, тот сам выспросил у ученика, что и как. В итоге едва не поругался с Крисом, но всучил-таки плату за обучение Рэни основам. Мастером боя Крис его сделать не обещал, но Бреннану оно было и не нужно. Главное было то, что он, обучаясь сам, после учил и своих друзей, повторяя нехитрую истину, почерпнутую из рассказов учителя: хороший алхимик должен быть как волк, которого кормят ноги. А значит, должен быть выносливым, телесно крепким, подготовленным к долгим путешествиям и всяческим неожиданностям. В том числе и стычкам с разбойным людом, будь то на суше или на море.       Анхель смотрел на них и думал, что на месте его величества Дарвальда сформировал бы из этих парней особое подразделение королевских магов. Мало ли что может случиться, а ребята привыкли работать в команде, сплотились и знают друг друга, сильные и слабые стороны. Если бы это были боевики — цены бы такой команде не было. Но вот алхимики… Хотя именно эти ребята отличались страстью к исследовательской работе, недаром же на их курсе нет ни единого выпускника, что остался бы всего лишь в ранге подмастерья, и только трое из двадцати были младшими мастерами. Остальные выпускались в ранге полного мастера, и Анхель чувствовал, что, как и Бреннан, этим они не удовлетворятся.       Что ж, как показало время, Анхель не зря восхищался своим королем.       Отгремели штормовыми валами экзамены, оставляя на берегу новой, взрослой и самостоятельной жизни выпускников. Готовились к церемонии вручения рангов и званий все пять Академий, готовилась к ежегодному балу Коллегия магов. Анхель получил именное приглашение с золотым обрезом и пометкой «обязательно к исполнению», напомнившей ему события десятилетней давности, которые и стали отправной точкой в лоции его жизни. Гадая, к чему такая важность, он все-таки заказал себе новую парадную мантию и начистил цепь со знаком Коллегии.       — Приглашение на двоих, — заметил, поглядывая на Кьяо, уткнувшегося в очередную кипу листов с черновиками романа.       — А? — тот вскинулся и сонно заморгал, оказывается, он уже минут десять как просто дремал, подперев голову рукой.       — И что ты делал ночью, мой золотой? — усмехнулся Анхель, растрепывая его наскоро связанный хвост.       — Думал.       Алхимик вопросительно приподнял бровь, предлагая ему продолжать.       — Учитель Крис был мудр. Я никогда бы не пожелал лечь с женщиной и тем оскорбить тебя, даже ради того, чтобы оставить потомство, — Кьяо мягко закрыл ладонью рот собравшегося возражать мага. — Рано или поздно такое желание во мне бы проснулось, это непреложный закон бытия. Да и тебе, как одаренному богами, нужно передать свою кровь и свой дар дальше. И я помню, что ты говорил про желание остепениться.       — Я говорил? — удивился Анхель.       — Это было еще до того, как я сменил хвост на ноги. Ты говорил с Рэни, а я, как всегда, невольно подслушивал.       — О…       Сходу Анхель не смог вспомнить подробностей, но да, кажется, такой разговор у него с учеником был.       — Если Ни-Лин выносит и родит для нас детей…       Кьяо замолчал, перебираясь на кровать и притягивая к себе алхимика. После смерти Криса он еще больше и чаще обнимал Анхеля, словно это убеждало его: любимый рядом, жив и здоров, и взор Мара еще нескоро коснется его.       — Осталось лишь придумать, как сделать так, чтобы зачатие произошло одновременно от нас двоих, — тихо хмыкнул ему на ухо Анхель, не думая отстраняться.       — Я верю в тебя, ты придумаешь.       — Ох, ну, если ты так веришь…       Разве он мог подвести эту искреннюю, безграничную веру?       — Так что ты говорил о приглашении? — напомнил ему Кьяо.       — Что оно на двоих. Тебе придется облачиться в свое мастерское одеяние.       Кьяо прерывисто вздохнул, наверняка снова вспомнив Криса.       — Да… придется.       — И я вплету тебе в косу черную ленту.       Кьяо сполз ниже, пряча лицо на его плече. Знал, что Анхель никогда не осудит за такую слабость, как слезы, знал и то, что сдерживать их сейчас, когда никто, кроме любимого, не видит — не нужно. И если он может оплакать ушедшего учителя, как человек, это благо.       — Анхэ-э-эль, я хотел бы спеть для него. Хотел, чтобы рядом со мной в этот момент были все, кто был ему дорог. Будто бы я пою от вас всех.       — Так и сделаем, Кьяо. Так и сделаем, — пообещал алхимик, закрепляя это обещание ласковым поцелуем в соленые от слез губы.       

***

      Анхель все-таки не зря искренне восхищался его величеством. Король всегда внимательнейшим образом относился и к нуждам, и к достижениям своих магов, и отчеты кураторов Академий не ложились в дальний стол младшего помощника третьего заместителя второго секретаря его канцелярии. А не выделить выпускной курс Академии Алхимиков и Травников куратор Виннен не мог, даже несмотря на молчаливое противостояние с этим самым курсом, все девять лет не утихавшее. Так что Анхель почти и не удивился, когда на церемонии чествования отличившихся выпускников появился не только его высочество Дариан, но и его венценосный батюшка. О том, что будет принц, куратор предупреждал, а вот явление короля было неожиданным: к стоящему на возвышении куратору Виннену, готовящемуся сказать речь и зачитать списки, подскочил секретарь, бледный и с алыми пятнами нервного румянца, горячечно зашептал что-то на ухо. Виннен тоже спал с лица и нервно дернул цепь со знаком Коллегии, но больше ничего и не успел. Двери зала распахнулись, в него сперва прошел десяток королевских гвардейцев пополам с королевскими же магами-телохранителями, потом — облаченный в парадную ливрею церемониймейстер, звучно стукнувший жезлом о мраморный пол и провозгласивший:       — Король Шестнадцати островов Ванделара, его величество Дарвальд III Ванделид!       Словно ветер пригнул колосья: все гости, выпускники и наставники Академии склонили головы перед вошедшим в зал королем. Дарвальд прошел к возвышению, поднялся, внимательно обозрел собравшихся и коротким жестом приказал куратору Виннену продолжать церемонию. Принц придвинулся к нему и что-то тихо проговорил, улыбаясь. Анхель заметил еще утвердительный кивок и перевел все свое внимание на куратора, а после — на выпускников, выходящих вперед и выстраивающихся в шеренгу согласно заслуженным рангам.       Добрые боги, как же он был горд тем, что каждый из этих двадцати молодых магов сегодня получит не простенькие медные цепи с медальонами, а серебро, а на плечи Бреннана ляжет и вовсе золотая крученая цепь! Как он был горд тем, что каждый, каждый из них, преклонив колено и проговорив слова присяги его величеству, поднимался и, прикасаясь кончиками пальцев к медальону, находил взглядом не только своего учителя, но и его, и Кьяо — и коротко склонял голову. И как же он был рад, когда к кафедре вышел сам король и в установившейся тишине объявил, что учреждает первый в мире — подумать только! — Исследовательский орден под патронажем его высочества, главой которого назначается не один из замшелых старых пней Коллегии, а магистр шестой степени Бреннан Хават! Ему снова, как в день поступления Рэни, хотелось закричать «Да!», схватить ученика в охапку и закружить, хотя вот это у него получилось бы вряд ли: его маленький рыжик уже давно перерос учителя, сравнявшись в росте с Кьяо, да и в плечах был теперь пошире. Он открыто улыбался и ничуть не стеснялся того, что от распирающего грудь счастья и гордости на глазах вскипают слезы. Пусть он украдкой стер их пальцами, они были, были!       Уже потом Рэни рассказал ему, что им всем дали полугодовой отпуск, чтобы будущие орденцы навестили семьи и отдохнули. После же их ждало возвращение в столицу, где будет отстроена резиденция Ордена, лаборатории и новое общежитие, проработаны Устав, права и обязанности каждого члена, ну и вся прочая бумажная и организационная волокита. Прожив в Этванде девять лет, внимательно насмотревшись на магов Коллегии, Бреннан с посильной помощью Анхеля разобрался в хитросплетении отношений и действий и понимал, что король дал им всем огромный шанс стать не заурядными магами в своих городах и деревнях, а кем-то большим. Двигать алхимию, как науку, развивать и расширять горизонты познания. Анхель был с этим согласен. Как и с заявлением ученика, что даже звание главы Ордена не заставит его сидеть сиднем в столице. Ведь хороший алхимик — это тот, кто похож на его учителя.       — Рэни… — растроганно улыбнулся Анхель.       — Никто меня не переубедит, — упрямо наклонил бритую наголо голову Бреннан.       — Я и не собирался. И, Рэни, на эти полгода, вернее, насколько получится, я все-таки надеюсь справиться раньше, ты будешь нужен мне, как ассистент.       Бреннан просиял и немедленно согласился.              Прежде чем забрать с собой Ни-Лин и уехать в Хеллет, они сделали то, что хотел Кьяо. И в благословенной тишине, среди множества деревьев отзвучал поминальный плач — пел Кьяо на родном языке, и Анхелю невольно вспомнилась та песня, что он слышал, стоя над маленькой бухтой своего логова. Да, и сейчас он чувствовал боль и горечь, но было и отличие: несмотря на скорбь, к концу в песне Кьяо звучала и гордость, и радость, и обещание помнить и не посрамить этой памяти недостойными поступками. И потому уходили с кладбища они хоть и со слезами на глазах, но слезы эти были уже не так горьки.              

***

             Магия не всемогуща, но всеобъемлюща в тех областях, где ее применение возможно в принципе. И если что-то невозможно сотворить прямым воздействием, дай время — и маги придумают обходной путь. Магия не знала способа гарантировать двойное зачатие, ни в одном старинном или же современном труде не было ни единого заклятья или алхимического декокта, что помог бы достичь подобного результата.       «Значит, мы придумаем свой способ», — уяснив это после скрупулезного изучения самой крупной библиотеки Коллегии, сказал Бреннан. И работа закипела. За три года было много что сделано, создано, открыто и написано. Пожалуй, большую часть именно открытий можно было смело приписывать Бреннану и его юным коллегам, чему Анхель был безмерно рад. Взять хотя бы «зерцало незримого», то есть, попросту — прибор, позволяющий во много раз увеличить самые крохотные вещи вроде капли крови или кусочка растения. А «зерцало» со встроенной в него фокусирующей линзой из ориаты еще и позволяло магически манипулировать этими вещами на их сверхмалом уровне. Выделить из семенной жидкости то, что оказалось одной из частей, необходимых для зарождения новой жизни в теле женщины. Отыскать в женских органах — исследовали они с Рэни, конечно, не людей, а доступных млекопитающих вроде коз, свиней и обезьян, — ту самую вторую часть, с внедрением в которую «живчика» из семени мужчины начиналось развитие плода. Выяснить, каким образом получается многоплодная беременность.       Да, времени ушло много больше, чем предполагалось. Ну так и работа была проделана безумно огромная, затронуты такие пласты многих наук, в том числе и лекарского дела, и артефакторики, и алхимии, что в одиночку не справился бы и гений. Себя Анхель таковым не считал, трезво оценивая собственные возможности. Зато своих мальчишек — и Рэни, и остальных орденцев, которые внезапно заинтересовались темой и вгрызлись в нее, словно донные проглоты в кита-подранка — да, искренне называл гениями. Конечно, Крис просил заняться этим только его, но нет, один человек, хоть каким бы одаренным богами магом он ни был, не смог бы. Во исполнение же последней воли мастера Криса именно он, Анхель, сейчас должен был проделать самую последнюю манипуляцию, ради которой, собственно, и была проведена столь гигантская работа.       Сказать, что Анхеля слегка потряхивало, значило солгать в превосходной степени: его трясло в нервном ознобе, ведь именно он и именно с этого момента нес полную ответственность за жизни и здоровье уже не одного, как в случае с Кьяо, а сразу троих людей. И пусть двое из них — это пока еще только мутноватые опалесцирующие капельки, хранящиеся в стазис-поле в крохотных пробирках, но теперь лишь от его искусства и от силы его магии будет зависеть их будущее здоровье, как и здоровье их матери.       Дрожь отпустила сразу и резко, только что тряслись руки — и вот уже снова четко выверено каждое движение, стоило взять в них нужный инструмент. Анхель внимательно взглянул в лицо спящей Ни-Лин, коротко кивнул сам себе и склонился над разведенными и жестко зафиксированными ногами женщины, вглядываясь в опущенное почти на ее живот «зерцало». Уже другое — позволяющее лекарю проникнуть взором сквозь преграду плоти, рассмотреть внутренние органы без рассечения, так, как они есть. На периферии сознания тянулись мысли о том, что через несколько лет подобные «зерцала» появятся во всех крупных городах Ванделара — его высочество, заинтересовавшись результатами, не просто так потребовал предоставить ему описание всех созданных инструментов, а патенты на оные были оформлены в какие-то просто нереально короткие сроки. И при этом — не в собственность Коллегии, а в собственность Ордена, что само по себе было революционным: его высочество, как полный патрон Ордена, выплатил за каждого его члена все долги Коллегии, если таковые были. Со дня своего основания Орден Искателей трудился во благо короны и свое собственное, ни от кого не завися.       Уникальный инструмент, дитя союза артефакторики и ювелирного дела, целительства и алхимии, словно живой организм, верткое и хищное насекомое, проскользнул в глубины тела Ни-Лин, жестко контролируемый и направляемый волей мага. Внутри, в слегка утолщенной, обтекаемой головке он нес две совершенно крошечные капсулы, в которых содержались самые лучшие, самые верткие и прыткие «живчики». Через два канала они вскоре будут выпрыснуты в непосредственной близости от готового к оплодотворению «ядрышка» — материнской клетки. И задачей Анхеля было направить их сквозь ее оболочку одновременно, чтобы впоследствии «ядрышко» разделилось на два и сформировало два отдельных плода. К его вискам, усиливая и концентрируя дар, прижимались слегка выпуклые кабошоны из ориаты — не более бобового зерна, но зато заряженные силами всех членов Ордена настолько полно, насколько им хватило времени. Для столь краткого воздействия — более чем достаточно.       Вот он, момент истины, квинтэссенция всей их напряженной трехлетней работы! Крохотный, идеально отлаженный механизм, в «зерцале» выглядящий ужасной головой какого-то червя, вытолкнул свое содержимое, и Анхель полностью отрешился от реальности, усилием воли и очень узким лучом, почти иглой заклятья поймав два сблизившихся «живчика» и направив их внутрь. Еще мгновение — и оба увязли в плотной оболочке «ядра», извивая нитевидные хвостики. Еще миг — и они внутри, и от Анхеля, по сути, больше ничего не зависит… Убрав заклятье и «червя», деактивировав все остальные артефакты, он снял обруч с ориатами и оперся снова подрагивающими руками о край операционного ложа, ощутив, как навалилась на плечи самым настоящим гранитным хребтом многомесячная усталость. До этого момента ее нивелировал азарт ученого, но теперь ему, как и остальным орденцам, требовался отдых.       — Анхэ-э-эль? — благоразумно не входя, в щелочку приоткрывшейся двери позвал Кьяо.       — Я закончил. Сейчас приведу все в порядок и выйду, — ответил маг, выпрямляясь.       Следовало уложить все еще спящую женщину как полагается, укрыть ее и прибрать все инструменты по местам. Ни-Лин проснется сама, не запомнив и не ощутив ни единого неприятного прикосновения мужчины. Вот теперь было немного странно понимать, что именно ради этого — ради ее спокойствия — столько выдающихся магов королевства три года трудились, попутно совершив десятки важнейших открытий. Впрочем, иногда великие и безумные дела начинаются с сущей малости, например, с желания одного алхимика получше изучить свойства никому прежде не нужного и не интересного «жемчуга дураков». Воистину, непознаваемы пути Тои-Судьбы, и Вела-Магия под стать своей божественной сестре!       

***

      В том, что лекарка-повитуха выгнала из спальни Ни-Лин и Кьяо, и Анхеля, не было ничего необычного. Вряд ли роженица хотела бы видеть их в такой момент рядом, или чтоб они ее видели — довольно было того, что оба отца все семь месяцев беременности едва не хороводы водили вокруг нее, стараясь облегчить ее состояние. Хотя — благодарение всем добрым богам! — не случилось за это время ни единого осложнения, ни даже случайной простуды или царапинки. Ни-Лин слегка сердилась и утверждала, что они превратили ее в стеклянную статуэтку, и дай им волю — обернут в мех и спрячут в выстланную бархатом коробочку. А она боец! Кьяо кивал с абсолютно серьезным видом, но именно он больше всех вокруг трясся за каждый чих Ни-Лин. Анхель прекрасно понимал: Кьяо слишком хорошо помнит, как опасно было носить икру айнарэ, и даже тот, кто оплодотворил, не всегда мог и хотел защитить беременного партнера.       Анхель же был на удивление спокоен. За свою жизнь он столько раз сталкивался со всевозможными проблемами и болезнями беременных, что под рукой всегда был запас самых нужных эликсиров, мазей, капель, а в памяти — хоть и среди ночи разбуди, вспомнит мигом! — хранилось множество заклятий на все случаи жизни. Вот и теперь у него на рабочем столе выстроилась целая батарея склянок, горшочков и баночек, и очередная чашка воды с накапанным легким успокоительным эликсиром была втиснута в руку Кьяо.       — Пей и сядь. Не мельтеши, все будет хорошо.       — А если…       — Никаких «если». Все предопределено, ты забыл? — Анхель сел в кресло и утянул Кьяо себе на колени, хотя удобнее им было бы наоборот. Обнял покрепче, поглаживая по спине и раздумывая, не зря ли все-таки не стал ставить заглушающее плетение на дверь и стены спальни роженицы. Нет, наверное, не зря: так он хотя бы немного мог догадываться о ходе процесса.       Время показало, что он был прав. Несмотря на легкую беременность, рожала Ни-Лин долго и трудно. И в конце концов Анхелю пришлось все-таки вмешаться. Видимо, Тоя-Судьба распорядилась, чтоб Ни-Лин больше не могла иметь детей, раз уж ей так противны женская суть и предназначение.       Закончив с Ни-Лин, Анхель вышел из ее комнаты, вытирая окровавленные руки, и не успел даже вымыть их начисто, когда Кьяо, дельфином вившийся над широкой колыбелью, бережно вынул оттуда малюсенький плотный кулек, разразившийся неожиданно громким плачем, и сунул ему. Пришлось подхватывать и держать… Осознание того, что держит теперь не чьего-то чужого, а своего — кровь от крови и плоть от плоти своей — пришло с опозданием. Это было как стукнувшая прямо в макушку молния, как внезапный озноб и жар одновременно: дитя на его руках — его сын.       — Девчонка, — прыснул Кьяо, тряхнул слегка всклокоченной гривой и расхохотался еще сильнее, глядя на ошеломленное выражение на лице новоявленного папаши. — Твоя, светленькая — девчонка. Не все, как видишь, идет по планам Тои-Судьбы.       Анхель поморгал, вгляделся в красное, сморщенное, страшненькое личико, в чертах которого пока еще не мог угадать ни капли похожести на себя, улыбнулся и аккуратно пожал плечами:       — Ну… Значит, у нас с тобой дочка и сын.       — У нас? — Кьяо оборвал смех, шагнул ближе, обхватывая ладонями его плечи.       — У нас. Как же иначе?       Кьяо сглотнул и неожиданно как-то совсем по-детски шмыгнул носом.       — Спасибо, Анхэ-э-эль…       — Вот же глупая рыбка! Надумал себе невесть что?       — Я больше не буду, — мазнув украдкой по щекам ладонями, Кьяо улыбнулся и взял из колыбели своего сына — точно своего: из-под мягкого полотна выбивался медно-рыжий, солнечный чубчик.       

***

      Ни-Лин бросила в разгоревшийся костер последнюю тряпку — простой полотняный плат, которым закрывала лицо. Глядя на то, как скомканное полотно превращается в золу, словно сгорает ее прежняя жизнь, она лишь сильнее выпрямляла спину и расправляла плечи. Здесь и сейчас рядом с ней не было никого — ни ее приемного отца, да будет Мар к нему милостив, ни ее второго, но ставшего истинным первым, наставника, ни человека, которого она в последние полтора года привыкла называть братом.       На последние угли, на еще пляшущие по ним язычки пламени упали жгуче-черные пряди, перехваченные тонкой алой лентой. Упали, с треском вспыхнули и сгорели. Заботливо залив кострище водой, Ни-Лин заложила его заранее снятым дерном, поставила на место лопату и подхватила под уздцы подаренного Кьяо коня. Все ее вещи были собраны заранее и уложены в артефактный короб, тоже подарок — от Анхеля. Сейчас ее никто не провожал — мужчины и дети были внизу, в Ракуйке, в гостях у Хаватов. Ни-Лин знала, что они встретят ее на ступенях храма, когда она выйдет оттуда с новым именем. Готовая к новой жизни.       Было ли ей страшно? Одиноко? Нет, спешиваясь у храма и кланяясь пожилому гетиру, впервые не пряча лица перед чужим мужчиной, она, отныне и пока он не назовет ее имя — безымянная, не чувствовала ни страха, ни одиночества. Только острый холодок предвкушения и какую-то сумасшедшую свободу быть… ничьей, словно еще не рожденное дитя, о котором не известно даже, какого оно будет пола. Должно быть, так чувствует себя душа, отпущенная Маром и еще не пойманная в тонкую петельку на кончике нити в руках Тои. Шагая под своды храма, под ровный звон медной чаши, преклоняя колени под пелену, она не думала ни о чем, отдаваясь полностью на милость богов: смотрите, Всехранящие, я чиста перед вами!       — Имя тебе Шаллах!       Плеснуло в лицо соленой морской водой, словно впечатало отныне и навсегда это новое — до крика родное, долгожданное, истинное! — имя: «Жгучий ветер».              Они стояли на ступенях, все четверо: брат, наставник и дети, которые ни разу в своей жизни не произнесли слова «мама», но уже знали ее, как «тетю».       — Где бы тебя ни носило, сколько бы ни прошло времени, помни, что здесь есть дом, где тебя примут и помогут, — сказал Анхель.       — Я запомню это, брат.       — Иди своим Путем с честью, — коснувшись татуировки на ее щеке, сурово свел брови над смешливыми глазами Кьяо.       — Клянусь в том, наставник.              Уже давно скрылась из виду маленькая фигурка всадницы с коротко обрезанными черными волосами и в темно-синем мужском одеянии мастера боя, а Анхель все думал, все вспоминал ее лицо, по которому ясно читалось: да, она будет помнить, что где-то здесь есть ее названный брат и наставник. Но вот жить она будет только своим умом и полагаться — только на себя. И отчего-то вновь обрадовался до подступивших к глазам слез — что больше не один. Что однажды Тоя-Судьба связала две ниточки в один узел, сплетая самую настоящую сеть-ванду, в которую поймались их с Кьяо души. Что его счастье оказалось волшебной ориатой, несмотря на то, что все началось с «жемчуга дураков».