Жемчуг дураков

Возьми платочек, всяк сюда входящий!       Мир бесконечно полон чудесами и тайнами, которые терпеливо ждут своего первооткрывателя. Где-то за окоемом, что выгибается синей чашей, наверняка таятся новые острова, населенные незнакомыми народами или исполненные лишь девственно-чистой от вмешательства человека природы. Корабелы год от года совершенствуют свои творения, и когда-нибудь в океанские просторы выйдут окрыленные парусами корабли, способные преодолеть гигантские расстояния, и вести их будут капитаны, готовые нанести на карты и вписать в лоции новые пути и земли. Исследователи опишут их путь и их открытия, и то, что мнилось рискованно-новым, бесконечно трудным и опасным, станет обыденным, хоть и опасным не менее.       Иногда магистру Анхелю Круаку очень хотелось дожить до этого времени, а главное — дожить еще полным сил и желания исследовать это новое, что будет открыто. Несмотря на довольно серьезный для человека возраст — совсем недавно ему исполнилось пятьдесят пять лет — он был магом, а маги гораздо дольше не одаренных богами людей сохраняют молодость, силу и здоровье. Годы не отражались на нем, словно маг-алхимик смог создать тот самый легендарный Эликсир Вечной Молодости, но дело было вовсе не в изысках алхимического искусства, хотя и в них тоже. Дело было лишь в том, что девять лет назад Анхель волей добрых богов встретил свое счастье и сумел его не упустить.       Посмеиваясь над собственными мыслями — слащаво-выспренними, словно снова взятыми из модного дамского романчика, Анхель медленно растирал в каменной ступке сафаридовый жемчуг, вопреки обыкновению — не стоя над рабочим столом, а угнездившись на широком подоконнике лаборатории, и вопреки же собственным правилам — почти не глядя на то, что делает. Большая часть его внимания была направлена во двор, где по каменным плитам, почти до гладкости вычищенным и отполированным, стремительно скользили и перемещались во всех направлениях два бойца. Один — в полуночно-синем одеянии мастера, второй — в белом, ученическом. Еще шестеро мальчишек и девчонок кругом расселись по краю площадки, символически обозначенной меловой линией. До учеников Анхелю было мало дела, а вот на Кьяо он перестать пялиться не мог, лишь усилием воли слегка одергивая себя, чтобы не застывать статуей, забывая обо всем, даже о деле.       Восемь из девяти лет они прожили вместе, бок о бок прошли через массу приключений, которые кому иному и привидеться не могли, вытаскивали друг друга из стольких передряг, что о них уже можно было написать не один, а целую серию романов. Что-то такое, кажется, Кьяо и задумывал, особенно утвердившись в том, что на результат его труда благосклонно смотрят не только Анхель и брат по крови. Анхель давал ему время обдумать идею, выносить ее, обкатать, как волны обкатывают морскую гальку, облечь в цветной драгоценный перламутр слов, как моллюск облекает в него песчинку, порождая настоящий жемчуг. Знал, что первым читателем и редактором все равно станет сам, потому что Кьяо все еще слегка смущается того, что делает. «Я мастер боя, Анхэ-э-эль»! Но мастер — это мастер всегда, и Кьяо вкладывал в свои книги всего себя в той же мере, что и в обучение своих подопечных, защиту своего алхимика в пути или любовь к приемной, но ставшей более чем родной, семье.       Именно написание книг, точнее, сперва одной: о быте, нравах, жизни и традициях айнарэ, стало «платой» Кьяо за создание «Трансмутатора». И бывшая «рыбка» подошла к делу очень основательно, в итоге выдав практически академический научный труд. Намного больше времени, чем заняло его написание, потребовалось на проработку легенды, откуда и как мог узнать все эти сведения молодой человек. Ох и помотались они тогда с Кьяо по всем тем участкам побережий всех островов Ванделара, которые граничили с территориями разных стай айнарэ. Юг и Север, родной Туманный берег, Восток — свои нюансы оказывались везде. С южными, к примеру, местные рыбаки вели довольно оживленную торговлю, и даже были случаи, когда раненых людей не пожирали, а помогали добраться к берегу. На Севере же все обстояло с точностью до наоборот, и тамошние айнарэ по праву носили звание самых кровожадных и безжалостных хищников, вступая в непримиримую борьбу с эрхами из-за любой мелочи. В общем и целом, получился достаточно полный и далеко не однобокий труд. Даже сам Кьяо узнал много нового о бывших сородичах. Что еще больше утвердило его в понимании: он выбрал единственно верный путь, попросив помощи у богов, а после и у Анхеля. И каждая их ночь вместе, даже если они просто ложились и засыпали рядом, была ему доказательством.       Кьяо всему научился. И брать — властно, неотвратимо, не позволяя не то что отказаться, но даже задуматься об отказе. И отдаваться — до последней капли сил, до последней грани, принимая то, что со сводящей с ума искренностью и нежностью, с сияющей радостью отдавал ему Анхель. Он сам узнал, что такое любовь-страсть и любовь-нежность, и научил своего любимого мага доверию — полному и безоговорочному. Настолько полному, что временная слепота вследствие сорвавшегося эксперимента и взрыва в лаборатории не стала для Анхеля слишком сильным потрясением. Он сумел пережить почти три месяца без зрения, доверяя рукам и голосу Кьяо. Но главное — он понял, что ему есть, кому довериться, что бы ни произошло.              Анхель оторвался от созерцания очередного учебного боя Кьяо, глянул в ступку и выругался в три рыбацких загиба: еще немного, и вместо бархатистой пудры из «жемчуга дураков» вышла бы слишком летучая пыль. Надо прекращать глазеть на любимую «рыбешку» и заняться делом. В конце концов, до отъезда в Этванд осталось совсем немного времени, как раз для первичного настаивания. А потом придется профильтровать раствор, разлить по бутылкам, запечатать воском и выезжать: до выпускного экзамена Бреннана времени все меньше. Сердце в который раз объяло теплом и гордостью: из стен Академии выйдет не подмастерье, не младший мастер, даже не мастер, а магистр шестого ранга! Первый за все годы, вернее, столетия существования Академии выпускник, в столь юном возрасте добившийся таких успехов. Лучший на своем курсе, глава Студенческого братства. Бреннан — Суровый Жабенок, впрочем, совсем скоро уже это прозвище превратится в «Суровый Жаб». А с острого языка Рэни весь его курс величает самого Анхеля Мудрым Жабом. Протестовать и спорить бесполезно было и тогда, после экзаменов первого курса, и сейчас — тем более. Прозвание давно уже стало едва не столь же узнаваемым и официальным, как у мастера Криса его «Хрясь-Пополам».       Анхель почти закончил смешивать порошок с основой — крепким ромом тройной очистки, когда в дверь лаборатории постучала крепкая рука. Коротко — раз-два-три, чтобы не слишком отвлечь, но сильно, чтобы все-таки достучаться.       — Да, Кьяо, я сейчас, — голос через артефактный «намордник» звучал глухо и слегка гундосо, но без артефакта Анхелю грозило выползти из лаборатории изрядно навеселе — от концентрации паров рома не особенно спасало даже заклятье вытяжки и открытое окно.       — Раш прилетел, спускайся, я буду в гостиной.       Анхель поторопился закончить все и прибраться: прилет Раша всегда означал письмо от Рэни, но Анхель не ждал его так рано, ученик обычно давал грако отдохнуть, прежде чем отправлять обратно. А сейчас, судя по срокам, бедный птах и дня не провел у Бреннана. Что случилось? Тревога холодной змейкой вползла в грудь и обвила сердце, заставляя торопиться. Кьяо не станет открывать письмо без него, так что новости узнают вместе. Анхель составил последние колбы в держатель, вытер руки и вышел, усилив заклятье вытяжки на время своего отсутствия.       Одного взгляда на Кьяо хватило, чтобы понять: он тоже встревожен. Любимый рыжик наматывал круги по гостиной, как чующая кровь в воде акула. И сразу схватил оставленное на каминной полке послание, стоило Анхелю ступить в комнату.       — Открывай, Кьяо, открывай, — кивнул алхимик, доставая из шкатулки любимую трубку и кисет с травяной смесью — предчувствовал, что будет не лишним успокоиться. Но не успел даже как следует набить чашку. От прочитанного захотелось одновременно схватиться за грудь, прижимая затрепыхавшееся в дикой тревоге сердце, и ринуться собирать вещи. Потому что Бреннан кратко, сжато и отрывисто писал о болезни мастера Криса и его просьбе приехать как можно скорее. «Я сделаю все, чтобы он вас дождался». Значит, надежды на выздоровление нет… Рэни был не из тех, кто опускает руки, в ученике Анхель был уверен, как в самом себе. И все же… Верить не хотелось до крика. Крис уже без малого тридцать лет был для Анхеля чем-то надежным и незыблемым. Он был светом Анаха, и не для него одного. Представить, что этот свет погаснет, было немыслимо. Невозможно!       — Я приготовлю лошадей и провиант. Собирайся, выезжаем на рассвете, — отложив письмо, жестко приказал Кьяо, выдергивая Анхеля из состояния растерянности.       — Да… Да, ты прав.       Кьяо оказался рядом в один скользящий шаг, слегка встряхнул за плечи и крепко прижал к себе, не говоря ни слова. Но этого хватило, чтобы вспомнить: Анхель не один, и он не единственный, кому Крис дорог. Для Кьяо его Мастер и Учитель — почти бог, несмотря на то, что его ученичество продлилось всего год, и виделись они после не слишком часто. Но истинная связь Учителя и Ученика совершенно не зависит от времени и расстояния. Такая была между Анхелем и Бреннаном, он знал, каково это.       — Собираемся, Кьяо.

***

      Давно прошли те времена, когда Кьяо боялся ездить верхом. Он сумел справиться со своим страхом еще в год, когда был учеником Криса. И выбрал для себя такого же гиганта-тяжеловоза, как Серогрив, воспитал из жеребенка-трехлетки надежного друга. Тиньо — «перелив волны» — ровно бежал бок о бок с Серогривом, не обгоняя и не отставая. Хотя Анхель чувствовал, как Кьяо хочется свистом пустить его в галоп, но он сдерживается: в Этванде галопом не позволено скакать даже королевским вестникам. Впервые в жизни Зеленое Кольцо казалось ему таким огромным, а впереди еще Красное и часть Белого…       Дорога до столицы не отложилась в памяти ничем, кроме движения — на пределе выносливости коней, с раннего утра до ночной темноты, когда продолжать путь уже невозможно даже с заклятьем ночного видения. Не было даже усталости, просто какое-то тяжелое онемение во всем теле и звенящая пустота в мыслях. Звенящая от постоянного рефрена: «скорее, скорее!». Анхель знал, что они успеют, но от этого было ничуть не легче. Потому что никакие эликсиры, никакие декокты и самые магически насыщенные отвары не могут повернуть время вспять и отнять у человека возраст. Крису девяносто пять лет. Для обычного человека, не отмеченного даже самой крохотной искоркой дара богов, это весьма почтенный возраст, а учитывая все полученные Крисом за его долгую жизнь раны… Чудо, что мастер боя смог дожить в телесной крепости до таких лет. А ведь еще зимой все было хорошо, они были в Этванде проездом, и Анхель отметил только, что серебра в черной косе мастера стало много больше, чем половина, да прибавилось морщин у глаз. Словно отказывался верить в конечность жизни старого друга, в саму возможность его смерти. Обманывал себя, о, как же упоенно лгал самому себе, что все те эликсиры и снадобья, что коробами привозит Крису — просто «на всякий случай», что Бреннану поручил присматривать за ним — чтоб ученику было у кого отогреться душой. Все он понимал, а верить не желал.              Красное Кольцо мелькнуло незамеченным, Анхель едва не порвал ворот куртки, высвобождая магистерскую цепь, даже не поздоровался со знакомым стражником, только поторопил его резким жестом. И едва дождался, когда ворота откроются достаточно, чтобы Серогрив смог протиснуться. Следом с той же прытью ринулся Тиньо, и снова замелькали дома, живые изгороди и кованые решетки. Они направлялись сразу к дому Криса, Анхель был уверен: Бреннана они найдут именно там, тем более что день клонился к закату, и занятия в Академии уже закончены.              Все вышло именно так. Стоило им спешиться у ворот и шагнуть во двор, слуги тут же увели уставших коней, а на веранде очутилась Ни-Лин, и теперь уже их молча поторопили резкими взмахами. Впрочем, в этом и нужды не было, оба спешили к Крису, уже до краев полные горьким пониманием, что эта встреча — последняя. Едва разулись и сбросили на веранде плащи, пронеслись по коридорам с распахнутыми занавесями, шагнули в просторную, светлую комнату, где из мебели стояли только низкая и узкая кровать и полностью заставленный лабораторным оборудованием и склянками с лекарствами столик у окна, да плетеное кресло, с которого им навстречу поднялся Бреннан — осунувшийся и усталый, с запавшими и обведенными красной каймой от бессонных ночей глазами.       А совершенно седой и словно разом высохший, как выбеленный солью корень, Крис только улыбнулся, не сделав и попытки подняться. Все, что в нем осталось прежнего — голос, бархатный, негромкий, но исполненный внутренней силы.       — Ахао, коро нэ.       — Ахао, Аваро нэ, — Кьяо опустился на колени перед его ложем, коснулся лбом и губами костлявой кисти.       — Ахао, Крис, — Анхель присел на край кровати, накрепко, до кровавого привкуса, закусив щеку.       В южном наречии было множество слов для приветствия, передающих все нюансы отношения ко встрече. «Ахао» — говорили, зная, что вскоре предстоит распрощаться навек. Крис назвал их «коро» — это тоже было впервые, и слово значило «сердце». Так не обращались к чужим, к просто друзьям и даже к дальним родичам. Так приветствовали только самых близких, любимых. Почему только сейчас?! Почему так поздно, добрые боги?!       — Ученик, оставь нас ненадолго.       Кьяо, судорожно вздохнув, поднялся и вышел за дверь. Анхель занял его место, опустившись на колени и взяв в ладони иссохшие пальцы Криса.       — Твое сердце плачет, Элэ. Даже я, старый сушеный кактус, в котором никогда не было ни капли воды богов, это чувствую… — Крис с трудом перевел дыхание, в его груди хрипело и клокотало: великого воина подкосила обычная простуда, стремительно перетекшая в легочную лихорадку, почти уже сжегшую его. — И в этом много моей вины.       — Крис, не…       — Молчи. Я слишком поздно понял, кем мог бы стать... Кем должен был стать. Коро нэ, ахат ях, вахам имирэ аро.       — Ахато, Крис. Тэ коро нэ, тэ даанах нэ. Лэнэн тэ, сат нариэ таро. Вард ях!*       — Значит, ты не откажешь мне в последней просьбе, Элэ…       Анхэль уже не в силах был сдерживать горячо и больно наполняющие глаза слезы, они беззвучно катились по щекам, и прятать их не имело смысла.       — Любой, Крис.       — Ни-Лин… Я написал все в письме, она отдаст… Позови Кьяо.       Кьяо ворвался в комнату, не понадобилось и звать — слышал из-за двери, ведь не нашел в себе сил уйти дальше, чем на пару шагов.       — Ты знаешь, что делать, ученик.       Совместными усилиями Кьяо и Анхель подняли Криса, одели в принесенное Ни-Лин мастерское облачение. Во внутренний двор ученик нес учителя на руках, но на тренировочной площадке поставил на ноги, и Крис отстранил его, словно прикосновение босых ног к чистому песку вдохнуло в него силы. На мгновение показалось даже, что и коса его снова льется по спине полуночно-черным шелком, и морщины пропали, и в глазах сверкают звезды южной ночи. Пальцы твердо сомкнулись на поднесенном Кьяо копье-хазре, и грозное оружие легко взлетело в воздух, со свистом вспоров его и с лязгом столкнувшись с таким же копьем Кьяо… А потом Крис просто упал, и Кьяо подхватил у самой земли уже бездыханное тело.       Великий воин, Мастер и Учитель ушел так, как и хотел, как и должен был уйти — в бою, и не имело значения, с кем и каким был тот бой.