Единорог
31 августа 2019 г., 21:43
***
Герника и окрестности, апрель 1937 г.
Над зелеными холмами парит черная птица. Ожидая человеческой крови, она кружит над долиной, порождая гул, и тот расходится зычным эхом меж гор. Птица ищет кого-то, но, видимо, не находит. Плавные очертания сменяются жесткими линиями. Перья оборачиваются сталью, и, пролетев от холма до холма, черный самолет взмывает ввысь. Он исчезает в облаках, оставляя после себя раздражающее жужжание и не менее раздражающее ощущение приближающейся опасности. — Дерьмо! Разлетались тут... — Фашистское отродье! Выругавшись, смуглый старик сжимает в зубах щепку и задумчиво вглядывается в небо. Он напряжен и одновременно спокоен — старость учит не распаляться понапрасну, но даже он, старый партизан, чувствует: черные самолеты над землей басков до добра не доведут. Проводив черную тень взглядом, старик грозно сплевывает на землю, разминает плечо, и, погодя, возвращается к чистке карабина. Подле него раздается шум — ропот пылкого Пабло. — Если уж Мадрид не сдался, то басков им уж и подавно не взять! — Пабло бравурно сотрясает кулаком. — Слетелись, словно воронье на падаль! Ничего. Я еще угощу их порохом. Вот как только... — У нас гости, Пабло, а ты и ухом не ведешь! — бросает старик, и Пабло, наставивший на небо дуло пистолета, оглядывается. Среди рыжих сосен прорисовывается силуэт. Вскоре из тени леса показывается гость. Альваро — высокий юноша с крупными, выразительными глазами. Сын местного торгаша. Утирая испарину со лба, Альваро оправляет ворот серой рубахи грубого сукна да отряхивает от налипшей паутины темный комбинезон, заправленный в высокие сапоги. Переведя дух, он снимает с себя мешок с припасами, и Пабло поднимается навстречу. В очередной раз Пабло благодарит бога: в Гернике еще остались добрые люди. У Республики еще есть сторонники, а это значит помощь, столь необходимую рассевшимся по лесам партизанам. — Альваро... Сколько раз говорил! Не крадись ты как лисица. Вот уж по ком разведка плачет. — Пабло наскоро заглядывает в протянутый мешок. Из тряпичной утробы тянет пряным запахом сыров и мяса, отчего тоскливо завывает желудок. — В следующий раз пристрелю ненароком, и что тогда мне сказать твоему отцу? — М… — протягивает больно серьезный Альваро. С грустью он оглядывает раскинувшийся на лесном холме лагерь партизан. Их скрытая жизнь окутана ореолом тайны и героизма. Здесь в лагере живут настоящие защитники родины, настоящие патриоты. Была б его воля, Альваро и сам пошел бы в партизаны. Каждый раз он приходит в лес и каждый раз жалеет, что не может остаться. Лагерь манит, зовет. Зовет и Герника, оставшаяся за лесными холмами, и, чувствуя, как его рвет на части, Альваро досадливо прикусывает губы. — Отец велел передать табак. Еще... — вспоминает Альваро. Из-за спины он вытаскивает пару пистолетов, небольшой мешочек с патронами и охотничьи ножи. — Ох! Боже, храни дона Карлоса. — Пабло по привычке крестится и возносит глаза к небу. — Твой отец — замечательный человек, Альваро. Когда Республика победит, ему воздастся. — Вечно ты раскидываешься глупыми обещаниями, Пабло. Лучше покорми мальчишку, — прикрикивает сидящий под деревом старик, едва кривя губы в улыбке. Этот старый партизан — командир. Он уважает дона Карлоса за его поддержку Республики и всячески привечает юного Альваро, чувствуя в пареньке хороший стержень. От этого признания Альваро каждый раз порывается сбежать из дома — к партизанам. Грезы по военной славе да по помощи Республике кружат голову. Останавливает от этого отчаянного шага отец да Инес, наверное. Так и сейчас. — Не могу, сеньор. Отец велел вернуться. Из-за патруля. Альваро виновато тупит голову, хотя его никто ни в чем не винит. Старик ничего не отвечает. Провернув щепку языком на другую сторону, он лишь многозначительно кивает. Откланявшийся Альваро, как лис, скрывается в тени леса. Пабло вновь сетует на его врожденный талант разведчика и возвращается к чистке орудия. В лагере партизанов-лоялистов становится тихо. Лишь из-за облаков изредка доносится противное жужжание черной птицы, и в ответ ей звучит тихая ворчливая ругань.***
Улица ширится и резко идет вниз. Инес вприпрыжку сбегает по мостовой, напевая под нос песенку о бравых испанских воинах. Невысокие каблуки отбивают дробь получше маршевого барабана. На углу Инес едва не налетает на постового — из-за солнца она замечает его в последний момент. Постовой сердито раздувает ноздри, словно молодой бычок, но молчит — не в его правилах отвлекаться от службы по пустякам. Мимо на потертом велосипеде проезжает старенький профессор. Шурша сутаной, к собору спешит священник. Его хором приветствует пара обнявшихся под локти старух, а рядом гурьбой пробегают мальчишки, окруженные стайкой перепуганных голубей. Раздается щелчок — журналистка, холеричная, гибкая, непременно иностранка, как кажется Инес, делает несколько фотографий живущего полной жизнью города. Зычный колокол отбивает полдень. Опомнившись, Инес спешно проходит вдоль баррикад и пересекает просторную площадь. От света рябит в глазах, и снующие повсюду люди кажутся безликими тенями. Будничная Герника кишит роем, и каждый в этом улье занят своим делом. Инес — пятнадцать, и у нее также свои обязанности, заботы и мечты. С каждым днем ее девичья угловатость все больше превращается в женскую плавность. В складках черной юбки угадываются крепкие круглые бедра. Рубашка топорщится от едва набухших грудей. Оливковая кожа лоснится от пота. Темные, почти черные глаза, блестят на свету. Легко уловимый цветочный запах вопит о юности, молодости и красоте. Будто оттопыренная нижняя губа придает Инес ребячливый вид, да и роста она невысокого. Стараясь казаться выше, Инес тянет искривленный горбинкой нос кверху. То и дело она оправляет покрытые косынкой волосы. Не кокетства ради — она все мечтает отстричь длинную черную косу под каре, но не решается. Мать грозится выстегать ее за подобное безбожие, и Инес лишь завистливо поглядывает на обстриженных по моде девушек. От них веет чем-то новым, свежим, независимым. Ну ничего! Скоро и Инес станет независимой. Инес знает: отец почти договорился с доном Карлосом о свадьбе. Образ жениха Альваро вызывает румянец на девичьих щеках. Мысли о нем, как и о свадьбе, волнительны, отчасти запретны, но безумно приятны, особенно во время работы. Брак для Инес что-то свежее, новое — как те короткие прически. Инес лукаво улыбается: выйдет замуж, так хоть на волос подстрижется! И никто ей не указ. Чугунная вывеска. Натертое до блеска стекло двери. Скрипят петли, и приглашающе звенит колокольчик. Инес входит в лавку мясника, и в нос мгновенно бьет сладковатый запах крови. За разделочным столом стоит дородный дон Паскуале. С плеча он отрубает кусок парной говядины и небрежно бросает его на весы. Играясь с гирьками, он едва заметно шевелит губами, что-то высчитывая про себя, а тут замечает подошедшую к прилавку Инес и разом вскидывается. — О! Поглядите-ка. Старая ведьма вновь отправила маленькую нимфу за плотью и кровью! — Добрый день, сеньор, — едва тушуется Инес. Паскуале выше ее на две головы, а голос у него зычный, громоподобный. — Донья Летисия желает... — Ну уж нет, сеньорита! — Мясник грозно трясет обвисшими от возраста щеками. — Дон Паскуале не обслуживает тех, кто поддерживает фашистов. Пусть старуха хоть с голоду помирает, — треснув кулаком по столу, Паскуале ругается по-эускарски*. — Да брось, Паскуале, — голос подает ожидающий у кассы покупатель. — Девочка-то ни в чем не виновата. — Не виновата. Виноват сын этой старой карги. О-о-о! Фашистский прислужник. Когда Республика победит, надеюсь, его еще вздернут на суку! — Вам хорошо известно, дон Паскуале, о том, что мой отец поддерживает лоялистов. Вы знаете меня с самого детства. Неужели вы откажете мне? Инес говорит так, как ее научили родители. В Гернике нынче все по разные стороны баррикад, но каждому нужен и хлеб, и мясо, и молоко — голоду плевать на Франко и лоялистов. Голод сам по себе, да и донье Летисии непременно нужна говяжья печень. Инес смущенно отводит взгляд и тут же стреляет глазами из-под пышных ресниц. Атака попадает в самое сердце. Пораженный Паскуале подпирает рукой бок и усмехается. — Смотри! Маленькая, а уже женщина. Помяни мое слово, Хуан. Еще пару лет, и вся Герника будет увиваться за ней, — цыкает мясник терпеливо ожидающему покупателю. Дородный Паскуале кричит подмастерью и протягивает тому отрезанный кусок. — Обслужи-ка! Сменив гнев на милость, мясник идет к Инес. Инес пытается вновь сказать о пожеланиях доньи Летисии, но Паскуале ей и слова не дает вставить. — Знаю, что этой старой карге нужно. Вот уж ведьма! Только ведьме и придет в голову подсылать красивых нимф. И ведь знает чертовка, что ей сюда путь заказан. — Спасибо, дон Паскуале. Покачиваясь с пятки на носок, Инес игриво крутит кончик черной косы на палец. Дон Паскуале ворчит. Тихо. Наигранно сердито. Он забавно кривит кустистые брови и беспрерывно шутит о ведьмах, припоминая о временах Священной инквизиции. Шутит Паскуале и о женихах молоденькой нимфы. Недолго и вскользь. Инес светится от улыбки, припоминая Альваро, а мясник снова поносит старую ведьму на чем свет стоит, мешая в кучу ругательства на местном наречии.***
Залитая солнцем комната горит огнем. От дневного света сумрак сиротливо прячется в углах высокого потолка. Дверной косяк подпирает живая кариатида — бледная, как смерть, донья Летисия. Худая. С орлиным носом. Безмерно упрямая. Безмерно своенравная. Теребя висящий на груди крест, она внимательно следит за Инес. Задумчиво донья оправляет собранные в пучок седые волосы. Замирает. Кариатида внезапно хмурится, и меж бровей ее пролегает глубокая, словно прорезанная ножом морщина. — Ты поставила мясо? — Донья едва не прожигает хрупкую Инес взглядом. — Овощи? — Да, донья Летисия. Скоро все будет готово. — Мать хорошо научила тебя стряпать, — раздается сухая похвала. — Когда Маурисио вернется, мы устроим праздник и соберем всех соседей. Уставим все столы цветущей геранью!.. Летисия продолжает говорить, описывая в красках какие-то пышные праздники из своего прошлого. Поддавшись чувствам, она вспоминает о своем сыне — Маурисио. Инес безмолвно кивает. Она уже давно поняла: если донья говорит, нужно дать ей возможность высказаться и не прерывать. У доньи Летисии Инес работает экономкой не больше года. Хозяйка своенравна в силу возраста, местами придирчива, ворчлива и при этом больно щедра. От мужа Летисии Валар досталось неимоверно огромное наследство, коим она любит раскидываться, особенно в отношении слуг. О почившем доне Валаре поговаривают всякое, но в подробности Инес не вдается — не ее ума дело. Летисия строго-настрого запретила звать ее сеньорой Валар, и молоденькая экономка всячески чтит пожелание хозяйки. Уж больно место теплое, а нужно всего лишь стряпать да следить за многочисленными цветами. Донья Летисия обожает герань и пеларгонии. Цветочными горшками заставлены все окна, и у Инес порой уходит целый день на то, чтобы осмотреть каждый цветок, полить, обрезать сухие листья, а то и взрыхлить землю. Иначе донье Летисии не живется спокойно, а тогда не живется спокойно и Инес. Была бы квартира поменьше — и окон было бы меньше, нечаянно думает Инес. А впрочем, привычка делает свое дело. Да и цветы ей нравятся, как и квартира. Огромная. Уставленная резной громоздкой мебелью, красивыми вещами, вроде бронзовых статуэток и напольных часов. Обтянутые тканью стены увешаны картинами и массивными золочеными крестами. Роскошь кричит из каждого угла, и в каждом углу то и дело возникает вездесущая Летисия. Осмотрев очередной цветок, Инес поднимает глаза на золоченую раму одной из картин. С полотна ей улыбается рыжеволосая девушка, сидящая на берегу озера. Опасливо и одновременно бережно она прижимает к своей груди голову единорога. Белоснежного и трогательного. Высунув язык, единорог издает беззвучное ржание, и Инес нечаянно думает — как же кричат единороги? — Красивые цветы требуют тщательного ухода! — строгий голос доньи вырывает Инес из забытья. Летисия стоит прямо за спиной. — Проверь землю и листья. Они должны быть влажными и упругими. Ты меня слышишь? Инес! — П-простите, донья... Я загляделась. — Ты часто заглядываешься на эту картину, — Летисия говорит строго и одновременно снисходительно. — Нравится?.. Что? Платье? Волосы? Руки? Мне всегда нравились эти пухлые белые руки. И затуманенные глаза... — Единорог, донья, — признается Инес. — Хм... Конечно, что еще могло привлечь девочку-простолюдинку! Рогатая скотина! — фырчит Летисия, но, поджав губы, куда мягче добавляет: — А впрочем... Неплохо. Тебе вряд ли известно, но единорог — это химера, иллюзия и аллюзия на духовную чистоту, целомудрие. Говорят, единорог покоряется лишь чистым душой. Особенно чистым девам. Покойный падре говорил, что единорог — это символ Христа, — отчеканивает каждое слово донья. — Ты ходишь в церковь, Инес? — Да, донья. — Хорошо, — Летисия явно довольна ответом. — А то девушки нынче всякие пошли. Хорошая экономка должна быть хорошей христианкой. Донья трет темно-изумрудный лист цветка, и ее орлиный нос скрывается в пышном шаре соцветия. На мгновение глубокая морщина над переносицей разглаживается. Так всегда бывает, когда Летисия прикасается к пеларгониям. У старой ведьмы особая связь с цветами. Порой Инес кажется, что Летисия любит свои пеларгонии так же, как и единственного сына, если не больше. — Этот нужно будет пересадить... — Да, донья. Сегодня? — с надеждой спрашивает Инес. С надеждой, что не сегодня. — Нет. Закончишь с цветами и обедом — и можешь идти, — постояв с секунду, Летисия вновь хватается за висящий на груди крест, проворачивается на пятках и идет вон из гостиной. — Сегодня вечером хочу побыть одна. — Да, донья, — Инес поджимает губы, стараясь скрыть нечаянную радость. — Кстати... Я на комоде оставила тебе подарок, — бросает через плечо Летисия. — Потом посмотришь. — Что, донья? — Я сказала: потом посмотришь. Порой ты становишься невыносимой! Только и воспитывать. Сердитая Летисия уходит к себе в спальню. Сердито хлопает дверь. Инес тяжело вздыхает, но на жизнь не жалуется: донья хоть капризна, однако добра. Отец говорит, что вся ее сварливость от одиночества, и Инес даже жалеет свою старую донью Летисию. На комоде Инес ждет черная манильская шаль с длинными рассыпчатыми кистями по кайме. Подарок дорогой, с плеча самой Летисии, местами потертый, но кому какое дело! Вздыхая и ахая, Инес довольно оборачивает стан шалью и напрочь забывает о сварливом характере старой доньи. Красуясь перед вытянутым зеркалом, Инес искренне восхищается и благодарно желает Летисии долгих лет. Перед тем как уйти, Инес бросает взгляд на полюбившуюся картину. Белым пятном ей сверкает единорог.***
Ожидающий Альваро подпирает ногой стену и наблюдает за снующими по городу солдатами. Тут и там витает дух войны, расползшейся по всей стране. Даже здесь — в Гернике. Альваро сжимает кулак, хмурит с палец толщиной брови. Он — страстный лоялист. Если бы не отец, он точно ушел бы к партизанам. Еще есть Инес, но Альваро нарочно старается не думать о ней, боясь показаться слабым, чувственным и чувствительным. Долг патриота превыше какой-то влюбленности. Альваро к тому же очень молод, а молодости свойственны грезы о вещах великих и славных. Пуще того Альваро кажется что, когда он не думает о войне, жизнь проходит мимо. Задорно его толкают в бок. Прыжок — и перед Альваро показывается Инес. Распахнув шаль, словно крылья, она оборачивается вокруг оси и самодовольно улыбается. Трогательно хрупкая. Изящная. Как птичка. Альваро кивает, и они идут в сторону дома. Живут они рядом. Отцы — друзья, да и сами Альваро и Инес знают друг друга с малолетства. С малолетства, кажется, они и помолвлены. — Тебе нравится? — подбирая шаль, Инес жмется к нему, стараясь заглянуть в лицо. — Да, — бурчит Альваро, даже не взглянув. Ему нравится. Не нравится война, но Инес вряд ли поймет. — Мне подарила сама донья. Это очень дорогая шаль! — М, — вяло тянет Альваро. Словно шалью его окутал ворох тяжелых мыслей, и он разговаривает чересчур неохотно. Инес уязвлена, но еще не сердится. — А еще она рассказала мне про единорогов. — Да? — Да. Она сказала, что единороги отличают чистых душой. Особенно девушек. Инес многозначительно косится на Альваро. Он наконец смотрит на нее, но не так, как ей хочется. Альваро будто не с ней, а Инес очень ревнива и, кажется, уже начинает сердится. — Летисия сказала, что единорог — символ чистой любви и вообще чистоты. — Хм, в следующий раз, когда буду чистить загон Милагро, буду думать о единороге. — Дурак! — вскидывается Инес. Она поделилась с ним чем-то сокровенным, а он все опошлил. Альваро разом разворачивается. Он и сам понимает, что сказал что-то не то. — Инес... Сердита. Обижена. Подхватив юбку, Инес гордо переходит на другую сторону улицы и вскоре теряется в толпе. Брошенный Альваро чешет затылок и с грустью усмехается. Инес часто ведет себя как маленький капризный ребенок. Нет! Как маленькая капризная женушка. Единороги! Гражданская война объяла весь полуостров — от Гибралтара до земли басков. Партизаны прячутся по лесам, они борются с фашистской напастью, благо хоть русские стали помогать. Гибнут невинные люди, а тут единороги! Поразмыслив, Альваро все же сменяет гнев на милость. Инес младше его на два года, и эта разница кажется ему необычайно большой. Он — взрослый, почти мужчина. Она — все еще ребенок. Не совсем. Нужно быть слепым, чтобы не увидеть, как Инес поменялась за последний год. Альваро старается об этом не думать, но втайне считает Инес красивой и забавной. Неправильные мысли. Он должен думать о войне. Разве нет? Возвращаться домой в одиночестве непривычно. Альваро корит себя за свой несдержанный порыв. И зачем он сказал о Милагро? Наверное, потому что жеребец белой масти, как единорог. Только бархатный нос его розово-серый. Единороги. Чистота. Пряча руки в карманах, Альваро думает о мифических тварях, об Инес и о чистоте. Мысли эти приятны, но на душе то и дело возникает пачкающее чувство надвигающейся угрозы. Война слишком близко. Она — словно притаившийся зверь, готовый вот-вот броситься на добычу. Ночью Альваро снится Милагро с торчащим изо лба спиральным рогом. Над единорогом кружит черная птица, и Альваро невольно становится страшно. Птица — что-то грязное. Единорог — чистое. И когда это все закончится? А главное, как?
Примечания:
*Эскуара — язык басков
