Эстель

Ты говорила мне «люблю», Но это по ночам, сквозь зубы. А утром горькое «терплю» Едва удерживали губы. Я верил по ночам губам, Рукам лукавым и горячим, Но я не верил по ночам Твоим ночным словам незрячим. Я знал тебя, ты не лгала, Ты полюбить меня хотела, Ты только ночью лгать могла, Когда душою правит тело. Но утром, в трезвый час, когда Душа опять сильна, как прежде, Ты хоть бы раз сказала «да» Мне, ожидавшему в надежде. И вдруг война, отъезд, перрон, Где и обняться-то нет места, Вдруг вечер без надежд на ночь, На счастье, на тепло постели. Как крик: ничем нельзя помочь! — Вкус поцелуя на шинели. Чтоб с теми, в темноте, в хмелю, Не спутал с прежними словами, Ты вдруг сказала мне «люблю» Почти спокойными губами. Такой я раньше не видал Тебя, до этих слов разлуки: Люблю, люблю… ночной вокзал, Холодные от горя руки. Константин Симонов.

Все началось с грозы. За день до того момента, как немецкие бомбы упали на Париж. Испуганные люди бежали, в надежде спастись. Но для меня война была слишком далекой, хотя бои были совсем близко. Мой отец — Вильгельм Гроссо — мужчина суровых нравов, одетый с иголочки и бывший военный. Чистый немец, голубоглазый и с кривым, поломанным в юности носом. Он категорически не хотел принимать факт капитуляции страны до конца. Но, мне кажется, он точно гордился за свою Родину. Даже когда появились беженцы из Парижа. Он любит говорить, что «война вытаскивает из человека все плохое».Таков его характер, который был выкован еще с Первой Мировой. — Говорят, Париж — пал. — Оповещаю я, спускаясь вниз. — Много чего говорят, — отец переворачивает страницу газеты и тушит сигару. Он вечно казался мне слишком жестоким и забвенным, но после смерти матери в особенности. — Мне нужно съездить на ферму, не хочешь со мной? Наша семья имеет две фермы на юге Бюсси. Отец сдает их местным жителям и каждый месяц собирает налоги. — Лето в оккупации? — Задаю вопрос и делаю глоток горячего черного чая. Он обжигает горло и дает окончательно проснуться. — Дорогая, смерть — женщина неверная: прогнал и проклял, — мужчина улыбается. — Выше нас только Бог. — Отец складывает газету и с улыбкой делает глоток. — Они молоды, они думают, что весь мир лежит у их ног. — Это другая война… Не такая, какая была в твое время. Спокойствия и свободы совсем немного. — Милая, тебе не стоит ходить в кабаре. — Наша домработница Мэй, с ее английским акцентом. Она бежала во Францию от жестокого мужа-тирана. Она очень умная девушка. Мы приняли ее радушно несколько лет назад с огромным пианино и большим рыжим котом. Что, собственно, для счастья еще нужно. — Почему? — Хмурюсь и недоверчиво смотрю на женщину. Я мечтала стать балериной. А еще, писателем. Но к женщинам слишком категорично относятся в нашей стране, а с новыми властями и жестоко цензурой это совсем тяжко. В мире существует большое количество способов выразить свои чувства. Самыми легкими для меня были искусство и танец. С помощью движений можно заставить человека чувствовать любовь и ненависть, страх и жалость. Музыка способна рождать в человеке целую бурю эмоций. Танец способен разжечь страсть к жизни и жалость к героям. Движения могут раскрыть не только определенные чувства, но и способны рассказать целую историю. — Потому что неизвестно, что будут говорить люди о тебе во время оккупации… — Мэй аккуратно посматривает в сторону отца, боясь сказать что-то лишнее. — Я не считаю это опасным для Эстель. Танцы — ее жизнь. — спокойный отцовский тон пугает даже меня. — Не думаю, что наш городок кому-то нужен. — Не забывайте про травму девочки. — Мэй заменила мне мать. Она была со мной с подросткового возраста. — Да, она молода. И все знают, что случается с молодыми и красивыми девушками. Тем более, в нашем-то городе. Она не найдет себе мужчину под стать из-за слухов. — Хватит! Я до сих пор тут, — поднимаюсь из-за стола, — и я могу сама разобраться. Мы все знаем, что молодость заканчивается в тот момент, когда нас всех расстреливают из автомата. — Эстель! — Отец повышает тон и я вздрагиваю. — Хватит. До нас не дойдет. Мы в безопасности. — Поэтому ты не отпустил меня на учебу в Париж? — Поворачиваюсь всем телом и смотрю на него. Иногда мне кажется, что я могу быть сильнее него. Жаль, что он не видит настоящего. Ему пустили в глаза пыль о счастливом будущем. — Ты сама виновата, что была неаккуратна, — протирает переносицу, — прекращай дискуссию и собирайся. Все сходит на нет. Поднимаюсь к себе в комнату и закрываю дверь. Хочется плакать от обиды и безысходности. Меня пугает будущее, завтрашний день. Тянусь к пыльной коробки под кроватью и достаю белые пуанты. Внутри есть неотмытая кровь от разодранных пальцев. Мне предлагали подкладывать вату или шелк, но я постоянно отказывалась. Так я недостаточно чувствовала танец. Не до конца чувствовала. Аккуратно завязывая ленты на ногах, я делаю шаг и держусь за стенку. Поднимаюсь на носочки и пытаюсь удержать равновесие. Больно пальцам и ступням. Существуют множество видов танцев и каждый раз люди придумывают что-то новое. Но единственное неизменное — балет. Не просто танец, не просто алгоритм движений, который заменяет слова известного всему миру произведения вроде Шекспировской драмы «Ромео и Джульетта». Балет — это красивый танец, который требует к себе большого внимания и усилий. Многочисленные тренировки, которые мои знакомые, что только начинали поступать, не выдерживают, и сдаются, бросая занятие. Это танец, которому учатся в течении всей своей жизни. Снова поднимаюсь на носки и развожу руки в стороны. В нашем кружке все те, кто меня тренировал, отзывались обо мне как о пятне репутации. Но я несла это, словно медаль. — Ты так похожа на мать, — я опускаю голову от нахлынувших чувств и воспоминаний. Отец говорил, что она была так застенчива и проста. Иногда смотря на их старое фото, сквозь нее я вижу такая трогательную прелесть, но позднее она на много лет стала моей личной покойницей. Ведь когда говорят о миллионах погибших, под этой цифрой невозможно представить ничего точного. Я всегда цеплялась за единственное лицо. — Спасибо. — Милая, не сердись на меня. Понимаешь, уж доверься старику. Смысл банален, избит и скомкан. Мир тебя увидел и точно скормит самому мерзкому из подонков. — Киваю, не желая продолжать разговор. — Я скоро буду готова, — он кивает и прикрывает дверь.

***

Смотря на старые улицы своего города, я понимаю, что все мы хорошие на глубине души. Только глубина у всех разная. — В Париже, говорят, трудно сейчас. — Я снова начинаю поднимать эту тему, что выводит из себя отца по неизвестным мне причинам. — А здесь страшно. — Прекрати. — Обязательно нужно было ехать именно сегодня? — Смотрю на него и вижу новые морщины, а кое-где даже седую щетину. — Что может пойти не так? — Отец смотрит на меня в упор. Иногда его взгляд слишком пугающий. Отворачиваюсь к окну и наблюдаю как машина слишком быстро едет к перекрестку. — Останови, — пугаюсь, начиная тянуться к рулю, чтобы избежать столкновения, — останови. Отец резко останавливается и я рассматриваю машину, что вся в сумках. Дорога из города в центр, а там и Париж. — Может нам стоит вернуться? Мой вопрос оставляют без ответа, спокойно поворачивая ключ зажигания. Хочется вдохнуть или выдохнуть, воздух в груди стал комом. Такое чувство, словно острая боль вонзилась в спину иголками. Природа словно состарилась раньше времени. На дворе июль, а такое чувство, словно конец августа. На некоторых деревьях слегка пожелтели листья, а тучи сгущались, предвещая дождь. — Почему ты не хочешь принять тот факт, что мы встречаем врага на пороге своего же дома? — Задаю вопрос и смотрю вдаль, где стоит огромная очередь из машин, людей, скота. — Все перед твоими глазами. — Кидаю на него взгляд и открываю дверь машины. — Эстель! Живо сядь обратно! — Я слышу и ощущаю всеми фибрами души, как он вскипает. Он ненастоящий француз. Французы — страстный народ. Кто-то говорил, что он и сам свел мою мать в могилу. Ему, видимо, не нравится в очередной раз просыпаться в холодном поту после кошмаров прошлого, ходить по лестнице и громко хлопать дверцей бара. Выдыхаю. Хочется спрятаться, только я не знаю куда именно. Когда люди так яростно стали друг друга ненавидеть? Ведь только недавно все человечество рыдало от потерь, а теперь все повторяется. Внутри каждого из нас скрывается тьма. Былые обиды, потери, ненависть, зависть и боль. Лишь иллюзия света вокруг нас мешает показать свою истинную натуру. Маска добродетельности. Мораль. Общество и его политика сдерживания. Люди полны тайн. «Тьма» — это все, что есть в человеке плохого, а мы знаем, что в каждом есть все: как хорошее, так и плохое. Вижу, как отец яростно хлопает дверью и смотрит по сторонам. Я ловлю напуганный взгляд. Все мы боимся. Словно обдали ледяным небытием. Слышно как гудит двигатель самолета, и я сгибаю шею. Смотрю по сторонам и вижу, как несколько воздушных орудий разрывают облака, словно пуговицу от рубашки. Это нормальный страх. Это кажется, что ты слаб, что ты клоп, словно камбала на берегу и хлопаешь ртом. Звучит очередной гудок. — Что это означает? — Поворачиваюсь на поиски отца, не замечаю его в толпе. Ищу его, пытаюсь расслышать его постоянный кашель. Не слышно. Перед глазами только самолет, что возвращается обратно. Там мы, наверное, такие букашки. Звучит очередь выстрелов и люди разбегаются, словно тараканы. Понятно, кто гнал их сюда. Лошади еле тащатся. Все это ни к чему — таким аллюром от войны не уйдешь. Заворожено смотрю на оружие, что решает так много. Приносит беды и боль. И ведь создано рукой человека. Словно самому забивать гвозди в личный гроб. Я слышу детский крик и поворачиваю голову на звук. В паре метров от меня стоит девочка, держащая в руках плюшевого мишку, немного заплаканная и кричащая слово «мама». Вздрагиваю и смотрю на небо, где два самолета летят к нам еще раз. Я собираюсь делать шаг в сторону девочки, но меня кто-то хватает за плечо. — Эстель, дорогая! — Отец берет меня за руку, а я пытаюсь вырваться из его крепкой хватки. — Быстрее, к машине! — Там девочка, — не договариваю, меня перекрикивает детский голос, и последнее, что я увидела прежде чем упасть на землю — напуганный взгляд, словно она вот, рядом, до нее рукой протянуть. Почему всегда запоминается взгляд? Я должна была помочь. Страшно. Живешь обычной жизнью, а потом она становиться недоступной, потому что тебя превращают во что-то другое.