Эстель

Черный человек Глядит на меня в упор. И глаза покрываются Голубой блевотой, — Словно хочет сказать мне, Что я жулик и вор, Так бесстыдно и нагло Обокравший кого-то.

Пять дней назад я проснулась чуть раньше обычного, с трудом открыв глаза. Где-то внутри уже зарождалось чувство давящей пустоты. Будто за прошедшую ночь кто-то выскреб оттуда металлической ложкой все живое. Чувство это показалось мне странным, ведь мою комнату заливали солнечные лучи, которые всегда заставляли с первых минут чувствовать себя счастливей и, обычно, откинув поскорей одеяло в сторону, я спешила сделать что-то новое. Но в это утро, я не спешила покинуть кровать, и лишь натянула одеяло по самую макушку, стараясь утонуть в нем, несмотря на душный и затхлых воздух, витающий по комнате. — Позорная капитуляция! — Я слышу громкий баритон отца и вздрагиваю, — …Немецкие военнослужащие чрезвычайно быстро освоились во Франции и, благодаря своему корректному и дисциплинированному поведению, завоевали симпатии у французского населения... Слышится женский визг, а затем громкое падение чего-то. Мне становится страшно выходить из комнаты. Я не помню отца таким и быстро выскакиваю из комнаты, спускаясь вниз. Его взгляд непродолжительный, но проницательный и тяжелый. Он мог бы казаться дерзким, если бы не был равнодушным и спокойным. Голубые глаза впиваются и осматривают меня. Столько опасности давно не было в доме. Столько смертей не было в городе никогда. — Ты разбил мамину вазу, — мямлю, констатировав факт. — Ты не выходила из комнаты три дня. — Отец смотрит на меня и трет переносицу. — Сядь. Я повинуюсь, быстро проходя мимо осколков. Мне страшно, очень страшно. От его тона, от его взгляда. Я очень хочу жить и танцевать. Я хочу свободы. А этот мир, он двуличен и опасен. Правды не уловишь, ведь временами каждый из нас злодей. Я боюсь увидеть чудовищ там, где должны быть лица. — Сегодня я был в мэрии. Наше жилье списали для немецких офицеров. На один дом будет жить один офицер. К шести придет проверка, не смей никуда уходить. То время, когда я была еще ребенком, когда была ко всем добрее и радовалась любой мелочи и мечтам о покорении вершин, неужели оно прошло? Неужели мои мечты так и останутся мечтами? Чувствую полное бессилие и неумение противостоять прожорливому мерзкому чудовищу, каким мне видится жизнь. Все затерто, опоганено грязным жиром. Каждое слово, повторяемое изо дня в день, обесцвечено въевшиеся пылью. Кажусь себе ребенком, который идет в театр, где должен увидеть сказочный мир, а попадает на дешевый балаган, где кривляются фигляры. Это медленное неотвратимое погружение в песок пустыни. Уж лучше быть бабочками-однодневками. — Что это значит? Нас выселяют? — В твоей комнате поселят одного из офицеров полка, нужно переселиться в гостевую или на чердак. Тебе будет больше места для тренировок. Я старалась быть лучше, но жизнь постепенно спускала на дно по ступенькам вниз. В темноту. В землю. В гроб. Ощущаю себя героем чертовски плохого кино, что в конце подыхает, задыхается. Хочется быть сильнее, но я ни капельки не атлант. Небо сваливается внезапно, придавливает так, что уже никак не встать. Я пытаюсь выкарабкаться и выжить, но не знаю, нужно ли? — Я могу забрать все необходимые вещи? — Да, я поставил кровать из гостевой и тумбу. Посмотри, что нужно тебе еще. Ощущаю, как вокруг шеи скручивается колючая проволока. — Неужели это конец? — Задаю вопрос, останавливаясь у осколков. Наклоняюсь, чтобы собрать, но убираю в карман самый большой с рисунком лилии. Какая может быть наивысшая ценность в заботе, проявленная к другому? Потеря всего на свете. Это как если бы один человек на протяжении долгого времени всеми путями, всеми силами и способами заботился, помогал, либо спасал другого, но, в конечном итоге, все равно потерял его. Иными словами, он потерял фактически все в лице этого человека, весь этот мир. Отец потерял свой мир и до сих пор не обрел новый. Он любил маму так, что не может забыть до сих пор. Но это было не самоубийство. Ее убили. Мир, что он создал для нее, привел ее к смерти. — Я не могу сказать тебе, — он стоит, внимательно смотря в окно, — но, запомни, дорогая, что у каждого своя маска. Будь аккуратна со всеми. — Даже с тобой? — Даже со мной. Половицы на чердаке скрипят, отдавая неприятным звуком, создается ощущение, что я мешаю. Отец принес кровать — большую и уютную. Я помню как любила залезать маленькой к ним с мамой в постель, и отец сгребал меня в охапку, чтобы я не мешалась и дала поспать. Мама смеялась. Заливисто и звонко. А потом она умерла. Поздно вечером, когда мы вернулись домой с танцев, я увидела ее опущенную руку. Отец кричал, ругался и швырял вещи. Он обнимал ее. Держался за ее руки. Но она не поддавалась его словам и действиям, а все также сидела за столом. Ее огненные, крупные рыжие локоны спускались с плеч. Она застрелила себя с его фамильного револьвера, пуля прошла на вылет. Он до сих хранит ее у себя в портсигаре. Он до сих пор не смирился.

***

Я мучительно долго ждала шести часов вечера. Солнце медленно заходило, отдавая легкие оттенки заката. Проходя мимо наших яблонь, что начали сбрасывать урожай на траву, я вдруг вспоминаю, как часто слышала о том, что когда сильно плодородный год, то жди беды. Случайно наступаю на яблоко, что хрустит и лопается под ногами, как стекло. Слышу звук мотора, последний раз кидая взгляд на закат. Наблюдаю, как отец закуривают самокрутку и улыбается. — Вижу, ты в хорошем расположении духа, — подмечаю я, удивляясь его хладнокровию и таким отношением ко всему происходящему. — Я часто бываю в хорошем расположении духа, — парирует он мне, передразнивая мою манеру разговора, отчего я хмурюсь. Звонок в дверь. Мотор глохнет, я слышу тяжелые шаги. Ботинки на плотной подошве, что норовят проломить пол, отдают гулом в голове. — Не смей с ним разговаривать, поняла? Сигарета ломается о твердую поверхность пепельницы, и отец идет быстрым шагом в коридор. — Добрый день. Офицер Бруно Фальфак, вас уведомили обо мне? — Приятный тембр голоса, которым мужчина еле выговаривает предложение на ломаном французском. Я пытаюсь убрать улыбку с лица, но меня всегда смешит искаженное произношение слов. Выпускаю смешок и вижу цепкий взгляд офицера. — Мадам? Прячусь за проем и туплю взгляд. — Моя дочь — Эстель. — Отец глухо выдыхает. — Нас уведомили. — Мне нужно место для отдыха и рабочий кабинет. — Он вдруг срывается с места и быстрым шагом идет к часам. — Извините, мне нельзя опаздывать, — офицер поворачивается и смотрит на меня в упор. Я слышу шаги и лай собаки, что ведет рядовой. Мужчины уходят на второй этаж и я сажусь на стул. Я вдруг содрогаюсь в диких рыданиях, хватаясь за кресло. Мне страшно, мне очень страшно. Ночь идет прямо по цельсию, а тьма по вектору. Вся моя печаль выплескивает, как поветрие, что в прогрессии жжет мое сердце яркими вспышками молний. Считаю до пяти раз за разом. Такое ощущение, что опускают занавес: на антракте фойе заполняется прополисом, аконитом и добротным злом. Все словно выцвело. Я ощущаю себя вокруг масок — одна стоит в полной темноте. Все заполнили маски с злобными лицами, что в разводах от страшных слез. И свет, эти яркие софиты, что прожигают глаза, словно насмехаются, что все стоит на жалости и не получается как раньше. А ведь ничего, абсолютно ничего не будет как раньше. Ничего не хочется, не хочется ничего, кроме полного одиночества. Я снова и снова остаюсь одна. И начинаю жутко скучать по прошлому. Беззаботном от одиночества. Теперь мне страшно оставаться одной. Мне становится страшно в родном и собственном одиночестве. Начинаю бояться этого дома еще сильнее. Держу в руке папин револьвер. Я скучаю, мамочка. Мне без тебя очень плохо. Нам всем без тебя очень плохо.

***

Я аккуратно провожу руками по клавишам пианино. Никогда не умела играть и почему-то не желала учиться этому. Я лишь хватала отца за рукав, прося его сыграть. Мама улыбалась и звонко смеялась, проговаривая на французском: "Bébé qui sonne et fort comme une cloche*". В те моменты мы все смеялись, а отец приобнимал маму за талию, плотно прижимая к себе. В тот день на ней было васильковое платье. Она была такой красивой. Встряхиваю головой, немного касаясь щек. Влажные от слез. Отца вызвали на работу в срочном порядке, я снова и снова остаюсь одна. Медленно перебираю пальцами и слышу легкое звучание. Приятное. Оно обволакивает, но не так, как полноценная мелодия. Слезы наворачиваются на глазах от воспоминаний. Вновь слышу быстрые шаги. Этот отточенный шаг, что нарушает тишину. Это суровое хладнокровие впитывается в стены дома. Страна пропитывается страхом и болью. — Мадам, — вижу краем глаза офицера, что стоит в прихожей. Форма облегает атлетическое телосложение, в руках он держит фуражку, — доброй ночи. Эти заложенные в генах аристократичность и этикет вперемешку с чувством собственного превосходства плещет через край. Поворачиваюсь и слабо киваю. — Я могу воспользоваться инструментом? — Он выдавливает ухмылку, — обещаю не повредить его. Вновь киваю, не желая разговаривать, и ухожу наверх, обойдя мужчину.

***

Я засыпаю под сонату Чайковского, что играл отец в выходные. Именно в те выходные. С того дня никто не трогал пианино. Оставленная страница так и стояла до сегодняшнего дня. Слезы текут по щекам, звук разливается по комнате.