Всё гениальное просто

      Ацуши уже и привык к легкому поцелую за ухо по утрам вместо трезвонящего на всю квартиру будильника. Кофе в небольшом термосе — взять на учебу с собой — уже стоит на столе. Пока юноша умывается и пытается привести, и без того растрепанные волосы, в порядок, завтрак для него уже готов. Но, стоит сказать, что чаще всего наоборот. Он будит вторую половинку и готовит тому завтрак. А вот кофе неизменно ложится не в его заботу — Накаджима больше по завариванию чая.       Ад не наступает даже по прибытии на первую, мать его, пару в пятницу. В пятницу, блять! Парень зевает, прикрывая рот рукой, и поправляет круглые очки в тонкой оправе. Он сидит где-то в середине и слушает преподавателя через раз. У него и без того стоит автомат, он может сюда даже не являться — посещал все занятия исправно — но вот принципиальность ему говорит абсолютно обратное. Он — лучший студент на своем потоке третьего курса, и принцип ходить на всё и всегда не дает ему хорошенько отоспаться дома.       Глаза еле открываются, но парень упорно продолжает записывать хотя бы основную часть лекции. Рассеянно бродит по презентации, но все равно умудряется отвечать на вопросы и тянуть руку.       Ближе к концу второго занятия он все-таки приходит в более-менее осознанный вид. Сидит, перечитывает предыдущий конспект на перерыве и изредка уточняет у преподавателя и делает правки.        — Накаджима-сан, вас просят подойти на кафедру, — голова какого-то первокурсника показывается в дверном проеме и Ацуши решительно ничего не понимает. Отпрашивается на неопределенное время у Хироцу-сана, хотя тот и сам его отпускает — прекрасно слышал ведь, куда зовут.       Быстро закидывает тетрадь и пенал в рюкзак и спускается к выходу. Даже странно — зачем зовут? Долгов у него отродясь не было, со всеми у него вполне хорошие отношения.       С третьего на первый и по коридору налево. Он был в том кабинете всего несколько раз, но дорогу запомнил уже в первый. Народу — не продохнуть. Кто-то только вышел с аудитории, кто-то потерялся (хотя, сейчас уже ноябрь, как можно потеряться?), кто-то проверяет расписание. Одним словом — толпа.       — Вызывали? — белобрысый приоткрывает дверь и заглядывает туда, сдувая с лба длинную прядь ассиметричной челки.       Кроме Акутагавы-сенсея, он видит только методиста — Накахару с пятого курса английской литературы. Да и тот, судя по накинутому на плечи пиджаку, уже собрался уходить.       — Привет и пока, — роняет рыжий и выходит из кабинета, пока Ацуши делает ровным счетом наоборот.       — Звали, Акутагава-сенсей? — молодой человек закрывает за собой дверь и сдерживает зевок, хотя рот все-таки прикрыл.       «Как котенок» проскальзывает в голове у брюнета, прежде чем тот поднимается из-за стола и закрывает ноутбук. Чертов четвертый курс, курсовые просто отвратные, ни одной нормальной оценки.       — Растяпа, утащил мой термос, — Рюноске щелкает студента по носу и вытаскивает из портфеля белый термос на четыреста миллилитров. Юноша растерянно хлопает аметриновыми глазами. Но до него вскоре доходит что к чему и теперь он торопливо роется в рюкзаке. Действительно, на месте его любимого белого с котятами красуется черный с красными вставками.       — Извини, не заметил, — устало выдыхает Ацуши, отдавая учителю его термос. Время чуть дольше двенадцати, а он уже вымотан.       Накаджима снимает очки и протирает глаза. Не день, а сплошная рассеянность. Вновь мешающую прядь нежно убирают за ухо и парень, не глядя, утыкается лбом в чужую грудь, выдыхая. Термосы меняются местами, а студент все стоит и стоит. Акутагава мягкий и по голове приятно гладит.       — У тебя сейчас пара у Хироцу-сана?       — Мне осталось сдать последний доклад и будет автомат. Вредный, но умный и мудрый мужик, мне пришлось два месяца носиться с этим докладом, — буквально жалуется парень, подставляясь под поглаживания.       — Если я правильно помню, то моя пара у тебя последней, можешь уйти домой, — и Рюноске говорит слова не просто так.       Мальчишка выглядит слишком помятым, словно бухал по-черному всю неделю, а теперь заявился учиться, но нет, на деле же, все куда прозаичнее. Недописанная домашка и недотрах. И время почти час ночи. Сам же Акутагава выглядит немного лучше — ему надо было только ко второй, он успел отоспаться. Про то, что сегодня пятница — тоже забывать не стоит. Всем хочется поскорее домой, подальше от учебы и работы.       — Меня посчитают прогульщико-о-ом, — хнычет Ацу, отстраняясь и цепляя очки обратно. Отлично, теперь мужчина не просто расплывчатое пятно, а довольно симпатичный молодой человек.       — Ты за все два, а сейчас уже три, курса не пропустил ни одного занятия, с чего бы это? — прежде, чем тонкие платиновые брови сведутся к переносице, юношу закидывают на плечо и выносят с кабинета. Звонок прозвучал давно, а он, Ацуши, даже и не слышал. Позор.       — Э-э-эй, куда ты меня несешь?! — тихо возмущается он, складывая руки на груди. — А вдруг, увидит кто? Ты головой думаешь?       На деле же, в коридоре абсолютно пусто. Естественно — все уже разбежались по аудиториям, чтобы не схлопотать по голове, так что риск быть увиденными слишком мал, но он все же есть.       — Я несу тебя в туалет, чтобы хотя бы немного промыть твои сонные глазенки, — парня шлепают по бедру и тот стукает кулачком по чужой спине.       — Не распускай руки в таких местах, — шипит Накаджима, хотя розовеет и отводит взгляд.       — Я подумаю.       Лестница заканчивается слишком быстро, и юноша даже не до конца успевает понять, когда они вообще на нее зашли. Дверь туалета открывается и тут же прикрывается, пока самого Накаджиму ставят на пол и включают воду в раковине. Секунды две парень просто тупо смотрит на нее и только потом принимается закатывать рукава рубашки. Набирает в ладони и плескает на лицо. И так несколько раз.       — У меня в рюкзаке есть небольшое полотенце, — Ацуши встряхивает руками, сбрызгивая капли. Пряди челки немного намокли, но это действительно помогло. Вскоре ему вручают полотенце, и платиновая макушка скрывается под махровой тканью.       — Можешь смело идти учиться дальше, — брюнет хмыкает, отдавая студенту рюкзак.       — Да, спасибо за термос, — Накаджима мило улыбается, оставляет легкий поцелуй на уголке чужих губ и выбегает из туалета «на встречу к знаниям», оставляя Рюноске в одиночестве. Он стоит так еще какое-то время, пока в голову не лезут воспоминания о провальных курсовых. Тяжелый вздох и мужчина спускается обратно в кафедру.

***

      Акутагаву Рюноске вывести из себя очень сложно, но возможно. Но нужно очень сильно постараться ради этого. И, у Накаджимы вышло. А если быть точнее — у его группы.       — Многоуважаемые студенты, хоть у пяти тут присутствующих есть домашняя работа? — адуляровые глаза очень недобро и строго смотрят на притихшую аудиторию. — Накаджима и Танизаки, опустите руки, я видел ваше домашнее задание, молодцы, у вас все верно. И что же у нас касается остальных?       Тишина. Ну, кто бы сомневался.       — У нас с вами всего три часа в неделю — понедельник, среда и пятница. Неужели так трудно готовить одно единственное чертово задание? Одно, молодые люди. Многие преподаватели задают в три-четыре раза больше, пока я вас жалею, ибо знаю, что остальные задания вам ни в теории, ни на практике не пригодятся. Одну. Чертову. Таблицу. На это уходит от силы минут семь, вы хоть на перемене можете сесть и начеркать на коленке. Да, конечно, я увижу где работа выполнена дома и основательно, а где на тяп-ляп, но хотя бы удовлетворительно, за усилия, вы получите, — мужчина встает из-за стола и складывает руки на груди, смотря на студентов перед ним.       — Ак-кутагава-сенсей, м-мы… — какая-то блондинка с задней парты подает голос. Хигучи, кажется. Новенькая.       — Нет, не вы. Со следующего занятия я буду пускать в кабинет исключительно по предъявлению тетради с домашней работой. И на все том же следующем занятии, я раздам вам ваши курсовые, чтобы вы посмотрели на свои ошибки. Плюс, раздам новые темы, чтобы кто-то смог переписать на нормальную оценку. Вам всем все ясно?       Стройное и дружное «да». Акутагава редко выходит из себя и есть два варианта развития событий: либо вас просто напрочь убивают одним только взглядом, либо происходят такие речи. Спокойным, но пиздец суровым голосом. Тут хочется просто сжаться в комок и убежать куда подальше, ведь такое действительно работает и все становятся шелковыми еще как минимум на месяца два-три.       До конца пары осталось всего десять минут, и они проходят в гробовом молчании — лишь чирканья ручек под диктовку Рюноске. Никто не осмеливается даже взгляд поднять, в то время как брюнет скользит взглядом по всем студентам, останавливаясь на светлой макушке. Сидит и ничего не делает, немного опустив взгляд и что-то рисуя в своем блокнотике. Какая наглость!       Едва звенит звонок, как все срываются и буквально вылетают из кабинета. Наоми подходит к преподавателю, что-то тихо говоря ему и, получая утвердительный кивок, уходит. У них последняя пара, теперь все смело валят домой.       Ацуши медленно складывает все свои письменные принадлежности в пенал и убирает в рюкзак, пряча туда же тетрадь с, заранее записанной, лекцией и блокнот. А то, что там около дюжины портретов преподавателя теории — навсегда останется лишь в чертогах его головы и тех листов.       — Какой разгром, я в шоке, — студент закидывает рюкзак на плечо и подходит к, убирающему ноутбук в кейс, Рюноске. — Заранее готовился перед зеркалом?       — Накаджима, продолжите разговаривать в том же духе — останетесь без темы на курсовую, — угрюмо бурчит брюнет, вытаскивая из ящика стола ключи от аудитории.       — Я смогу ее добиться натурой, Акутагава-сенсей? — юноша виснет на чужой шее, зажмуриваясь от попавших на лицо солнечных лучей. Со стороны он выглядит таким добрым и невинным, а стоит открыть рот только в присутствии мужчины — язычок становится острым и колким, откуда-то берется нескончаемая пошлость и развязность только для него, Акутагавы.       — Смотря, какая у вас глотка, уважаемый, — устало выдыхает Рюноске, складывая руки на чужой талии. — Твоя группа — какой-то кошмар, как ты с ними вообще уживаешься?       — Ну что ты, я же «самый понимающий и лучший», — Ацуши показывает в воздухе кавычки и надувает губы. — Идиоты они все, никак я с ними не уживаюсь.       — Попробуешь с ними поговорить, староста? — усмешка и тычок в ребра. — За что?!       — За все хорошее, — Накаджима потягивается и снимает очки, откладывая их на преподавательский стол и, прежде чем молодой человек скажет что-нибудь в ответ, быстро утягивает его в поцелуй, розовея и приподнимая уголки губ, когда получает ответ.

***

      — Я жду объяснений, — смачный шлепок приходится по упругой ягодице, заставляя мальчишку вскрикнуть.       Ацуши искренне не понимает, в чем именно он сегодня провинился и отчего Акутагава был на таком взводе ярости. Грубые и глубокие толчки без нормальной предварительной растяжки — два пальца на полминуты. Кто, блять, так вообще делает?!       — Я н-не понима-агрх-аю, о ч-чем ты-а-а! — ему больно и слишком приятно одновременно, ведь помимо грубости он получает нехилый разряд адреналина от ситуации и попадания по простате своё дело делают.       Новый удар, правда, по другой ягодице. Задница этого засранца слишком шикарная. Упругая, едва умещается в ладонях, ее очень удобно мять и раздвигать. Если еще учесть при всем этом мазохистские наклонности белобрысого — так вообще прекрасная картина.       — Эта рыжая сволочь покусилась на мое, — глухое чужое рычание на покрасневшее ушко, и у Накаджимы окончательно мутнеет рассудок.       С уголков аметриновых глаз начинают стекать слезы, непрерывный скулеж разбавляется криками и слишком громкими срывными стонами. От бешенного темпа по комнате разлетаются чересчур звонкие шлепки кожи о кожу. Дыхание у обоих рваное и готово сорваться на хрипы абсолютно в любой момент.       Да, Акутагава сейчас злой как никогда. Да, он знает, что приревновал напрасно. Да, он прекрасно знает, что этот парень его и только его. Но собственническая натура буквально метается в агонии, когда видит Ацуши еще с кем-то. Изнутри словно вырывается демон, грозящий уничтожать все, что коснется его собственности.       — К-какая еще… с-сволочь? Ч-что ты вообще не-е-а-есешь?! — Накаджима всхлипывает, вновь завывая чужое имя. Он не понимает, почему Рюноске так злится. Бедра нещадно ноют, задница горит, вся шея и грудь усыпаны засосами и парочкой укусов, пока спина полностью покрыта покрасневшими следами от зубов.       — Монтгомери твоя, — мужчина садится и резко насаживает студента, заставляя того верещать. Как же, блять, ахуенно. — Стоит вся такая, пуговички верхние расстегнула, локон на палец накрутила, стоит и смотрит томным взглядом на тебя. Ведь так, милый?       Последнее слово рычат куда-то на ухо, прежде чем резко развернуть белобрысого к себе лицом и впиться в искусанные губы влажным тягучим поцелуем. Парень разводит стройные ножки еще больше, пытаясь насаживаться в том же темпе, что и в него вбиваются. Но выходит не очень — все жжет, жарко, он давно покрылся испариной и руки соскальзывают с чужих плеч.       — Т-так, — Накаджима еле шевелит губами, практически не слышно отвечая и его губу сильно кусают.       — Чей ты, малыш? Чей тигренок? — брюнет ощущает чужие судорожные сжимания на собственном стволе и пережимает член парня у основания, вызывая у того еще бóльший скулеж и трепетание. Его спину уже исполосовали короткие ноготочки его, только его сокровища, но это лишь тешит мужское себялюбие.       — Т-твой! Т-только твой тигренок, дай мне кончить! Рюноске, умоляю, да-ай! — поплывший аметрин еле фокусируется на чужом лице. Подбородок весь в слюне, слезы стекают по щекам. Одно из самых развратных зрелищ, что видел Акутагава.       Ацуши собирается еще что-то пролепетать, но по члену проходятся парочкой поглаживающих движений, и юноша словно взрывается, достигая желанной эйфории. Оргазм ухватывает с головой, и юноша резко распахивает округлившиеся глаза. Зрачки сузились, с горла сорвался гортанный полувскрик-полустон. Пальчики на ногах поджались, пока сам Накаджима выгнулся назад, судорожно дыша. Да, он запачкал не только себя, но и брюнета, хотя, это стоило того.       Горячие и податливые стеночки резко сжимаются на члене и заставляют едва ли не проскулить. Пара резких и грубых толчков и мужчина выходит, изливаясь расслабленному юноше на измазанный живот.       — Я.. Сорвался, извини, — прядь снова нежно заправляют за ушко, и Ацуши жмурится, словно котенок.       — Сорвался. Но не вижу смысла для твоей ревности — знаешь же, что люблю только тебя, — Ацуши запечатляет на любимых губах ленивый поцелуй, дотягиваясь до полотенца и принимаясь обтираться. С минуту возится и отдает тряпку Рюноске, откидываясь на смятую простынь. В пояснице простреливает.       — Довольно трудно держать себя в руках и быть объективным, когда прямо перед тобой на твоей же паре пытаются склеить твоего парня. И это игнорируя мою личную неприязнь к Монтгомери как к студентке, — Акутагава ложится рядом, накидывая одеяло на обоих. Притягивает юношу к себе и, обняв за талию, утыкается носом в мягкие платиновые пряди.       Накаджима лишь выдыхает, целуя молодого человека в нос и закидывая ногу на чужую.

***

      Парень скучающе смотрит на часы, дожидаясь Рюноске. Сегодня у него было на две пары меньше, чем у преподавателя, а, следовательно, студенту пришлось еще просиживать жопку на диванчике в кафедре. Развалившись по мягкой обивке, он листает ленту с заказами на фотографии. «Если мне действительно заплатят за какое-то простое пирожное, то я буду в культурном ахуе», мысленно хмыкает Ацуши, скинув предложение в корзину. Он базируется, по большей части, на природе или на архитектуре средневековья — каменные вымощенные дорожки, старинные фасады, чугунные резные калитки и заборы, причудливые узоры на оконных рамах, статуи на крышах домов. Это выглядит настолько завораживающе, что Накаджима иногда просто забывает о том, что он приехал фотографировать.       Спустя двадцать минут безуспешных просмотров, он натыкается на одно очень интересное, хоть и кропотливое предложение — фотосессия кота. Кошек парень любил, да и те были с ним всегда дружелюбны. Даже самые привередливые или дикие — всегда приходили к ладошке белобрысого, что вызывало у того улыбку, но также, коты дико не любят камеру и всегда либо убегают от нее, либо отворачиваются. А ведь нужно еще выставить свет и фокус.       В общем, сущий ад, но платят неплохо. А если учитывать то, что ему вскоре сдавать практику — неплохая возможность для тренировки. Хотя, он с начала обучения ведет свой профиль на этом сайте и у него уже есть даже постоянные клиенты, да и отзывы все о нем положительные. Ранг у него довольно неплохой и заработок, по меркам студентов, очень даже ничего так — снимать квартиру и нормально питаться можно, еще и останется. Рюноске, конечно же, его очень поддерживал с этим, но также напоминал об отдыхе. Да, про него тоже забывать не стоит.       Ацуши отправляет заказ в «возможные» и заходит в игру крокодильчика. Голова и без того пухнет, нужно хоть немного расслабиться.       Время медленно тикает к концу пятой пары. Парень уже успел сделать всю домашку на следующий день и уже даже в голове придумать, какой быстрый и сытный ужин можно будет приготовить. Макароны по-флотски, а почему бы и нет. Именно с такой мыслью, Накаджима уже хочет подняться и уйти, все-таки не дождавшись преподавателя, но дверь кафедры распахивается и вваливается уставший Акутагава. Именно уставший — это видно по его заебанному виду.       — Чертов. Пятый. Курс. Ну и что, что я младше некоторых студентов? Сдал экстерном три курса. Возраст вообще роли не играет, идиоты, — просто скопом вываливает все то, что накипело, брюнет и забирает черное пальто с вешалки.       — Отказаться от них после окончания семестра не хочешь? — белобрысый быстро надевает серебряную куртку и выдыхает, накидывая на мужчину клетчатый шарф и ловко его завязывая.       — Подумывал, но недобор преподавателей и… Ну в общем да, им просто некого будет ставить и тогда они в конец распустятся, — Рюноске протирает глаза и поправляет, вновь съехавшие, очки студента.       — Ну как знаешь. Мое дело — предложить, — беспечно пожимает плечами парень, закидывая рюкзак на плечо.       Спустя немного времени, пара выходит из здания. Начало декабря, а вчера еще и снег выпал. Правда, на пару минут, но выпал. Прохладно, но теплолюбивый Ацуши терпит — до дома не так уж и далеко.       — Акутагава-сенсей, вы меня сегодня буквально прожигали взглядом, — внезапно вспоминает юноша, усмехаясь уголком губ. От неожиданности, мужчина едва ли не роняет ключи перед дверью.       — Мне уже нельзя тобой полюбоваться? Тем более, все равно никто не видел, — смущенно бурчит Акутагава, все-таки открывая дверь и пропуская в прихожую парня.       — Ты меня ебал взглядом, не думай, что я не заметил, — рюкзак опускается около стены и дверь захлопывается.       — А нехуй надевать такие узкие джинсы, — следует совершенно невозмутимый ответ, прежде чем молодой человек уходит мыть руки.       Вечер протекает в спокойной обстановке, обладатель аметриновых очей все-таки делает те самые макароны, за что получает в награду медленный нежный влюбленный поцелуй и мягкое поглаживание за ушком.       — Я подумываю взять заказ на фотосессию кота, — уже ближе к ночи, лежа на мужчине и перебирая темные пряди, задумчиво говорит Ацуши, поднимая взгляд.       — От меня что требуется? — руки спокойно сложены на юношеской талии.       — Да вот не знаю — стоит оно того или нет, — белобрысый подпирает голову ладошкой и сводит тонкие брови к переносице.       — Попробуй, должно быть неплохо. Коты с котятами уживаются, — Рюноске приподнимает уголок губ и нежно поглаживает парня по голове.

***

      — Попадание! — Накаджима смеется, сгребая еще немного снега и делая новый снежок.       Рюноске утирает лицо от воды и с прищуром смотрит на убегающего парнишку. Вот ведь…       — Засранец, а ну стоять! — брюнет срывается с места за Ацуши. Тот смеется совершено по-детски, что заставляет сердце мужчины просто ухнуть куда-то вниз.       Игра в снежки в канун Нового года — а почему бы и нет? Детская затея, не так ли? Затея, может и детская, но доставляет она не меньше эмоций, чем все в том же детстве. Мокрый и липкий снег быстро катается в шарики и отправляется во «врага».       Ацуши вытащил из теплого дома преподавателя, заставляя пройтись по парку. Совсем недавно выпал и осел снежный покров и, конечно же, фотографу просто необходимо было прогуляться. Но Акутагава и не жалуется — не так уж и холодно, а еще, он готов сделать все что угодно, лишь бы его Тигренок так ярко улыбался.       Белобрысого, все же, нагоняют и валят в сугроб с визгом. Под смех и пронзительное «Рю-ю, отпусти-и!», парни катаются, то и дело оказываясь друг под другом. На них оборачиваются прохожие и, кажется, где-то среди них, парень завидел какого-то своего сокурсника, но это не точно. Им в обществе друг друга неимоверно прекрасно и посторонние там не нужны.       Насквозь промокшие и замерзшие они заваливаются в дом, негромко хихикая. И нет, алкоголь не употребляли. Рюноске утягивает Накаджиму в горячую ванну сверху на себя. Нежно водит носом по платиновым прядкам, вдыхая приятный аромат мяты и лайма. Приятная блаженная и такая семейно-уютная атмосфера.        Юноша расслабленно выдыхает, прижимаясь к чужой груди спиной. Горячая вода помогает согреться и начать погружаться в легкую дрему.       — Рю, который час? — аметриновые глаза слабо приоткрываются, и студент запрокидывает голову, смотря на мягкое спокойное лицо.       — Ближе к восьми. Можешь поспать, я тебя вынесу, если что, — тихое мурлыканье на покрасневшее ушко и Накаджима кивает, успокаиваясь.       В разморенную голову лезут воспоминания их первого знакомства. Именно то, когда Ацуши случайно слетел на незнакомца с лестницы, рассыпав свой конспект и врезавшись в чью-то мощную грудь. И, наспех извинившись и собрав разлетевшиеся бумаги, он побежал на следующую пару, где был новый преподаватель. «Писаный красавец, с необычной прической и фарфоровой кожей. А когда он надевает очки!», белобрысый до сих пор помнит все те разговоры на своем потоке от девушек. А еще он помнит то самое чувство, когда поднимает глаза и видит перед собой именно того «незнакомца».       Губы трогает мягкая полуулыбка.       Пожалуй, для обоих такие моменты слишком ценны в их памяти, среди всей суеты бесконечных будней и круговоротов университета.

***

      Ацуши крутится у зеркала в пол, осматривая себя. Сегодня будет ровно два года, как они с Рюноске встречаются. И, даже в такой важный для них день, брюнета, под негодование студента, вызвали на работу. Даже при воспоминании об этом, белобрысый дует губы и сводит платиновые брови к переносице.       Накаджима проводит по ногам, которые стянуты белым капроном чулок и пристегнуты к такому же белому кружеву на бедрах тонкими кожаными ремешками. Сверху накинута только белоснежная рубашка Рюноске, что на размер больше всех рубашек Ацуши, которая не застегнута на первые две пуговицы. Рукава закатаны до локтей. На шее виднеется тонкий черный чокер с золотой цепочкой и подвеской звезды на ней.       Накаджима Ацуши выглядит ахуенно и не только, по собственному мнению..       — Ему должно понравится, — утвердительно кивает самому себе парень, уходя на кухню.       По периметру комнаты аккуратно расставляет небольшое количество свечей, гасит свет и падает на кровать, предвкушая, что возлюбленный будет скоро. И внутренний голос его не обманывает — буквально через четыре минуты в замочной скважине проворачивается ключ.       — Милый, я дома, — ответа не следует.       Конечно, Рюноске знает, что юноша мог попросту заснуть, пока его ждал, так что не особо удивляется. Раздевается, моет руки, заворачивает на кухню по пути — сделать теплого чаю, ибо на улице тот еще дубарь.       Конечно, он был огорчен не меньше тем, что его сорвали в его же выходной на работу. Еще и в такую дату! А ведь утром все шло — лучше не бывает. Медленные и совсем лениво-нежные поцелуи, начинающийся секс на кухонном столе, но блядский телефон и все буквально летит к чертям. Акутагава поджимает губы, вспоминая об этом и, щелкая выключателем на чайнике, уходит переодеваться. Перспектива ходить в костюме по дому его мало радовала.       — Знаешь, я ожидал много чего, но явно не такого, — молодой человек застывает на пороге, внимательно смотря на мальчишку. А тот и вовсе рад, что ему, наконец, уделили внимание.       — Примешь меня как подарок? Может, хотя бы, со второго раза, — Ацуши проводит языком по алым губам, томно вздыхая.       Простынь под ним уже смялась, он сидит на коленях, поглаживая по бедру. Он искренне надеется, что Акутагава в настроении и что его явное соблазнение будет оценено по достоинству.       Брюнет криво усмехается, понимая, что чай он попьет явно не скоро. Добыча сама бежит в руки охотнику? Он только «за». Скидывает пиджак куда-то в сторону, послабляя узел галстука и не спеша подходит к студенту.       Накаджима буквально вешается на чужую шею, не слушая ничего, что ему пытались сказать, и валит парня на себя, рвано дыша в губы. Перетягивает инициативу на себя, сплетает языки, оттягивает чужую нижнюю губу. Едва успевает сглотнуть слюну и вдохнуть, прежде чем заново едва ли не вгрызться в чужие уста, словно изголодавшийся зверь (хотя никто из них никогда не был скуп на поцелуи, откровенно говоря).       Юноша даже не думает прикрыть глаза. Он сильно сжимает чужие плечи, скребется ногтями об рубашку Рюноске, отстраняясь и стягивая галстук с шеи. Бегло расстегивает и скидывает ненужный сейчас верх, проходясь ноготочками по чужой груди. Брюнет сам в долгу не остается — лижет и кусает тонкую шейку, пятнает под тихие стоны. Сжимает тонкую юношескую талию под своей рубашкой, оглаживает впалый живот и глухо рычит, когда парень обхватывает ногами его поясницу.       Ацуши податливо льнет к чужому телу, позволяя делать с ним все что вздумается. Запрокидывает голову, застонав от влажных поцелуев под кадык — самое чувствительное место на шее. Руками скользит по оголенному торсу, наощупь расправляясь с бляшкой ремня.       — У вас стоит, Акутагава-сенсей, — с удовольствием для себя, едко отмечает Накаджима, обхватывая рукой чужое возбуждение через ткань боксеров и вызывая болезненное шипение.       — Не хотите ли исправить то, в чем сами виноваты, Накаджима? — Рюноске отстраняется от молочной кожи парня, проводя по изящной ножке, стянутой капроном. Отстегивает ремешки и откидывает их за пределы кровати, оттягивает край чулка и с шлепком отпускает. Юноша выгибается в спине, кусая губы и не давая томным вздохам сорваться.       — Хочу, — рвано выдыхает Ацуши, начиная расстегивать верх на себе, смотря на тяжело дышащего Акутагаву из-под полуопущенных век.       Брюнет буквально готов съесть его живьем. Такого раскрепощенного и наигранно-невинного. Припадает губами к открытым ключицам, тихо постанывая от движений чужой руки на собственном члене. Чертенок, знает ведь, что делать нужно. Мужчина стягивает капрон и тянется к флакончику смазки. С характерным звуком щелкает крышка и на пальцы выливается прохладный гель. Белобрысый лишь ерзает, когда чувствует, что остаток белья стягивают и сфинктер начинают массировать, заставляя юношу расслабиться.       Растяжка проходит быстро (Ацуши не будет никому рассказывать, что готовился заранее). Студент с готовностью принимает в себя пальцы, скулит, насаживается сам. Он даже не замечает, как шея осталась оголенной, без полоски бархатистой ткани. Голова забита всякой всячиной, Ацуши едва успевает следить за процессом, но в какой-то момент полностью теряется в собственных стонах, хлюпанье смазки, быстрых движениях пальцев в собственной заднице и горячем дыхании на ухо.       Он пропускает момент, когда его переворачивают на живот и заставляют встать в коленно-локтевую. Рюноске подавляет желание облизаться, смотря на раскрасневшееся миловидное личико с зажмуренными глазками и приоткрытом ротиком. Толкает пальцы глубже, мажа по простате и лаская собственнический слух криками. Только ему дозволено видеть настолько похабную картину.       Мужчина не скроет — смотреть на то, как Накаджима выпячивает задницу к верху, поджимает пальчики на ногах и немо просит ещё, чувствуя пальцы в себе — одно эстетическое удовольствие. По упругой ягодице приходится шлепок, а за ним и громкий стон. Белобрысый сжимает пальцы в себе сильнее, закусывая простынь и мыча в нее. Ему сейчас просто ахуенно, Рюноске что-то горячо шепчет на ухо, заставляя вздрогнуть и прогнуться от подступающего удовлетворения.       Пальцы оглаживают нежные стеночки изнутри, прежде чем выйти. Ацуши недовольно оборачивается, готовясь дуть щеки, но пораженно охает, тут же расслабляясь. Акутагава редко работает языком — брезгливость берет свое — но работает всегда качественно, доставляя несоизмеримое удовольствие.       Юноша хнычет, пытается насадиться самостоятельно, чтобы достичь желаемой разрядки, но за бедра крепко держат, не давая хоть как-то приблизить нужное. Язык выскальзывает из сфинктера и кружит по расслабленному колечку мышц под непрерывный скулеж.       Ацуши протяжно стонет, буквально молит дать ему кончить, и, стоит пальцам обратно войти и начать ускоренное движение, заходится громкими криками. Совсем-совсем чуть-чуть!       Кончики мажут по простате и парень заходится визгом, резко поднимая задницу выше и прижимаясь грудью к смятой и влажной простыне. Таких звуков Акутагава не слышал никогда. Настолько чистых и возбуждающих, от которых действительно не стыдно спустить в штаны. Белесая жидкость выплескивается, пачкая живот обмякшего студента. Он слишком долго был в напряжении, теперь ему хо-ро-шо.       Рюноске, со стыдом понимает, что действительно кончил без прикосновений к себе и теперь ахуеть как не удобно и липко.       — С праздником, — тяжело дышит юноша в чужие губы, до которых дотягивается уже лишь после вытирания и смены постельного белья. Он лежит на возлюбленном, чистый и жутко довольный.       — Тебя тоже, — также шепчут в ответ перед поцелуем.       

Хочешь жить — умей вертеться, Ацуши знает об этом не по наслышке. Но он все равно может получать удовольствие от жизни и отдавать его любимому человеку.

Ведь все гениальное — просто.