Убежать

      Сумерки укутали притихшие улочки в сизую дымку и приятную прохладу. Пышные и кудрявые серые облака растаяли на горизонте, а чистое голубое небо окрасилось в нежно-фиолетовые, необыкновенно красивые оттенки. Зажглись оранжевые, как мандаринки, пыльные фонари, и город засверкал ярко-красными, зелеными и желтыми огоньками, похожими на новогоднюю гирлянду. Щебет птиц затаился где-то в густых ветвях деревьев, и звуки прежде оживленного, кипучего жизнью города постепенно поутихли. Город погрузился в отдаленный, приглушенный шум ночи.       Чуя прикрыл окно на кухне, из которого дуло прохладой, и поежился, чувствуя, как по телу пробежали мурашки. Сегодня довольно прохладно… Парень подхватил под мышку небольшую аптечку из шкафчика, а во вторую руку взял две коробки пиццы, которую доставщик принес несколько минут назад.       Осаму сидел в студии на диване, устало раскинув руки в стороны и положив голову назад, на маленькую подушку, и мотал носком ноги в такт какой-то веселенькой песенке, что тихо играла из приемника на столике. Парень почти спал, когда Чуя едва слышно подошел к нему.       — Эй, ты как?       Дазай взглянул на него, чуть опустив голову, но тут же положил ее обратно, простонав:       — М-м-м, спать хочу-у-у.       — А, то есть пиццу ты уже не хочешь? — недовольно приподнял одну бровь Накахара. — Неужели все достанется мне? Ты хорошо подумал?       Осаму резко раскрыл глаза и вновь опустил голову, смотря прямо на Чую.       — Тогда сначала пицца, а потом сон в объятиях Чуи-и.       — Вот уж нет, извини. Завтра в школу, ты не забыл? — Чуя присел рядом, согнув одну ногу в колене. — Уверен, что хочешь завтра идти?       — Придется, мы и без того часто пропускали, — пробормотал Осаму. — Скоро экзамены.       — Ой, не напоминай. Давай я тебе раны обработаю.       — Да ладно, не надо. Мне не так уж и-       Накахара, совершенно не слушая Дазая, перетянул со столика аптечку, достал из нее пару бутылько́в и вату, встал с места и… пересел на колени к Осаму.       — Ладно, молчу, — смирился тот, хотя смирился он даже с радостью.       Руки парня тут же опустились на бедра Накахары, на что тот лишь закатил глаза. Чуя аккуратно обхватил лицо Осаму, чуть повертел и приказал замереть. Пока Дазай, послушно застыв в одной позе, терпел все неприятные щипания антисептиков, запах какой-то заживляющей мази и клейкость неровно наклеенных пластырей, Чуя быстро закончил с «лечением больного» и в качестве награды поцеловал его в теплый лоб. Однако Осаму не захотел так быстро отпускать парня и обвил его талию руками, прижавшись головой к груди и вслушиваясь в сердцебиение. Накахара вздохнул и обнял его в ответ, ткнувшись лицом в пушистые волосы. Только сейчас Чуя понял, что если бы он не прислушался к разговору ребят и не пошел на тот склад, то в следующий раз он мог увидеть Дазая уже в больнице. С переломанными костями и страшными ранами. Да, Тако был жесток в своих извращениях, но он никогда не убивал, лишь заставлял чувствовать адскую, невыносимую боль. Боль, что не сходила с тела месяцами, что напоминала о себе шрамами. Даже у Чуи было несколько, когда они устраивали небольшие «шуточные» поединки. Естественно, уйти с этих поединков без ран было сродни предательству…       — Прости меня, Осаму, — прошептал Чуя.       — За что? — от того, что Накахара назвал его по имени, у Дазая по телу пробежали мурашки, а сердце сладко защемило. Его руки медленно огладили теплую спину парня. — Ты ни в чем не виноват. Ты больше не отвечаешь за их действия. И больше не скован цепями лидерства или чего-то такого. Я не умею красиво говорить.       Чуя фыркнул и чуть отстранился, чтобы коснуться губами губ Осаму, благодарно целуя. Мягко и осторожно, чтобы не причинить боль, тепло и ласково, чтобы согреть их обоих, жарко и пылко, чтобы этот огонек остался с парнем до следующего дня, пока они вновь не встретятся. Накахара разомкнул губы и встретился с нежным карим взглядом, таким красивым, с едва заметными тончайшими золотыми нитями, которые может вот так увидеть только Чуя; таким безумно влюбленным, бесконечно любящим и таким родным, что Чуе на секунду показалось, будто в каких-то параллельных вселенных, где у каждого другая жизнь и другое предназначение, только они неизменно встречаются, вновь и вновь, чтобы в который раз связать красные нити своих судеб и вот так посмотреть в глаза друг другу — со всей своей любовью и преданностью, со всеми светлыми чувствами, что они испытывают друг к другу.

***

      На следующее раннее утро, полное щебечущих птиц и такого жаркого, почти летнего солнца, Чуя, встав немного раньше положенного и ничего не написав Осаму, приходит к нему домой. Накахара хотел застать парня спящим и по дороге придумал несколько довольно веселых способов пробуждения, однако сюрприза у него не получилось, потому что, к своему огорчению, он застал Осаму сидящим в кухне с кружкой чая, нагло улыбающимся и довольным. Но на такой ранний и неожиданный приход Дазай в ответ затискал парня в объятиях и сказал, что очень рад, что Накахара вот так пришел — без предупреждения и самым наглым образом. Чуя даже немного опешил. Он-то совсем другую реакцию ожидал, да и хотел устроить тут ему. веселое пробуждение…       — Напомни, сколько ты спал? — как бы невзначай спросил Дазай, убирая пустую чашку на полку.       — Я лег через полчаса после того, как в дом зашел, — ответил Чуя по пути в студию. Осаму одобряюще что-то ответил и побрел вслед.       Накахара присел на диван и достал из рюкзака какую-то маленькую сумочку светло-зеленого цвета. Осаму заинтересованно присел рядом.       — Это что?       — Твое спасение, — улыбнулся Накахара. — Или ты собираешься с фингалом в школу идти?       На лице Дазая и правда был небольшой, но очень заметный нежно-фиолетовый фингал под левым глазом. И проигнорировать его другим людям явно было бы довольно сложно, особенно если это «грязное пятно» было на лице такого тихого и почти незаметного парня, как Дазай. И если этот тихий и почти незаметный парень думал, что вот так просто пойдет в столь людное место с фиолетовым шишаком под глазом, то он ужасно ошибался.       Чуя, не спрашивая, присел на колени к Осаму, который тут же бросил фразу «Знаешь, я готов хоть каждый день получать ранения и синяки, если ты будешь вот так садиться ко мне на колени, а после долго обнимать», на что получил в ответ «А не лопнешь ли ты, деточка?». Дазай засмеялся так, что Чуя едва не ткнул ему пальцем в глаз, за что получил очередной не очень злой, но предупредительный нагоняй.       Накахара быстро замазал фингал, и на удивление Осаму вышло очень даже неплохо, почти незаметно. Казалось, будто парень обтерся щекой обо что-то пыльное, от чего остался след. На все вопросы Чуя ответил, что раньше ему приходилось много раз так делать — и себе, и другим иногда, так что уже наловчился.       После того, что случилось на складе, в школе ничего особо не изменилось. Чуя не замечал никаких косых взглядов и шепота за спиной, только лишь обыденное внимание к его «светлой» персоне. Кажется, ребята не стали оглашать их тайну, чему Накахара был несказанно рад, да и Осаму незаметно выдохнул. Лишние проблемы им сейчас ни к чему…       Зато все быстрее и быстрее приближались экзамены, а потому значительная часть учеников вскоре стала немного походить на зомби: синяки под глазами, медленная походка и заторможенные движения, тусклый взгляд, неверная оценка происходящего. И вдобавок ко всему еще и летняя жара так не вовремя решила разыграться. Чуя и Дазай мучаются всю следующую неделю, спят в два раза меньше, ходят с хмурыми лицами, которые озаряются слабой, но все же улыбкой при виде друг друга, помогают как могут и учат, учат, учат…       Но их старания и мучения оказались не такими напрасными и время отнюдь не было потрачено впустую: оба сдали все на хорошие оценки, а после всю субботу провалялись в кроватях по домам, лениво вставая только чтобы поесть, а в воскресенье весь день сидели у Дазая, смотря новый сериал, рисуя что-то и валяясь в обнимку.       Все потихоньку возвращается на круги своя. Осаму и Чуя вновь зажимаются в каждом углу школы и везде ходят вместе. На выходных они или сидят целыми днями у Дазая и развлекаются всеми возможными способами, или идут куда-нибудь погулять — все-таки погода жаркая. Оба наконец могут спокойно вздохнуть и дать себе немного расслабиться.

***

      Однажды в полдень, во время большого перерыва, когда Осаму спокойно прогуливался по коридору, пока Чуя о чем-то увлеченно беседовал с учителем литературы, его за руку поймал завуч — Сакуноске Ода — и попросил пройти с ним в столовую, чтобы выпить чашечку кофе. Дазай тут же согласился, потому что давно не разговаривал с ним.       Они случайно познакомились в прошлом году. Сакуноске как раз тогда ходил по всем кружкам, чтобы забрать отчеты о посещаемости. Тогда-то он и заметил картины Осаму. Позже они разговорились и Дазай охотно согласился разослать несколько своих работ на конкурсы, а заодно и прихватить парочку работ других ребят. Так они и стали чем-то вроде друзей. Осаму частенько увлекался их разговором и пару раз обращался к Оде на «ты», хотя тот, вроде, и не был против. Да и отношения у них больше дружеские, а не ограниченные рамками «ученик–учитель».       — С конца прошлого года не виделись, верно? — спрашивает Сакуноске, когда они садятся за дальний столик со стаканчиками латте и мокко.       — Да, кажется, перед зимними каникулами, — подтверждает Дазай. — Тогда я отправил последний рисунок с простым пейзажем и завязал с конкурсами. Приятно, конечно, когда тебе за работу еще и призы дают, но… не для меня это. Я словно скован рамками темы рисунка и выходит не так, как хотелось бы.       — А ты любишь свободу, — улыбнулся Ода, делая глоток. Напиток приятно обжигает горло.       — Да. Вот такая я птица свободного полета, — смеется Осаму.       — Я видел твое выступление с Накахарой. Вы хорошо постарались. Картины вышли загляденье.       Дазай вспомнил все, что они пережили за подготовку к этому конкурсу и довольно улыбнулся, откидываясь на спинку стула.       — Хах, спасибо. Но вдохновение у меня было благодаря Чуе. Так что половина работы всецело принадлежит ему.       Ода усмехнулся.       — Хвалишь его?       — Повышаю его репутацию, — засмеялся Осаму.       — Для такого контрастного сочетания характеров необычно, что вы поладили, — замечает Сакуноске. — Чуя тот еще бедокур и хулиган.       Дазай громко расхохотался, чем привлек внимание близко сидящих учеников.       — Я не сомневаюсь.       — Только не говори, что ты теперь в его компашке по созданию неприятностей. — пробормотал Ода, кивая в знак приветствия проходящему мимо учителю.       — Скорее, это он в моей компашке. По крайней мере неприятностей, к твоему счастью, будет меньше.       — Хотя бы так, — кивнул мужчина, а затем тихо сказал: — Прости, но я случайно увидел вас в коридоре несколько дней назад.       Осаму едва заметно вздрогнул, но тут успокоил себя.       — О. Правда?       — Думаешь, это хорошо? — Дазай понимает, что Ода специально не говорит прямо, зная, что Осаму и без того в курсе, о чем речь.       — А ты думаешь, это плохо? — вернул его же монету парень.       — Я ничего не думаю, пока не услышу мнение самого человека, — покачал головой мужчина. — Сам как считаешь?       Дазай задумался.       — Вы очень вовремя устроили этот конкурс. Я мог бы окончательно упустить свой шанс, но сейчас я лишь рад, что все случилось именно так… — тихо сказал Осаму и мягко улыбнулся. — Складываю два одиночества и наслаждаюсь полученным.       — А Накахара?       — А Чуя со мной, — пожал плечами парень и допил кофе.       — Теперь все понятно, — улыбнулся Ода. — Не боишься трудностей?       Осаму задумчиво покачал ногой в воздухе. Он уже думал об этом. Еще до того, как они выиграли этот конкурс и Чуя рассказал ему обо всем. Да и с самого начала Дазай был готов к этому. Это не будет большой помехой, если на них просто не будут обращать внимание.       — Думаю, мы справимся, — ответил он. — Если все будет совсем плохо, заляжем на дно. У нас же в школе такое не приветствуется?       Сакуноске в задумчивости подпер рукой подбородок.       — Ну, как сказать. Кому-то не нравится, а кому-то все равно. Хватает и тех, и других.       — Понятно, — нахмурился Дазай. Да, примерно такого ответа он и ожидал.       — Но на вашей стороне уже завуч, так что, считай, часть противников уже поутихла, — успокоил его мужчина.       — Может, с виду она и поутихнет, но это еще не значит, что совсем оставит нас в покое.       — Постарайтесь не пропускать много занятий, Дазай, — попросил Ода.       — Недельку-то можно?       — Слишком много, — покачал головой Сакуноске. Осаму безнадежно ударился головой об стол и обереченно застонал. — Но, думаю, если все будет совсем плохо, то можно будет объяснить ситуацию остальным учителям.       — В крайнем случае, — предупредил Дазай.       — Да, — кивнул Ода. — Думаешь, к вам все-таки прицепятся так сильно?       — А как же. Времени вне школы у нас и без того мало. Только от экзаменов отошли… А если кто-то и увидит, то как стервятники на падаль слетятся, да, того и гляди, заклюют. Особенно если увидит кто-то из элиты учеников. Скандал наверняка тот еще будет.       — Ну, вы поосторожнее там, — сказал напоследок Сакуноске и поднялся из-за стола.       — Спасибо, — улыбнулся Осаму и добавил: — Спасибо, что понял нас.       Ода пожал плечами и, пожелав на прощание удачи, ушел. Осаму, в пару глотков допив кофе, тоже покинул столовую. Чуя его уж точно раз тридцать потерял.

***

      Нэо стоял у ограждения на крыше школы и медленно потягивал яблочный сок через трубочку. Экзамены он сдал на отлично и теперь мог позволить себе отдохнуть и немного расслабиться на уроках. До конца обеденного перерыва еще целых полчаса, а потому Нэо немного скучал, рассматривая двор школы. Кто-то затеял игру в догонялки по футбольному полю, кто-то сел прямо на траву и уплетал за обе щеки кем-то вкусно приготовленный обед. Туда-сюда снуют девушки из его класса, видимо, кого-то ищут; на скамейке теснится и толкается какая-то группа пареньков помладше, они смеются и пихаются сильнее, пока кто-то с краю не падает на пыльную дорожку; а к огромному местному дубу, что растет как раз на территории их школы, бежит Осаму. Возле дуба, скрестив ноги, сидит Чуя и копошится в своем рюкзаке. Нэо узнал его по ярко-рыжим волосам.       «— Я просто больше не хочу притворяться… Я не хочу говорить, что мне что-то нравится, если на самом деле это не так. Я не хочу, чтобы меня принимали за того, кем я вовсе не являюсь. Я не хочу, чтобы меня оскорбляли и ненавидели за то, что я показываю себя настоящего. Или осуждали за то, что мы с тобой пара…»       Шальной ветер подхватил лежащие рядом скомканные бумажки и понес их во двор.       «Никогда не думал, что Накахара — тот Накахара, которого я знал, как нахального смелого парня, что лезет в огонь и смотрит прямо в глаза, не боясь ничего и никого, — никогда не думал, что все это выдумка, мираж над пустыней… Боже, в голове не укладывается.»       Он бросил взгляд на дуб, под которым теперь вместе сидели Осаму и Чуя. Дазай пытается отобрать у парня очередной кусочек еды и отвлекает его касанием словно не своей руки к плечу. Накахара отворачивается, а Осаму успешно съедает что-то с его вилки, за что получает смачную оплеуху.       «Хотя как я раньше не замечал этой близости между ними? Еще до того, как они уехали. В тот ливень, когда Тако попросил меня проследить за Чуей. Накахара тогда вошел в дом Дазая, вроде бы. Та музыка, что доносилась из спортзала в день репетиции — этого ведь не было на выступлении… Что они тогда делали? И в день самого выступления спали позади всех. Причем в обнимку. А сейчас, когда приехали, то вообще друг от друга не отлипают. Кажется, я начинаю понимать…»       Вот Чуя за обе щеки уплетает онигири, а Осаму смеется над ним и попутно листает какой-то большой блокнот, иногда делая пометки карандашом и спрашивая что-то у Накахары.       «На самом деле Дазай не такой уж и плохой. На вид тихий, да и в прошлом году я его редко видел. Хотя с Чуей они неплохо вместе смотрятся»       Осаму убирает из волос парня какие-то веточки и листья и не может сдержать смеха. У него сегодня явно хорошее настроение, и Чуя не может этого не заметить. Он делится с ним последним онигири и оставляет немного персикового сока, видя, как Дазай с радостью все съедает.       «Нет, пусть делают, что хотят. Это их жизнь, и они сами вправе решать, в кого влюбляться. Никто ведь не осуждает тебя за выбор более горького кофе или за то, что тебе нравятся разноцветные носки… Я же вижу, что они влюблены. Дазай в Чуе вообще души не чает, да и у Накахары вон как глаза блестят, а улыбка так и не сходит с лица. Чуя сделал многое для меня, и я ему многим обязан. Пусть это и будет первым шагом к возвращению долга…»

***

      Через два дня, в солнечное утро жаркой пятницы, Чуя не получил ни одного сообщения от Дазая. Будильник уже давно разбудил все еще сонного Накахару, но телефон так ни разу и не звякнул. Они всегда переписывались, и часто первое, что будило Чую помимо будильника — это короткие смски с чем-то бессмысленным, но приятным: «Ого, Чуя, сегодня на 5° жарче, чем вчера», «Мне прямо в глаз светит солнце меее», «Почему у меня нет кота? Или почему ты не живёшь со мной?», «Хочуууу… Или мороженого или тебя на своей кухне в фартуке:"(». Удивительно, но Осаму каждый раз как-то совершенно точно угадывает, уснул Чуя или отбросил телефон в сторону — смски приходят или очень часто, или немного сбавив обороты. Обычно с утра Чуе скучать не приходилось.       Однако это утро было необычайно тихим: телефон не разрывался от сообщений, Бакс не пытался сбросить тот же вибрирующий предмет его ненависти со стола на пол, а Накахара был в шаге от того, чтобы снова погрузиться в сон и проснуться позже, но уже от второго звонка будильника. Но вот телефон одиноким сообщением пиликнул где-то на столе.       Чуя с тяжким вздохом взял телефон в руки и включил экран.       «Я не приду сегодня.»       Накахара аж сел на кровати, мигом проснувшись.

Лосось

4 июня 7:33

< почему?

> Просто не приду.

< нет, есть какая-то причина что случилось?

> Говорю же, ничего. Просто не приду. Классному руководителю я уже сказал.

< буду через 25 минут

> Не приходи! Я просто не хочу сегодня идти в школу. Только потратишь на меня свое время. Придешь, посмотришь, как я сладко сплю, и уйдёшь. Лишняя морока…

< вот именно, моя морока. жди меня, пень

4 июня 7:42

      Пока Чуя собирался, то все думал о том, что так просто Осаму не может не прийти в школу. Это не тот случай, когда он ночами напролет рисовал картины. Тогда он Накахаре вообще не написал, но хотя бы при встрече сказал причину. Здесь же он толком ничего не объясняет, а его «просто не хочу приходить» вовсе не просто так. Что-то случилось…       На улице с каждым часом становится все как-то прохладнее, на небе собираются густые пушистые облака, и ветер дует сильнее, но окно на кухне открыто нараспашку. Осаму, в серой футболке и черных домашних штанах, преспокойно сидит за столом, подтянув к себе ноги и положив голову на колени, лениво и даже как-то меланхолично скользя взглядом по окну и предметам.       — Сладко спишь, значит? — спрашивает Чуя, подходя к столу и недовольно скрещивая руки. — Не объяснишь?       — Я просто решил не ходить сегодня никуда, — тихо ответил Дазай, даже не смотря на Накахару.       — Просто, просто, просто… — в смятении заговорил парень. — Ничего не просто! Иногда все настолько сложно, что просто ну никак не может быть!       Он взял стул и придвинул его вплотную к стулу парня, сел рядом, коснувшись плечом плеча.       — Расскажешь мне?       Осаму молчал очень долго. Кажется, прошло минут сорок, но вскоре Чуя перестал следить за стрелкой часов на стене. Все равно. Даже если все выходные придется здесь сидеть. Он все равно будет ждать. Столько, сколько понадобится, будь то неделя, два месяца, пять лет… Но он ни за что не отступит. Не тогда, когда он обрел того, кто каждый день греет ему душу, того, кто помогает вставать по утрам и засыпать ночью, того, кто ему так дорог и кого он ни за что не оставит. Никогда в жизни…       — Самое раннее воспоминание — то, как я запнулся о стеклянную бутылку и упал коленями на осколки, — прошептал Осаму. — Потом громкие крики, кровь и ледяная, жгучая вода. Белые бинты и боль в щеке от пощечины.       Чуя протянул свою руку, и Дазай взял ее в свою, мягко сжав пальцы.       — Следующее воспоминание: красные, опухшие от слез глаза, грязные косматые волосы и дрожащие руки. Это мама. Мне примерно четыре года. Папы почти всегда не было дома, а когда приходил, то я запирался в комнате, залезал под одеяло и зажимал уши, чтобы не слышать, что они с мамой делают.       Осаму повернулся на стуле и положил голову на плечо Чуе. Тот уткнулся парню в волосы и глубоко вздохнул.       — В детский сад я не ходил и целыми днями сидел дома, разрисовывая стершимся грифелем простого карандаша газеты. Когда подрос, стал бегать на улицу и гулять в большом парке, который был рядом с домом. Я был маленьким исследователем нового большого мира, такого зеленого и такого тихого. С самого детства я был влюблен в лес.       Дазай сжал ладошку Чуи и стал с легкой улыбкой перебирать его пальцы.       — Как-то летом какая-то семья оставила в парке мелки. Я изрисовал всю главную аллею, испачкал колени и руки до локтей, футболка и штаны тоже были в мелу. Мама опять кричала. Но я оставил один фиолетовый мелок прозапас. И когда наступил ее день рождения (это число было обведено красным в календаре), я взял самые чистые листы, которые нашел, и нарисовал ей рисунок. Но оказалось, что то были не просто листы, а какие-то документы. Как ты понимаешь, день рождения мамы был испорчен.       Голос Осаму стал тише, его рука сильнее сжала другую руку.       — На следующий день она пришла домой очень поздно. Сбросила туфли на пороге и ушла готовить на кухню. Но я заподозрил что-то неладное еще когда она долго возилась с ключами. Я осторожно выглянул из-за угла и по нетвердой походке понял, что она пьяна, потому что иногда видел в парке таких людей. Мама что-то готовила и нарезала овощи, шмыгая носом. Раньше, когда она плакала, я подходил и обнимал ее. Вот и тогда я тоже… Зря. Ты вроде видел шрам на моей спине…       Чуя приобнял его за плечи и погладил свободной рукой по волосам.       — На шум и крик мамы пришла соседка. У нее самой был маленький сын, который был в то время у родственников, но она на время забрала меня к себе. Уже и не помню, как ее зовут, а ее сын был немного похож на тебя. Я пробыл у нее какое-то время, пока не приехала тетя. Позже я переехал в другой район и пошел в школу… — Осаму ненадолго замолчал. — Именно в этот день несколько лет назад, четвертого июня, тетя сказала, что мама… покончила с собой. Об отце я так ничего и не услышал… Поэтому я и ответил тебе тогда, что это неприятная история…       Дазай коротко всхлипнул и стер скатившуюся слезу с щеки. Разрыдался тут, как девчонка…       — Я не ненавижу ее за самоубийство, — тихо сказал он. — Я любил ее, какой бы она ни была, какой бы вред мне не причинила. Она — та, из-за кого я сейчас сплю; та, из-за кого я встретился с тобой.       Чуя некоторое время сидел молча, гладя Осаму по голове.       «Так вот какова твоя история… Теперь все наконец встало на свои места. Вот почему твой взгляд едва темнел из-за упоминания самоубийств и ты старался перевести тему. Вот почему в день обещания ты сразу понял, что я хотел сделать. Потому что это было не только в твоей истории… Ты и сам пытался покончить с собой. Но тебя всегда что-то или кто-то удерживал: тетя, Ода, которого я видел в том году с тобой в клубе рисования. Ты чуть не сорвался, я помню твои бинты на руках и шее. А потом в твоей жизни появился я…»       — В день, когда ты пообещал не давать мне разваливаться на части, я дал себе клятву. Я не забывал о ней с тех самых пор и вспоминал, когда видел тебя, — сказал Чуя. — Я поклялся, что когда ты не выдержишь и сломаешься подобно мне, я обязательно буду рядом.       У Дазая все сжалось и скрутилось в груди. Так сильно, что слезы вновь выступили на глазах и скатились по щекам. Внутри все громче колотилось сердце, душа царапалась и истошно кричала, трепыхаясь словно в сумасшедшей агонии. Что-то тяжелое и застойное, тугое, такое неподвижное и тянущее вниз… резко пропало. Осталось лишь это чуждое ощущение освобождения, гулкого опустошения и дымчатого очищения, ведь то, что раньше висело на крепкой, неразрубаемой нити, отрезал Чуя. И все, что муторно и тягостно тянуло Осаму вниз, заставляя мучительно терпеть этот гнет и застой, — все это вдруг ушло, оставив после себя лишь беспомощность и пустоту вокруг.       — Чуя… — Дазай уткнулся лицом в грудь Накахаре. Хватит с него терпения и закапывания всех эмоций в себя, он больше не может сдерживать эти рвущиеся наружу слезы и эту кислую скорбь.       — Все хорошо, Осаму. Я рядом… — прошептал Чуя, прижимая парня к себе и гладя его по голове и спине. — Я с тобой, тише…       Дазай лишь сильнее льнет к этому теплу, к спасительному свету. Ведь свет, переживший тьму, кристально чистый и такой ослепительный, что на глазах наворачиваются прозрачные слезы и сердце жмется в тисках.       — Эй, ну ты чего? — тихо спросил Накахара, теплыми ладошками оглаживая щеки Осаму и утирая ему слезы.       — Ничего, просто в глаз что-то попало… — пробормотал Дазай.       — А если серьезно? — парень промолчал, опустив голову Чуе на плечо. — Даза-а-ай, я же впервые тебя до слез довел, — Осаму на это тихо хмыкнул. — Ну и что ты смеешься? Определись уже!       Дазай начал смеяться громче, утирая слезы и улыбаясь. Он поднял голову, смотря на Чую нежно-нежно и так тепло, что сердце Накахары начинает биться в десять раз быстрее, будто вот-вот выскочит из груди, а эти блестящие от слез карие глаза смотрят лучисто и ласково, с чистой искренностью и хрустальным счастьем, щеки раскраснелись и улыбка не сходит с них, а Чуя, кажется, влюбился в тысячный раз…       — Ты покраснел, — шепчет Осаму.       — Что? — парень будто очнулся. — На себя бы посмотрел.       Накахара откинулся на спинку стула, а Дазай придвинулся следом, мягко поцеловал Чую в губы и вновь опустил голову на его плечо, взял руку парня и коснулся губами костяшек.       — Все хорошо? — спросил Накахара на всякий случай.       — Да.       — Вот и отлично, — парень потрепал другой рукой волосы Дазая и спокойно вздохнул.       — Останешься на выходных?       — Угу.       Осаму улыбнулся и переплел их пальцы.

***

Спустя два дня

      Отходя назад под напором Осаму, Чуя упирается в парту, на которую тут же быстро садится, закидывая руки на плечи парню и подхватывая каждый порывистый поцелуй. Дазай наклоняется немного ниже и ласково касается губами теплых щек, целуя мягко, часто и как-то даже бережно. Накахара сам тянется к его губам и замедляет поспешный темп, лениво смакуя сладкие губы и сплетая языки, неторопливо задыхаясь в чувствах и путая свое биение сердца с чужим. Когда воздуха перестает хватать, Осаму, судорожно вздохнув, зацеловывает шею парня и редко легонько покусывает изящные ключицы, расстегнув пару явно лишних пуговиц. Само пространство словно пылает, раскаленное в страсти и жгучей похоти и обожженное в слиянии двух сердец…       Дверь оглушительно хлопает, и парни, словно облитые ледяной водой, отскакивают друг от друга.       Но в проходе никого нет, а ветер даже как-то слишком невинно и безучастно гуляет по классу.       — Ветер? — тихо спросил Дазай, подходя снова к парте и садясь рядом.       — Не знаю, — отвечает Чуя. — Окна раскрыты, но вроде такого сильного порыва не было.       — Думаешь, кто-то хотел зайти?       — Но кто? Уроков здесь сегодня нет. И вообще, это ты дверь не закрыл.       — Я? — округлил глаза Осаму, но, вдруг вспомнив, ударил себя по лбу. — Черт, точно…       — Пенек…       — Почему сразу пенек?       — Потому что, — отмахнулся Чуя, вставая с парты. — Пошли уже. Обед кончается через десять минут.       — Стой! — Дазай схватил парня за руку, потянул на себя и зашептал в самое ушко: — У нас еще целых десять минут.       Чуя хмыкнул, пробормотав:       — Ах ты… похотливый демон…       Осаму коротко рассмеялся и вновь коснулся любимых губ.       После возвращения в класс Чуя до конца дня внутренне ощущал, что что-то не так. Его словно медленно раздевали взглядом, раз за разом, ткань за тканью. И нет, это был не Дазай. Накахаре точно снимали один слой кожи за другим, а на душе такое неприятное и даже противное чувство, что хочется куда-то спрятаться, свернуться в комочек. Странное чувство, будто в тебя вонзается множество тонких острых иголок, проникает глубоко под кожу и сковывает движения, вроде и не причиняет вреда, а все равно неприятно…       После урока Осаму подошел к нему и тихо пробормотал:       — Что-то не так…