Не подходи

— Как ты? — Нормально. — Нормально — и все? — Все хорошо. Не волнуйся, я в порядке. — Правда? А он? — Если ты об одном психе, то он здесь. Сказал, что будет к шести. — Да вот же он. Мы синхронно смотрим налево. Роджерс, обаятельно улыбаясь, очаровывает дам одним своим появлением, как всегда. — Тони, давно хотела спросить. А как вы выбираетесь куда-то отдыхать? — Наташа заливисто смеется, не сводя с меня хитрых, с прищуром, глаз. — Отдыхать? Ты издеваешься? Я давно забыл, что это, это не для нас. — Неужели? Ладно, Тони. Но без шуток, что у вас происходит? Романофф, уже без тени улыбки медленно отпивает из своего бокала шампанское и испытующе смотрит на меня. Она замечает тень, быстрокрылым ветром пролетающую по моему лицу и хмурится. — Тони… Ты все не можешь забыть Шанкарру? Я замираю, боль пронзает меня, словно раскаленный прут, но поздно. Слово сказано. Сердце неловким осколком льда слабо проворачивается в застывшей, как пуля, груди. Мне не по себе, и Нат тихо и незаметно гладит мою руку. — Тони, прости, я не хотела. — Ничего, сейчас пройдет. Я примирительно улыбаюсь, пытаясь утихомирить, утишить боль. Через минуту мы уже говорим о другом, старательно пытаясь завуалировать неловкость, но тщетно. Нат тревожно украдкой следит за моими движениями, а я... Изображать и реально чувствовать — не одно и тоже. Боль возвращается. Всегда. Иногда она затихает, но лишь для того, чтобы вернуться еще сильнее и опаснее, разрушительней, чем прежде. Порой я думаю, что это неизбежность, и желание дышать свободно, полной грудью, не ощущая постоянного гнета и давления — нереальная для осуществления задача. Невыполнимая. Но, к счастью, Наташа говорит хорошие, правильные слова, и я соглашаюсь, и киваю, будто бы все в норме. Убедившись, что я нормален и вполне дотяну до следующего танца, Романофф позволяет очередному кавалеру утянуть ее посекретничать. — Тони. Привет... Стив, словно из ниоткуда вырастая у меня за спиной, странно затихает. У него дар вытаскивать меня из любой толпы, из любого бардака и хаоса, но сегодня радар явно сбоит. Роджерс нервно поводит плечом, и я понимаю, что все это обманка. С ним тоже неладно. — Стив. Что… Что с тобой? — Со мной — ничего. Показалось просто. — Показалось? Что показалось, Стив? — Показалось, что ты… Что мы... Нет, я не могу так. И он уверенно тянет меня в сторону. Все, можно выдохнуть. Стив, прижав меня к себе так, словно мы под обстрелом, тащит меня вниз, к служебному лифту на парковку. — Стив, здесь никого нет. Никого, кроме нас. Не беги, нас никто не преследует. Я говорю это весело, так бесшабашно весело, будто все игра, и не более. — Стив. Поговорим? — Тони. Не злись, я ведь не опоздал. Стив вроде и не делает ничего. Почти. Роджерс, глядя на меня в упор, обнимает меня за плечи. Вздыхая. Вздыхая так тяжко, что у меня, наверное, разорвется сердце. Роджерс, будто нарочно встает полубоком, и меня сносит. От зудящего под кожей желания прикусить ему губу, сперва поцеловав. Одарить и наказать одновременно. — Сти... — Молчи. Тони, помолчи. — Прости. — выпаливает он, целуя меня в щеку, словно уколов. — Тони… Я дурак. Прости. За все. За сегодня. Стив, возбужденно блестя глазами, буквально обжигает.       Дыханием. Теплом. Любовью. — Стив. Не... — Ничего не говори, Тони. Я виноват. Я уехал, оставив нас в ссоре. — Стив, я тоже не... — Нет. Нет, Тони. Прости за тот вечер. И за Шанкарру… прости… Он целует меня горячечно, жарко, опаляюще. Так и не разжав рук. Его пальцы ласкают мне кожу на затылке, невыносимо желанные губы шелковой занозой оседают в омуте желаний, и я забываю. Обо всем. На парковке неожиданно гаснет свет, но это неважно. Он рядом, и этим все сказано. — Стив... Какой же ты дурак... И я все-таки чуть прикусываю ему губу. В поцелуе. Немного, для острастки. Чтобы помнил. Но не сильно, чтобы не испортить изящную красоту этого неземного лица. Созданного для меня. Очевидно, на погибель. Но от судьбы не уйдешь.