смертоносный гедонизм

17, Харри Бо.

♬ Walking On Cars — Two Straight Lines.

Она простонала и выгнулась, ощутив меня предельно глубоко внутри себя. Моя рука лежала на упругой груди, иногда сжимая напряженную горошину соска, но чаще безрассудно гладила покрывшуюся мурашками кожу. Кровь прокатывалась по толстым жилам на моей шее, взбугрившись, и мешая спокойно делать вздохи. Грудная клетка стиснулась до крошечных размеров и горела, словно кто-то облил её бензином и чиркнул спичкой. Возбужденный член с лёгкостью преодолевал расстояние, погружаясь в гладкую теплоту целиком, без остатка, растягивая тесные стенки. Глаза заблестели, отчего светло-зеленая радужка стала еще ярче. Двигаясь по часовой стрелке, я хрипел, как во время засухи без дождя в саванне, понимая, насколько сильно поглощен женщиной, находящейся подо мной. Судя по улыбке, больше напоминающей усмешку, Николь прекрасно осознавала, какой эффект производила. Госпожа Лимонже являлась моей музой, моей любовью и моей начальницей одновременно. Я попал в её руки пятнадцатилетним мальчишкой и сразу уловил между нами вибрации симпатии, которые она, впрочем, тоже не скрывала и демонстрировала предельно открыто. Мы никогда не таили друг от друга желание, даже когда её муж или дочь находились рядом. Все видели наши искрящиеся ухмылки, кокетливые взгляды, призывающие к откровенной связи. Видели и обсуждали за спиной, но благодаря авторитету Николь не осмеливались высказать нечто подобное прямо в глаза, что спасало наши отношения от постороннего вмешательства. Это было очередной деталью её публичного образа, которую я просто-таки обожал. И сейчас, беря её на полу её же собственной гостиной, пока муж отлучился по работе, в который раз я продолжал наслаждаться всеми прелестями её доступности для меня. Николь щедро отдавала ласку и предпочтение, за счет чего я чувствовал себя поцелованным судьбой в лоб — лучшая должность для семнадцатилетнего мальчишки, не имеющего опыта работы, в глянцевом журнале была у меня в кармане. Я уже оформлял нужные документы для трудоустройства помощником заместителя главного редактора и точно был счастливчиком, раз ни у кого не возникло сомнений в моей профпригодности. Это была величайшая возможность закрепить за собой статус ответственного сотрудника, чтобы в ближайшие годы подниматься по карьерной лестнице вверх. Я бредил этим журналом, сколько помню себя, так что до конца ещё не мог поверить, что он станет местом моей работы. Я бредил этой женщиной — и она моя, целует меня и говорит нежности каждый день, я могу обнимать её и отдавать свою трепетность, доказывать преданность. Лимонже владела мной, потому что я сам хотел этого, я хотел наслаждаться ею.

♬ Yungblud — Parents.

Детские шаги зашуршали где-то неподалеку, мой затылок внезапно закололи маленькие иголочки. Я стёр со лба пот, вытянувшись над млеющей Николь на руках, и оглянулся, столкнувшись взглядом с любопытными зрачками. Их обладательница неторопливо склонила голову набок, заинтересованно рассматривая меня, мою позу и кудрявые волосы, ныне находившиеся в тотальном беспорядке. Стало бесконечно неловко и стыдно перед крошечным созданием, но Лимонже так прочно вцепилась ногтями в мои бедра, втискивая меня в себя, что отстраниться не предоставлялось возможным. Внутри все похолодело и застыло, я замер без единого движения, не зная, как правильно поступить. Девочка тоже не шевелилась, с непонимающим выражением на лице хмурясь, касаясь взглядом моего подбородка, шеи, плеча… Наверное, я покраснел с головы до пят, стыд въелся в кожу и смыть его теперь будет непросто. Мы не делали ничего неправильного, запретного или неподобающего по меркам человечества, но в концептуальности непосредственно этой семьи, мы творили хаос, о котором никогда и никто не должен был узнать. Девятилетняя дочь Николь и Андре стояла посреди проёма двери и наблюдала, как я втрахиваю её мать в ковёр, где она каждый день складывает из кубиков с буквами слова. Это был Апокалипсис. — Софи, иди к себе в комнату. Живо! — командует надсадным лаем Николь, обхватывает ладонью заднюю часть моей шеи, наклоняя к себе. Целует за ухом, кусает мочку, между делом шепча: — Забудь, она ещё слишком маленькая, чтобы понимать, что происходит. Я пытался и… не мог. Как рукой сняло любое желание, мне хотелось выйти из горячего влагалища и отправиться в душ, смыть с себя ощущение грязи. Я чувствовал себя не в своей тарелке, продолжая находиться в Николь, но сама она уже была на грани, готовая кончить в любой момент. Это было настолько, блять, неправильно, что я собирался сорваться с места и побежать следом за Софией, объяснить её непричастность ко всему, свидетельницей чего она стала. Может, это глюки на нервной почве, но мне показалось, она расплакалась. Соскочить с крючка никто не дал, Лимонже приподняла таз навстречу, самостоятельно насаживаясь на нéсколько обмякшую головку. Видимо, моё состояние было написано у меня на лице и в глазах, потому что уже через несколько секунд ловкая ладошка игриво скользнула к яйцам, перекатывая их между пальцами. Я знаю, она пыталась возбудить меня и до этого всегда удавалось, но сейчас я был физически не в состоянии вновь искрить бесперебойным желанием овладеть ею. Деваться было некуда. Не мог же я встать и уйти, оставив Николь в растерянности из-за моего поведения. Ссориться тоже не хотелось, поэтому я просто сделал то, что должен был — обеспечил любимую женщину приятными эмоциями и растекающимся по телу теплом удовлетворения. Двинулся навстречу, прилагая максимум усилий, чтобы вытравить из мозга эти огромные глаза, доверчиво распахнутые передо мной. Они впечатались в моё сознание и всплывали напротив постоянно, даже когда я закрывал свои собственные. А потом я встал, помогая подняться Николь, застегнул ширинку джинсов, отправившись на поиски чего-нибудь выпить. В доме я ориентировался хорошо, потому что бывал здесь сотни раз, сразу свернул на кухню и, пошарив по полкам, достал бутылку джина, отпивая пару жгущих язык и горло глотков залпом. Легче не становилось, хотя я отчаянно пытался вбить в голову мысль о случайности произошедшего. В конце концов, моя любимая довольна и мурлычет с отцом по телефону, погода за окном стоит превосходная, через неделю меня ждёт моя первая официальная работа с хорошим окладом… Я глубоко вздохнул, ощущая, как облегчение вместе с алкоголем прокатывается по венам. То, что я не кончил сам меня никоим образом не задевало, я бы физически не смог разрядиться после такого всполоха. Ещё будет уйма моментов, когда Николь даст мне любовь и нежность. Она прекрасна. Мы прекрасны. У нас всё замечательно, мы будем работать вместе. Я счастлив и делаю все, чтобы была счастлива она. А София… Тихий всхлип на террасе разрушил моё шаткое равновесие. Я отодвинул от себя бутылку с крепким напитком, облизывая губы, нервно откинул ладонью густые кудри со лба. Больше звуков не звучало, но не приснилось ведь мне это. Я закатил рукава белой рубашки до локтя, с опаской осматривая коридор и кухню взглядом. Сделал несколько шагов вперёд, выходя в патио, где наткнулся на кроху Николь, сидящую на скамейке в тонкой майке и джинсовых бриджах. Темно-зеленый ободок с белым цветком, перескающий её кудрявые рыжие волосы, время от времени задевал сильный ветер, норовя сорвать его и унести по воздуху как можно дальше отсюда. На пухленьком запястье поблескивали браслеты из бисера. Она подняла на меня заплаканный взгляд, хлюпнув носом. — Привет, — я сглотнул комок в горле, осторожно присаживаясь рядом. — Здравствуйте. — То, что ты видела в доме… — Я знаю. К маме уже приходили такие, как ты. Откашливаюсь в плечо, сдвигая кудрявую челку набок. Упираюсь локтями в колени, широко расставив ноги. Не могу смотреть ей в глаза, поэтому пытаюсь сфокусироваться на чем угодно, только бы не попадать под обстрел детских вопросов. А их и не звучит. На удивление взрослое молчание держится между нами, никто не собирается его нарушать. Внезапно миниатюрная ладошка опускается мне на спину, ранимо поглаживая лопатки. Мои плечи вздрагивают. — Не расстраивайся. Ты ей точно нравишься сильнее остальных, раз приходишь так долго. Мысль о том, что здесь до меня кто-то был и София знает об их существовании, заставляла грустить. Значит, я не единственный? Сколько их было? Что они имели общего с Николь? Испытывала ли она то, что чувствует со мной? Как часто меняются герои этой сказки? Надолго ли останусь я? Иллюзии о совместном времяпрепровождении в дальнейшем рассыпались, как рис между пальцев. Выходит, я никакой не особенный? Для неё такие мальчики — обычное дело? С какой частотой они меняются и когда придёт мой черед? — Думаешь, у меня есть шанс? — Папа говорит, шанс есть всегда и у всех, — потеряно пожав плечами, вздохнула малышка. — Я не хочу разрушать вашу семью. Но я люблю твою маму и хочу быть с ней. София кивает, вытирая кулачком слезы с ресниц. Шумно проглатывает вязкую слюну, с настороженностью взглядывая на меня. — Теперь ты расскажешь обо мне своему отцу? — Пусть лучше мама сама это сделает. Он не поймёт, если я стану объяснять. Как тебя зовут? — Гарри. — Как мармеладные конфетки? — загорается её взгляд, губы растягиваются в восторженном звуке «о». Слабо улыбаюсь, не отводя глаз от чистых и невинных лепестков розовых губ. Было что-то в этой девочке такое, чего я никогда бы не смог отыскать в её матери — мягкость, трепетность, слабость. Николь сильная и всегда держит все под контролем, для неё немыслимо даже предположительно вести себя уязвимо. Она всегда задаёт тон любой вечеринке, на которой появляется, управляет толпой и мужским вниманием, все взгляды обращены к ней, когда она говорит. На Софию же никогда не падает луч или отблеск славы матери, Лимонже не позволяет дочери думать, будто статус, заработанный ею так усердно, может отбрасывать тень и на неё. Николь учит дочь работать над своей репутацией самостоятельно, добиваться расположения своим трудом, мозгами и стараниями.

♬ Aaron Smith — Better Man.

С того дня я бывал в доме семейства Лимонже в два раза чаще, появилась отговорка для остальных и в частности для Андре — знакомство с Софией и наша вроде как дружба. Она считала меня хорошим человеком и не искала для этого причин, просто улыбалась, когда видела внизу лестницы, неслась вниз со всех ног и приветствовала заливистым «Харри Бо». Я в свою очередь окрестил её Лимбо, потому что фамилия Лимонже ей не нравилась. Бабушка Бернадет всегда смотрела на меня из-под прищуренных ресниц и не доверяла, когда я с широкой улыбкой заявлял, что пришёл к Софи — чересчур хорошо знала свою дочь, что, впрочем, не мешало нам с Николь оставаться наедине. Я хотел её, она хотела меня, и в последствиях я больше не копался. Я нуждался в ней и для присутствия рядом был готов притворяться в заинтересованности в ком угодно. Андре, добродушный и открытый, с чувством юмора относился к любым подозрениям и ревности тещи ко мне. Говорил, что ребёнок сам выбирает, с кем ему общаться, и если Софи нравится проводить время со мной, это лишь значит, что я сумел найти к ней подход. По правде говоря, я ничего не искал — мы сошлись на общих интересах. После работы я не хотел ехать к родителям уставший и измученный, поэтому заглядывал к малышке, ведь она вела себя тихо и у меня образовывалась возможность выспаться. Подрастающая в маленьком тельце женщина укрывала меня мягким пледом, целовала в щеку, не позволяя посторонним входить в её комнату, когда я отдыхал. София, как и я, интересовалась историей, что стало ещё одной темой, которую мы обсуждали в свободное время: я помогал ей с уроками, а она позволяла расслабиться и отстраниться от внешнего мира, где на меня вешали обязательства. Я обожал приходить в её комнату — она всегда вела себя скромно и тихо, я мог спокойно работать, зная, что мне не будут мешать. Работа в издательстве была моей мечтой. Название «beau monde» в переводе с французского означает высший свет или попросту бомонд. Бабушка и мама Софи не хотели создавать журнал для «настоящих» мужчин или современных женщин, их не интересовал пол, национальность, внешность и социальный статус, важен каждый читатель. Журнал тем и привлекал, что не распылялся для определенной аудитории, принижая другую — здесь было, на что посмотреть и взрослым, и детям, и мужчинам, и женщинам. С утра и до вечера в редакции кипели споры, дискуссии, обсуждения статей и тем, задеваемых важные вопросы, в студии на первом этаже безостановочно проходили съёмки и кастинги. Мне нравилось быть частью огромной машины, которая приносила всей Франции качественный продукт и украшала столы как мамочек в декрете, так и работающих женщин. Я столкнулся со стандартной ситуацией для стажеров: все хотят себе ассистента, при этом никто не дает никаких конкретных заданий. Берешься за все, что только можно: собираешь вещи на съемку, делаешь интервью и переводы, носишься за кофе гостям и успокаиваешь своего начальника, трижды переписываешь график дедлайнов и все равно ни разу не совпадает. Но я был энтузиастом! Это компенсировало отсутствие опыта. Я просматривал информацию о компании и конкурентах, взвешивая плюсы и минусы. Аналитический подход приветствуется даже в мире глянца. Все быстро встало на свои места: в редакцию люди приходят работать, а не пить шампанское и обсуждать новые туфли. Однажды мне поручили создать архив, накопленный за десять лет. Задание превратилось в три месяца напряженной работы. Я килограммами таскал домой журналы и под покровом ночи заполнял специальную таблицу по каждому из номеров. Именно благодаря этому я узнал, кто такие Ги Бурден, Хельмут Ньютон, Патрик Демаршелье и многие другие. В моем случае стажировка переросла в любовь к индустрии. Каждый день — новое приключение, не заскучаешь. От возбуждения я не мог нормально спать: постоянно отсматривал все показы, собирал миллион трендов и к каждому писал тексты, выбирал «любимых» дизайнеров — хотел показать Николь, что «я в теме» и мне можно поручать серьёзные задания. Запал был огромный: приходил на работу первый, уходил последний, еле-еле успевал добраться до дома и поспать несколько часов. Пару раз ночевал в редакции во время сдачи номера. Старания были вознаграждены: мне доверили самому сделать съемку. Руки тряслись, когда я переодевал модель, помню, был жутко дотошным, должен был сто раз убедиться, что сделал нужный кадр. Естественно, и ссоры бывают, и истерики, и слезы, и дружеские объятья. Самое сложное в работе глянца — человеческий фактор. Все люди творческие, и прийти к единому мнению бывает обычно очень трудно. Тем не менее меня окружала отличная команда. Люди, которые стараются держаться сами по себе в этой индустрии, как правило, надолго не задерживаются. Работа в модном издании — большой труд, который требует от тебя полной отдачи и максимум времени. В этой индустрии никогда не сможет работать человек, которого деньги волнуют больше, чем сама идея и карьерный рост [1]. Мой папа был в восторге от моего увлечения и поддерживал каждый шаг, который я делал на пути к своей цели. Будучи лично знаком с Николь и хорошо общаясь с семейством Лимонже, он не сомневался в правильности моего выбора, так как репутация «Бомонда» в Амальрике [2], да и во всей стране, являлась отличительно положительной. Бернард, как и я, считал издательство превосходным местом для самореализации, в то время как мама раздражалась нашей сплаченности. Констанция терпеть не могла все, что было связано с журналом, но приходилось терпеть из-за мужа. Впрочем, когда мои родители развелись, поводов больше не находилось, поэтому она со спокойной душой осуждала и мою работу, и моё начальство, и редакцию в целом. Я держался в стороне от сплетен. И точка. Меня не интересовало мнение посторонних — я владел собственным. Амальрик — маленький городок в Бургундии: старинные здания Флавиньи, узкие улочки, каменные домики с характерными двойными окнами эпохи Ренессанса и живописный арочный мостик через реку. Фахверковые домики, образующие характерный сказочный ансамбль, утопают в зелени. Местность славится сливочно-лимонный пирогом и уникальными анисовыми конфетами, которые производят только тут уже свыше тысячи лет монахи местного монастыря. Поселение маленькое, всего тридцать тысяч человек, из-за чего слухи разлетаются со скоростью света. Каждый знает о соседе какую-то грязную подробность и считает себя единственным хранителем тайны, хотя постоянно обсуждает последние новости с друзьями и родственниками. Скрыть или оставить приватным что-нибудь в таком месте практически невозможно, но некоторые смельчаки по типу меня пытаются. Я тщательно охранял свою жизнь от чужого вмешательства, не афишируя ни своих предпочтений, ни неодобрения кого-либо, сохранял дистанцию между друзьями и товарищами, между работой и личной жизнью, между публичными вылазками и семейными торжествами. Николь и её влияние были для меня всем. Я не мог выдвинуть ни одной идеи без её одобрения, не посоветовавшись или не рассказав о своих планах. Моя мать не одобряла такого тесного общения со своим боссом. Я уверен, знай она о том, что границ между нами не существовало во всех смыслах, у нас были бы серьёзные проблемы, Констанция не оставила бы нас в покое. Но я полюбил и забыл про осторожность, такие условности меня не волновали. Все, чего я хотел было в моих руках, в свои семнадцать я уже достиг всех своих мечт и был убежден, что возрадован судьбой с рождения, раз никаких целей и планов на ближайшие годы не имел. Хотелось жить здесь и сейчас, любить и работать, поддерживать общение с друзьями и радоваться каждому прожитому дню. И пусть все вокруг называли меня несносным, громким, хулиганистым мальчишкой, я был самым счастливым в нашем городе. И я точно знал, что таким и останусь, что я никогда не изменюсь, что фатум всегда будет мне сопутствовать.