смертоносный гедонизм

25, Хазз.

♬ Au/Ra — Assassin.

— Макет номера готов? — Лимонже подняла строгий взгляд, метнув его в меня через весь стол сродни кинжалу. — В мои обязанности не входит потребность быть осведомленным подобными вопросами, — холодно отзываюсь, не прерывая наш зрительный контакт. — Не дерзи, Стайлс. Закатываю глаза, перекатывая между пальцами карандаш. Зал для переговоров наполовину пуст, я сижу, оперевшись рукой на стол, открытой ладонью подпираю подбородок. Мне несказанно скучно на каждом таком собрании, потому что от меня требуется лишь написание статей, которые Николь проверяет в частном порядке в своём кабинете, а вся эта суета вокруг сдачи каждого выпуска мне давно чужда. Когда-то я горел каждой секундой, проведенной в этих стенах, но сейчас ощущение медленно покидает моё тело. Я больше не чувствую нужного заряда эмоций, чтобы продолжать работать в издательстве и постоянно думаю о заявлении по собственному желанию. Я почти уверен, что Николь и сама будет счастлива избавиться от моей назойливой рожи, напоминающей об ошибках прошлого. Я глубоко выдыхаю и опускаю глаза, рисуя параллельные полосы в своём блокноте, хотя бы таким образом убивая время. — Спроси у Клиффа, он вчера ездил в типографию, он точно знает, — берет на себя удар Франсин, перемещая внимание начальницы с меня на себя. Она всегда это делает, чтобы избежать очередного конфликта с руководством. Я — единственный, кто позволяет себе говорить с Николь на повышенных тонах и оспаривать её решения. Когда мне исполнилось восемнадцать, Бернадет стала замечать в нашей дружбе с Софией странную близость, коей там никогда не было. Начала подозревать меня и ляпать дочери всякие непотребства, накручивая вентель нервов внутри неё. На тот момент мы с Никой находились в фазе постоянных разногласий, так что сплетни со стороны старшей представительницы семейства лишь усугубили не самое приятное настроение между нами. Сначала Лимонже отрицала мелочи, которые её мать замечала между мной и девочкой, но потом, внедрив в свою голову ревность, излишнюю подозрительность, уже сама щурила взгляд каждый раз, когда видела нас вместе. Не дожидаясь обвинений в педофилии, я отстранился от Софи, сводя наше общение к минимуму. Поразительно, но после этого отношения с Николь не наладились, а наоборот ухудшились, она нарочно игнорировала любые попытки поговорить с ней, давая мне понять, что «наказывает» таким образом. Поначалу я принимал и молча сглатывал обиду, однако потом её стало чересчур много, она пролилась через край и затопила все пространство вокруг, когда в один вечер, вернувшись в офис за документами, я заприметил нового стажера в кабинете Николь. Все оказалось куда банальнее, чем я разыгрывал в своей голове, никакой драмы и трагедии — меня просто выкинули на мусорку, как использованный гандон. Но на работе за прошлые заслуги оставили, это было великодушно. Впрочем, Бернадет до сих пор уверяет, что видела наши интимные игры с её внучкой и настаивает, чтобы Николь обратилась в полицию. К этому уже все привыкли. Если бы со мной произошла такая ситуация сейчас, я бы отреагировал втрое спокойнее, не посмел унижаться перед Лимонже и не пытался бы поговорить с ней, объяснить свою позицию и рассказать свою правду. Не стал бы врываться в кабинет каждый вечер после пьяный, чтобы в очередной раз вылить в её адрес тираду о том, как мне больно. Сейчас я понимаю, что был излишне эмоциональным подростком, видевшим мир через призму своего сердца. Я говорил все, что думал, смело и запальчиво, уверено, не задумываясь о том, какой эффект это произведет на моих слушателей. Свою правду я тогда кричал излишне громко, оно никому не нужно было, я же хотел, чтобы об этом знали все. Ныне мой характер, повадки и привычки изменились, из меня едва ли можно вытянуть хоть сколько-нибудь чувств и, честно говоря, я рад таким изменениям. Ради кого рвать сердце? Кто может быть этого достоин? В моем окружении я таких людей не замечаю. — Вечно она до тебя докапывается по мелочам, — ворчит рядом Бланш, в недовольстве поджимая губы. — Как будто ты должен знать все на свете. Ох, дорогая Франси, ты просто не знаешь, на что способна женщина в гневе. Тем более такая своенравная, как Николь. Она привыкла к подчинению, привыкла ставить точки и начинать что-то новое, когда она того сама хочет, а когда это выходит из строя, когда у неё нет рычагов давления на человека (а на меня их давным давно не существует), она бесится. И вот тогда её никто не в силах сдержать или образумить. В этих войнах нет победившего, все одинаково несут потери — и её муж, и её дочь, и я, и она сама, и журнал. Так уж исторически сложилось, что Николь — копия собственной матери, а Берни та ещё стерва. Своими генами всю родословную семейства Лимонже испортила, всем женщинам передала по наследству свой несносный характер. — Интервью с Карлом Лагерфельдом? — осведомляется женщина, поднимая взгляд от своих заметок в ежедневнике. Я склоняю голову набок, заостряя внимание на ноготках с идеальным маникюром темно-красного цвета, зрительно удлиняющий тонкие пальцы. Вспоминаю, как они чертили линии на моем горле, и мурашки автоматически пробегают по телу, почесывая затылок колючими щупальцами. Сглатываю горький ком, скрывая за жестом тягу избавиться от посторонних людей и прижать Николь к себе, прочно вдавить в свое тело. Провести языком по шее, ощупывая бьющийся под кожей пульс, укусить за венку, оставив на ней свой след. Чувствовать. — Отказывается давать кому бы то ни было, кроме вас, — отчитывается Хьюстон, запнувшись. — Хорошо, я займусь этим лично. И пригласи ко мне Клиффа, нам нужно утвердить окончательный вариант рекламного разворота. Всем спасибо, все свободны. До завтра. Стайлс, останься. Я вытянул ноги под столом, растягивая мышцы, и скрестил руки на груди, устало приникая взглядом к Лимонже. Она слабо улыбнулась, столкнувшись со мной глазами, заправила за ухо прядь пепельных волос. Облизнула губы, с интересом осматривая моё лицо: — Что за муха тебя вновь укусила? — Ты в курсе, как я ненавижу, когда ты пытаешься мне указывать. Я не маленький ребёнок и знаю свои обязанности. Смею напомнить, выполняю их раньше всего издательства. Николь дожидается, пока последний сотрудник скрывается за дверью, поднимается со своего места и неторопливо приближается ко мне. Тяжёлые каблуки останавливаются напротив меня, ягодицы опускаются на стол, фигуристое тело загораживает собой вид на кабинет. Чего она ждёт? Как по её мнению я должен поступить? Смотрю на приоткрытое декольте снизу вверх, сводя острые скулы до скрежета зубов. Хронический недосып пульсирует в висках неприятным стуком, я хочу встать и уйти, но не могу, когда она такая. Пригвожденный к стулу, продолжаю сидеть, беззвучно дыша, хотя внутри давно уже всё плавится. Я понимаю, что ей нужно — ощущение собственной победы и моего поражения. У Николь короткая память, она отказывается признавать, что я вырос и научился сдерживать свои гормональные срывы. — Знаю. В твоей добросовестности я никогда не смела усомниться, — пальцы следуют по моей щеке, добираются до лба, убирая упавшие длинные прядки назад. — У тебя есть планы на сегодняшний вечер? Атмосфера начинает накаляться как минимум потому, что во мне понемногу вскипает злость. Испытание для моих нервов до дергающего глаза — страшно осознавать, что человек, которого ты так сильно любил, никогда не испытывал подобного в твой адрес. Ты был просто… развлечением. Очередной театральной постановкой, на которую интересно сходить дважды, но в третий раз все реплики изучены наизусть, идти нет смысла и настроения. И стоил ли я что-то, воображая себя тем самым, единственным, кто сможет стать для неё целым миром? Такая же пустышка, как и остальные. — И что ты демонстрируешь своими обнаженными коленями? Призыв к чему? — Жалею. Возвращаю долг. Возвращаюсь. Сам в нужном месте поставь галочку, — сухо оповещает Николь, препарируя мои губы сосредоточенным взглядом. — Так ты собираешься извиняться или нет? — Не могу поверить, что ты спросила это, — резкости в моем тоне не занимать. — Я должен извиниться? — Да чего ты взъелся на меня так? Ревнуешь ко всем этим подросткам, вьющимся вокруг? Грубость, наполняемая мой рот, все никак не могла покинуть его пределы. Возможно, все дело в хорошем воспитании. Возможно, Николь по-прежнему имела для меня значение и я не мог просто послать её нахер, как других. Возможно, мой мозг оказывался в её плену каждый раз, когда мы оставались наедине и дышали одним воздухом. Она стала первой, кто смог разбудить во мне чувства и я был не в состоянии противиться её магнетической энергии, до сих пор притягивающей всего меня. Я готов сдаться, чтобы ещё раз прикоснуться к запретным участкам кожи. Вновь с трудом сглатываю, собираясь протянуть руку к обнаженной ноге на уровне своего живота. Лимонже уперлась острым носком в пол, позволив юбке сползти до неприличия вверх. Её защищало только то, что она сидела спиной к прозрачным окнам и остальные работники не могли видеть это непотребство. Полагаю, в этом и была её задумка давления на меня и мое решение. — Насколько высоко может подняться разрез? — Он может. Запас еще есть. — Твой муж будет счастлив этой информации. Стоп-сигнал впрыскивает в кровь парализующее вещество, не позволяющее мне слететь с катушек. Я знаю, что ничего не изменится — для таких женщин слово «верность» не значит ровным счётом ничего, кроме неподходящей высокопарности в клятвах. Я же проходил это снова и снова, я понимаю, чем все закончится и все равно стремлюсь угодить в ловушку. От этой мысли сдавливало горло. — Давно тебя стал интересовать мой муж больше, чем я? — Как только я оказался на его месте, — я ощетинился, потихоньку приходя в себя и вспоминая все, через что мне пришлось проходить много лет подряд. — Малыш, ты же это несерьёзно? — Я теряю драгоценное время. Говори, чего ты хотела и мы закончим на этом. Или ты меня за дурака держишь? — Ничего подобного, — глумилась женщина, неестественно выгнув спину, доводя меня до тика конечностей. — Стало быть, в твоем понимании подобное поведение — норма? Сначала срать в душу, потом выжидать, пока гнев уляжется, а после пытаться вернуть все, как было? Я не твой муж, Николь. Со мной это не сработает. С кем спишь, те пусть и ревнуют тебя. Ты явно невысокого мнения обо мне, раз считаешь, что после всех своих поступков способна забраться ко мне в постель.

♬ Finneas — Lost My Mind.

Ладони знатно потряхивало. В попытке скрыть это, я поднялся, застегивая пуговицу посредине чёрного пиджака, забрал блокнот и поторопился выйти из зала наружу, где меня встретили любопытные взгляды коллег. Все, как один, спрашивали глазами лишь одно, мол, как все прошло? Рассыпаться в объяснительных не хотелось, я в конце концов не перед родителями и не перед директором школы стою. На часах тикало время обеда и пренебрегать возможностью скрыться с места преступления я не стал. Прыгнул за руль машины и вжал педаль газа, не оглядываясь, не смотря в зеркало заднего вида, не оставляя за собой прощального взгляда. Хотелось уехать не только с этой улицы, но и из этого города. Попробуй спастись от стекающей магмы, когда лава сходит внутри тебя. Никуда не сбежишь, никому не позвонишь, не доверишься, потому что даже самостоятельно вытащить себя не в состоянии, чего уж о ком-то постороннем говорить. Я не доверяю чужим копаться внутри своей головы, ненавижу быть подопытным кроликом и на дух не переношу психологов. Что может быть хуже, чем являться разобранным конструктором перед тем, кого ты не знаешь? Как можно чувствовать себя комфортно на кушетке лекаря, когда ты понятия не имеешь, что за человек принимает твою исповедь? Это не дружеская беседа и отнюдь не помощь, если ты не уважаешь того, кто находится перед тобой, кто не является для тебя авторитетом или хотя бы знакомой личностью. Обычно все оправдывают походы к психотерапевтам возможностью выговориться тому, кого не встречал раньше и кто не знает твоей подноготной, дескать, так легче. Кому легче? Как можно доверить незнакомцу копаться в твоих внутренностях, позволять сухо разрезать себя на части и подстраивать под стандарты «среднестатистической особи», советы для которой такие же, как и для всех остальных? Мы — созвездие индивидуальных привычек и особенностей, на нас не работает то, что действенно для соседа. Нельзя так безответственно относиться к своему внутреннему миру. — Джонни, нужно масло поменять, — вынимаю изо рта сигарету, сплевывая горькую слюну. Хлопаю дверцей машины, выбираясь наружу, натягиваю полосатое пальто поверх пиджака, отдавая ключи работнику заправки. — Не торопись, у меня есть немного времени. И отгони на стоянку потом сразу. — Как дела в издательстве, Хазз? — окликает сзади Барри, едва вписывая свой мотоцикл в ряд остальных. — Тебя ещё не уволили? — Активно тружусь ради этой великой цели! Мужчина хохотнул, натянув на щеки приторную усмешку, носком выдвигая подножку, позволяя транспортному средству опереться на неё и заглохнуть, наконец, уйдя на покой. Снял кожаную перчатку, протянув мне ладонь в крепком рукопожатии. Я не планировал болтать с ним, поэтому коротко поприветствовал и поднялся по ступенькам к местной забегаловке, рыская по карманам в поисках мелочи. — Черный кофе без сахара и чистую пепельницу, — бросаю на барную стойку пару скомканных купюр. — Я буду на улице. Там воздух чище, чем в этом клоповнике. Бармен и официант презрительно прищурились, окинув меня оценивающими взглядами. К подобной реакции на себя я давно привык — длинные волосы, спадающие на мои плечи, всегда привлекали много внимания и вызывали неоднозначную заинтересованность. Добавим к этому публичный образ парнишки, работающего в модном издании, пишущего статьи для женщин, хорошо разбирающегося в современных тенденциях и трендах. А уж про то, что моё лицо висит по всей стране, ведь недавно у меня брали интервью одновременно несколько телеканалов, и говорить не стоит. Разумеется, в глазах работников труда кроется непонимание, что этот наглый чувак забыл в одном из самых грязных районов города. Я более чем уверен, что именно такую характеристику уже успел получить от всех людей, находящихся в помещении. Меня нельзя назвать учтивым и вежливым, я часто перебиваю, почти никогда не дослушиваю до конца и ненавижу оправдания или отговорки. Не можешь выполнить — не обещай. Не сумел устранить проблему — закрой рот и не ищи то, что могло бы защитить тебя от признания провала. Я не мягкий и не ранимый, что прискорбно для моей матери и женщин, с которыми я имею связь. Каждая, листая «Бомонд», следя за моей публичной активностью в социальных сетях, полагает, что хорошо понимает, каким тонким и талантливым человеком я являюсь. На деле приходится разочаровываться и приземляться на жёсткий асфальт с крыши небоскреба, потому что моя работа, мои увлечения и авторский слог не имеют ничего общего с личностью, коей я есть. Часть своего опыта и размышлений я вкладываю в текст, однако никогда прямых отсылок к своей жизни не даю, что многих вводит в заблуждение. Я не милый, не шутливый и далеко не очаровательный. Я в принципе мало говорю и выхожу из своего кабинета или квартиры, что делает мою рутину обывательской и скучной, не наполненной фееричными событиями, как все воображают.

♬ Yungnlud — Anarchist.

Запах табака, пляшущий в воздухе, въедался в ноздри и лёгкие, стойкий привкус пива щекотал нёбо, даже несмотря на чашку кофе в моих руках. Серое небо, затянутое тучами, готовилось пролиться дождём в любой момент, что не сулило мне удачей — на окраину я приехал на важную встречу, которая должна была прояснить перспективы моей новой работы в Париже. Возможность на такую работу, если точнее. В связи с последними событиями я задумывался о переезде — в крошечном Амальрике практически не осталось причин для моего пребывания. Моих друзей разметало по карте мира, все они находились в разных уголках планеты; мои родители развелись и больше мы не были семьёй, редко встречали праздники вместе, да и просто общались; с Николь отношения зашли в тупик, оставаться в редакции я больше не видел смысла, развития там для меня не ожидалось. Тогда зачем все это? Сырой ветер принёс с собой звук тормозящего у стоянки мотоцикла, вынуждающий меня отвлечься от листания новостной ленты в телефоне, и поднять глаза туда, откуда доносился жужжащий гул. Нарушительница тишины припарковала своего железного коня рядом с байком Барри, спрыгивая на асфальт, стащила с головы шлем и мотнула головой, распрямляя непослушные волны белых кудрявых волос. Я притушил окурок о дно пепельницы, осматривая её наряд: серый мохеровый свитер, твидовые бриджи по щиколотку и брутальные ботинки из серого войлока с серебряными цепочками на кнопках вместо шнурков. Справившись с прической, девушка дополнила свой неординарный образ фактурным кепи, почти полностью спрятав под него короткие волосы. Закинула в рот пару подушечек жвачки, на плечо — рюкзак, и быстро скрылась внутри здания, которое находилось прямо напротив забегаловки. — Не залипай, тебе это слишком дорого обойдётся, — подленько засмеялся Барри, подпирая плечом стену. — Твоя начальница тебя на лоскуты порежет, если ты к её дочке подкатить попробуешь. Сам знаешь, какая Ника собственница. Мне было неясно, о чем этот недоумок толкует. Будучи сыном мера города, он нередко позволял себе панибратское отношение ко всем жителям, считая, будто имеет право обращаться к любому, как к своему подчиненному, о котором он знает грязные подробности и видит насквозь. Мы учились в одном классе, уже тогда у меня чесались ладошки погладить его лицо кулаками, но по доброте душевной не представлялось надобности — меня он обходил стороной. Однако после моей связи с Николь шакал подумал, будто я дал слабину, раз позволил собственному честному имени обрастать слухами, тогда и начался стеб, к которому я относился с пониманием. Что остаётся, когда своя жизнь до того скучна, что чужая представляется настоящим аттракционом? До моего мозга лишь эхом добрались его слова о дочери Николь. София? В ней должны были сохраниться черты той девочки, с которой я общался восемь лет назад, но издалека я не заметил ни одного. Её волосы, осанка и транспорт даже не намекали о том, какой она была раньше, когда я приходил к ним в дом вечерами. Другая атмосфера держалась вокруг неё. Я совершенно позабыл, что не только мне, но и другим людям свойственно расти, взрослеть и меняться. Это сколько ей сейчас? Пятнадцать? Семнадцать? — А что она здесь делает? — против воли вырвалось из моего рта, наверное, чересчур заинтересованно. — Я понимаю, что ты привык посещать только модные показы и закрытые вечеринки… — начал молодой человек. Мне так и подмывало ему врезать и закончить на этом любой контакт между нами, но требовалось дослушать, чтобы получить нужную информацию. — …Но большинству жителей нашего города известно, что по пятницам на арене проходит буллрайдинг. И Хэби участвует в забегах постоянно. Я нахмурил лоб, анализируя то, что он сказал. Два факта, совершенно не связанных друг с другом, не укладывались в моей распухшей от переизбытка неожиданностей голове. Он хочет сказать, что подростка пускают на развлечение для взрослых мужиков абсолютно легально? Что маленькая девочка, чей вес в тридцать раз меньше, чем вес животного, каждую пятницу имеет возможность оседлать его на потеху зрителям? Что её мать, кто имеет огромный вес для целого города, позволяет заниматься этим? Что её брат, который старше Софи почти на десять лет, отпускает свою младшую родственницу в рассадник денег, наркотиков и запретных удовольствий? А чем занята полиция в это время? Может, Барри напутал? Кто такая эта Хэби и причём здесь София? — У тебя такое выражение на лице, будто у тебя запор или ты сейчас лопнешь от напряжения. Расслабься, — парень похлопал меня по плечу, приземляясь за мой столик со стаканом пива. — Ты что, действительно понятия не имел? Вон, позеленел весь. Выпей, расслабься. — Николь знает? — хриплю, прочищая горло звучным кашлем. — Хэби не дура. Она понимает, что если её семейство пронюхает, лавочку прикроют. А это никому не выгодно, и в первую очередь её братцу, который имеет хороший кусок пирога от прибыли за каждое представление. Охеренная семейка, скажи? Жоффруа замешан в этом? Всегда не переваривал его на дух, мерзкий тип. Он не раз позволял себе колотить Николь и Бернадет в громких скандалах, поднимал руку на сестру и все сходило этому паршивцу с рук год за годом. Как же София смогла простить его и работать в связке? Или он запугал её и заставил? Ничего не понимаю, черт побери! Она ребёнок и… Да даже по закону она ещё не имеет права самостоятельно подписывать документы! — Почему ты называешь её Хэби? Это что-то вроде клички? — Её все здесь так называют, — хмыкнул Барри, вытирая рот от пива рукавом. — Может, потому, что с японского «хэби» означает змея, а у неё татушка с её изображением набита? Слушай, сам у неё и спроси, вы же общаетесь. Кусаю внутреннюю сторону щеки, прилипнув взглядом к дверце незнакомого мне здания. Казалось, все это — байка, рассказанная пьяным одноклассником, и больше всего мне хотелось, чтобы это превратилось в небылицу, в его способ поржать надо мной, но Барри выглядел серьёзным и одновременно спокойным, рассказывая мне детали. Он не суетился, не бегал глазами, пряча от меня взгляд, не нервничал. Он говорил чистую правду, в которую я не хотел верить и представлять, как уже скоро она в очередной раз осуществится на арене. Это опасно, в самом деле, неужели Жоффри не понимает? А если она сломает позвоночник или расквасит лицо? А если бык сорвется с места и протаранит её насквозь рогом? От этой картины перед глазами меня стошнило, рвота неприятным комом собралась у пищевого тракта, готовая вырваться на поверхность. Это же… София. Крошечная молчаливая кудряшка, сопереживающая всем животным на свете. Не могла она настолько кардинально поменять спектр своих приоритетов за… Стоп, восемь лет. Восемь лет. За это время что угодно можно поменять внутри себя. Отсидеть и выйти, научиться заново ходить после тяжёлой операции, выучиться на доктора. Признавать поражение было слишком неприятно. Кто я такой, чтобы вообще лезть в это дерьмо?

♬ Marilyn Manson — Tattooed in Reverse.

Передо мной стоял выбор — остаться ждать потенциального начальника или отыскать билет на долбаное шоу, чтобы увидеть все своими глазами. Зачем мне это нужно? Вероятно, я стремился убедиться, что все не так страшно, как я сам себе напридумывал, но сидя на вибрирующей трибуне от орущих зрителей, ничто не давало уверенности в безопасности мероприятия. Хлипкие ограждения пошатывались внизу, на одном уровне с первым рядом, и я всерьёз задумывался попросить людей пересесть оттуда, так как ничто бы не смогло защитить их от рычащего животного, попытайся он сократить расстояние. Организация буллрайдинга оставляла желать намного лучшего, стало понятно, что заработанные деньги шли не на благоустройство площадки и достойных условий для людей, а лично в карман организаторов. Такому альянсу только позавидовать. Стук моего сердца с каждым новым участником, выходящим на открытые гонки с быками, можно было услышать на другом конце города. Зрители, в отличие от меня, пребывали в громком восторге и весьма активно выражали свои предпочтения, зачастую выкрикивая прямо с места бранные слова в адрес тех, кто находился на или возле животных, таким образом «подбадривая» соревнующихся, на которых ставили кучу денег. Мне не удалось избежать этой же участи на входе — без ставки меня попросту отказывались пропускать внутрь. Само собой, пришлось ставить на Софию, я ведь никого больше из списка не знал. В очереди мне шепнули, что я сделал правильный выбор, потому что «лихачка достойно сражается», и потребность разбить лицо Жоффри возгорела внутри с тройной силой. Ублюдок, а не брат. Свистящий шум долбил уши, повышая градус моего неодобрения от всего, что происходило вокруг. Меня тошнило, вело на улицу и раздражало любое действие. Когда софиты в очередной раз направили в сторону вольера с быком, над которым в пространстве зависла София, уперевшись ногами в стенки загона, я осатанел. Они же это несерьёзно? Лимонже была одета в леггинсы, плотно облегающие её ноги, прочно затянутые кеды и удлиненную футболку, свободно свисающую с тела. Восемь секунд, которые София должна была продержаться на спине быка, превратились в восемь дней, тянущиеся так долго, словно бы я находился в изоляторе с белыми стенами и отсутствием какого-либо шума вокруг меня. Пугающая тишина, собственные мысли, звук дыхания, вырывающийся груди — все, что тебя окружает и это, блять, чудовищно. Лучше сдохнуть, чем пребывать в таком месте хотя бы час. Открытая дверь стала моим инсультом, потому что София беспечно уселась на спину животного, одну руку подняв вверх, а второй ухватилась за скрепленный на шее быка ремень. Послышался выстрел в воздух, и огромная тушка выбежала на втоптанный другими участниками забега песок. Толпа рьяно поднялась следом, один я остался сидеть, отказываясь воспринимать происходящее трезво. Внизу маленький человечек, размером с мою ладонь, резво брыкался и подпрыгивал, стойко удерживая свои позиции на одичавшем животном. Мало верилось, что подобное возможно в наше время, когда радиостанции трубят об очередном освобождении детей из рабства, продвижении феминизма в широкие массы, развитии нано-технологий. Все это просто слова, а реальность — она перед моими глазами. За деньги ты можешь получить любое развлечение с участием любых фетишей, которых только требует твоя душа. И всем класть, что это незаконно и нарушает права. Весело же. Счётчик на табло перевалил за одинадцатую секунду, а я лишь молча дожидался, когда это закончится. Гнетущая обстановка сгруппировалась вокруг меня циркулирующим роем, закладывающим уши и слезоточивым газом перед глазами; зрачки почернели от дыма. Повторный выстрел едва не подорвал миной мои барабанные перепонки. София поспешно скатилась по изгибу спины быка, и стремительно побежала в противоположную от него сторону, перелезая через ограждение. У неё отсутствуют мозги по умолчанию. Ничего удивительного, вся в мать. Как можно поступать насколько безрассудно? Срывать пластырь нужно быстро и резко. Без вариантов и раздумий. Я поднялся вслед за её исчезновением и понесся мимо гудящей толпы, пробираясь сквозь заряженных энергией людей, хотя сам ничего толком перед собой не видел. Спустился по лестнице к первому ряду и вышел в холл, где не было никого, кроме охраны и неработающей кассы. Достал из кармана телефон и, набирая номер Жоффруа, приставил гаджет к уху, оглядываясь вокруг себя. — Ты не можешь не быть тут. Сними гребаный вызов, — тихо бормочу под нос, приставив ко рту стиснутый кулак. Я хочу услышать его голос, хочу попросить выйти ко мне, хочу посмотреть в бесстыжие глаза, хочу вбить его голову в бетонную стену. Хочу, чтобы он проводил меня к Софии, чтобы у меня была возможность поговорить с ней, потому что уверен — одного меня никто не пропустит. Охранники недоверчиво косятся в мою сторону, сжимая пальцами кобуру оружия, в любой момент готовые меня дисквалифицировать. Ладно, попытка мирного решения вопроса, как говорится, не пытка: — Могу я увидеть Хэби? Мы с её матерью работаем вместе в журнале «Бомонд». Возникли непредвиденные обстоятельства, мне срочно нужно передать ей важную информацию, а её брат отказывается отвечать на мои звонки, чтобы я сообщил это сначала ему. — Какого рода информация? — насупился первый. — Она только что освободилась и лучше бы дать время прийти в себя, а уже потом сообщать что-то важное, — эхом отозвался второй. — Николь Лимонже не в состоянии ждать. Не хочу проблем для всех нас. — До конца осталось не больше десяти минут. Успеешь за это время вернуться? — Всенепременно. Вы можете на меня положиться, я всегда пунктуален, — важно киваю, сохраняя деловую сосредоточенность на лице. Мне нужно только всыпать этой малявке хорошенько за беспредел, который она творит, и я сразу вернусь назад. Плотно сложенный мужчина указал подбородком на соседний коридор, ведущий внутрь замысловатых лабиринтов подвала. Я коротко поблагодарил его кивком головы, делая озабоченный вид, дескать, я не подведу вас, ребята. Завернул за угол, сбегая по ступенькам вниз, твердым шагом направляясь к цели. Тёмный тоннель, лишь изредка освещающийся вспышками тусклых лампочек привёл меня к мужской раздевалке. Жутковатое местечко. Заходить внутрь чудилось не самой лучшей перспективой. Несколько раз глубоко вздохнув, я приоткрыл дверцу, просунув голову внутрь незнакомого помещения. Взглядом прошёлся по гниловатому в некоторых местах бетонному потолку, по обшарпанным стенам в дырках и царапинах, по разваленным шкафчикам, по шатким скамейкам посредине пустого, ничем не заполненного пространства, они — единственное, что не выглядело отвратительно во всем интерьере. Грязная мужская обувь собралась в одном месте, в углу раздевалки, сильно не мозоля глаза. В довершении сей картины передо мной предстала София, сидящая на выемке внутри стены, служившей подобием подоконника, с сигаретой в зубах, ищущая в рюкзаке зажигалку. Я прикрыл дверь за своей спиной, бесшумно приближаясь к девушке. Зажал указательным и средним пальцем кончик папиросы, вытаскивая её из захвата губ. Лимонже удивлённо приподняла брови, когда глазами скользнула по моему лицу, узнав во мне меня. — В твоем возрасте не стоит баловаться такими игрушками. — Когда ты будешь небесным херувимом с чистенькими крылышками, тогда и будешь раздавать советы. Я не собираюсь выслушивать нотации от человека, который не в состоянии устаканить собственную жизнь и довести её до ума, — злобно шикнула она исподлобья, напрочь обезоружив меня своей наглостью. Достала из пачки ещё одну сигарету, на этот раз сумев прикурить и раздуть слабый огонёк. — Ты тоже куришь, так что иди к бесу. — Мать знает, чем ты занимаешься? — моему мнимому равнодушию можно только позавидовать. — Тебе-то какое дело? Шёл мимо — ну и шуруй дальше, — слабый румянец заиграл на её высоких скулах. — Ты же понимаешь, что тебя ждёт, если полиция узнает, сколько тебе лет? Полагаешь, липовые документы будут с тобой до конца жизни? — Жизнь у меня одна. Развлекаюсь, как могу. А ты зануда и всегда им был. В своём безразличии она превосходила даже Николь, что мне казалось невозможным раньше. Спокойствие, с которым она смотрела сквозь меня, щекотало солнечное сплетение. У меня слегка закружилась голова, как бывает от нехватки воздуха. Сумасшедший ребёнок. — Это не развлечение, если оно угрожает твоей свободе и самой жизни. Быки — не котята, эти животные в сотню раз тебя сильнее и могущественнее! Откуда это ребячество взялось? Или ты пытаешься привлечь внимание матери? — Ей насрать. Всегда было и всегда будет. Меня это уже давно не волнует. — А Жоффруа? Как он может выпускать тебя на арену? Для него не существует никаких границ? Всё продать можно? — Не делай вид, будто испытываешь любопытство к моей жизни, со мной это не прокатит, — выдохнув сизый дым ровной дорожкой перед собой, вздорная девочка закатила глаза, не в силах сдержать раздражение. — Я переживаю за тебя, — озвучил я абсолютно искренне, но по насмешливому выражению её лица и ухмылке понял, что с ней это в самом деле не сработает. — Это чувство открылось в тебе до того, как ты начал ебать мою мать или уже после? София была максимально довольна собой и своей изобретательностью. — А ты бы хотела, чтобы я ебал тебя? Она оглядела меня так, как не позволяли себе многие взрослые женщины. — Хотела. Только ведь теперь все скажут, что я за мамочкой тебя донашиваю, — брезгливо сморщившись, Лимонже потушила сигарету в переполненной пепельнице, сунув окурок в самую гущу сборища микробов. Оцепенев от шока, я уставился на нее. Она действительно заявила мне это прямо в лицо? Я глубоко дышал, взгляд потяжелел, не находясь, что ответить. София опустила глаза, заметив, как напрягся член в моих чёрных джинсах. Расторопно хмыкнула, спрыгивая на пол, и пошла в сторону шкафчиков, открывая один из них. Кинула мне через плечо, медленно стаскивая футболку с тела: — Много выиграл на не развлечении, угрожающем моей жизни? Выпей за моё здоровье, когда будешь тратить заработанные мной деньги. — Из-за тебя мы с Николь расстались? — интонация вопросительная, но я почти уверен, что ответ последует утвердительный. — Ты накрутила Бернадет, убедив её в моих заигрываниях с тобой? Ты хоть осознаешь своей больной головой, что она всерьёз считает меня педофилом? Лимонже заулыбалась, скатывая леггинсы с подтянутых бедер, по-прежнему будучи развернутой ко мне спиной. — Это было славное время, малыш Гарри, — с нескрываемой гордостью в голосе, пролепетала она. Чудовище. Я открыл рот, а затем затряс головой и потер ладонью грудь. Оставалось лишь надеяться, что со мной не случится сердечного приступа. Казалось, что он вполне может произойти. Поверить не могу, что моё счастье рассыпалось в моих руках благодаря маленькой прохвостке, которая решила поиграть. Больше всего бесило, что я ничего не мог сделать, никак повлиять на исход событий, все уже сделано и женщины ее семейства уже сложили обо мне свое мнение. Даже если мы с Николь начнём встречаться заново, это не изменит того, что на подкорке мозга она будет продолжать думать, что я пытался переспать с её девятилетней дочерью. Если бы я знал, что самолично пригрел на груди змею, то своими руками скрутил бы её шею и выдавил весь яд из зубов. Теперь понятно, почему «Хэби». Она, и правда, ползучая рептилия. Со мной нельзя так поступать. Укол боли сменился всепоглощающим давлением. Я расстегнул пиджак, сбрасывая его с плеч, потянулся к ширинке джинсов, вжикнув молнией. От этого звука в пустой раздевалке, София вдруг обернулась, и веселье в её глазах сменилось тревогой. Опустив взгляд с губ к низу моего живота, она сглотнула, вздрогнув и неосознанно попятившись назад. Все ещё стоя передо мной в одних тонких трусах и лифчике телесного цвета, тощее тело сгорбилось, застыв без малейшего движения. Я напротив обзавелся решительностью в венах: она хотела этого — получит в тройном размере. Потянувшись к воротнику рубашки, я рванул несколько пуговиц, освобождая шею и ключицы от удущающего ощущения, синхронно делая вперёд несколько уверенных шагов. — Выйди за дверь, — просыпается она от оцепенения, выдвигая перед собой руку. — Гарри, уйди. — Войди, ты хотела сказать? — уточняю, полыхая агрессией с каждой новой секундой все ярче. — За свои поступки нужно отвечать. София фальшиво рассмеялась, стараясь скрыть этим звуком собственную растерянность. Мотнула головой, доставая из шкафчика бриджи, собираясь одеваться. Я перехватил её руку, вырывая из ладони штаны и, отбросив их в сторону, вдавил сопротивляющееся тело в хлипкую дверцу. Она грозится сорваться с петель, но сейчас мне все равно. Я щелкаю зубами на уровне уха Лимонже, удерживая вырывающиеся руки сцепленными за её спиной. — Ты заигралась и перешла черту. Я понимаю и не осуждаю, ты была ребёнком и могла чего-то не знать, например, того, что со мной не нужно так вести себя. Я понимаю и прощаю тебя, но мы сейчас вместе поедем к твоей бабушке и ты расскажешь ей, что подстроила это сама, что я не имею никакого отношения к твоему плану. — Ага, мои пятки уже сверкают, — огрызается София, бьющаяся в моем захвате, словно попала в силки. — Пошёл ты! И грабли свои прихвати! Она прижалась лбом к моему плечу, и её теплое дыхание защекотало мою шею. Этот совершенно примитивный жест творил что-то безумное с моими внутренностями. Сердце заколотилось, и когда она чуть приподняла голову, я почувствовал, как ее губы коснулись чувствительного места чуть повыше того, где бился пульс. Мышцы внизу живота напряглись. — Серьёзно, Гарри, пусти, мне больно. Иди к матери, она будет рада возобновлению ваших игрищ, а от меня отъебись, — умоляюще зашептала София, брыкаясь в разные стороны от бессилия. От переполняющих эмоций рыкнула мне в лицо: — Убирайся!

♬ Banks — Gemini Feed.

Жар пополз по моей шее. Я вздохнул, звучно сглотнув, опуская на неё изголодавшийся взгляд. Я стоял полностью одетый, она — обнажена и согнута в нелицеприятной позиции. Совершенно внезапно ее признание почему-то задело меня больше, чем следовало. Как только наши взгляды встретились, её плечи напряглись, глаза цвета имбирного печенья заледенели. Я поднял свободную ладонь, большим пальцем проводя по напряженному подбородку, восхищаясь прямым изгибом и несогласным взглядом, сопровождающим каждое моё движение. Я не знаю, почему её борьба приводила меня к поклонению, обычно ведь система работает иначе, когда тебя не хотят, ты начинаешь презирать или избегать человека. В нашем случае все произошло иначе — я чувствовал её раздражение в мой адрес, но именно оно и тянуло меня магнитной волной. Чистая энергия обиды Софии на связь матери со мной опаляла меня странным теплом, окутывая коконом вокруг наших тел, не позволяя из него выбраться. Покалывание, поднимающееся по моему позвоночнику, перекинулось на неё — я почувствовал это, потому что очутился чересчур близко грудной клеткой к дрожащей подо мной спине. Страсть господня, сердце мгновенно защемило в груди, все мышцы в теле натянулись. Опускаю голову, оставаясь на одном уровне с плотно стиснутым ртом, приникаю к нему взглядом. Она молчит, хаотично изучая, запоминая поры моей кожи, каждый изгиб и родинку на лице, продолжает выкручивать собственные конечности в попытке спастись из логова, но не произносит больше ни слова. Ток, возникший в пространстве, заряжает меня опиумом, помутив мой рассудок окончательно. Я приближаюсь, её спертое дыхание осушает моё горло, накрываю чужие губы своими, пробуя их на вкус, на ощупь, включаю весь спектр рецепторов сразу, одновременно. Мягкая гладкость не открывается мне, челюсти сильно сжаты, глаза зажмурились, только бы не видеть моего лица. Я буквально на физическом уровне ощущаю, насколько ей неприятно, но игнорирую это, просовывая большой палец в рот и грязно растягивая его, распахивая для себя, почти сразу поглощая своими губами. Втягиваю, кусаю за язык, не разрешая отодвинуться. Теряю из виду окружающий мир и обхватываю ладонями её голову, погружаясь во влажность горячего рта, до боли в щеках поглощая каждый дарованный сантиметр. Этого хватает, Лимонже толкает меня в живот локтями, разворачиваясь ко мне лицом, с презрительной ненавистью отплевываясь от моих попыток завладеть дерзким ртом. Мне опять приходится бороться с её руками, теперь ещё и ногами, напирать всем телом, побеждая физическим превосходством. Схватив бойкие бедра, я с легкостью приподнял их вверх, крепко удерживая вокруг своей поясницы, зубами царапая всполошенные вены на шее Софи. — Не надо, Гарри. Иди к ней, пусти меня, отпусти, — голос прозвучал глубже и грубее в мольбе. Мой пульс забился быстрее, потому что все мысли вылетели у меня из головы. Я… Я не хотел идти к ней. Я хотел получить то, что находилось в моих руках сейчас. При виде поджатых губ и сжатых челюстей по телу пробежал разряд, а от горячего взгляда тлеющий уголь внутри раздухарился в жаровню. На её лице читалось такое желание, что у меня у самого перехватило дыхание. Не убирая руки, втискиваю ягодицы в отвердевший пах, прекрасно чувствующийся сквозь джинсы. Девичья спина выгнулась, а с губ сорвался раздраженный вздох, когда кончики моих пальцев скользнули под кружево и принялись растирать скопившуюся там влагу. Каково же поражение накрыло нас обоих, как только я впитал пролившийся сок. Схватив мою ладонь, она сильнее прижала ее к себе, а другой уперлась в моё плечо. Возбуждение забурлило в крови, пока она терлась о мою руку, и затопило, когда теплое дыхание опалило мой висок. — Это не закончится ничем хорошим, — прилетает извилистой волной в ушную раковину. — Пожалуйста, отпусти. Как мне разжать руки? Как отойти в сторону и сделать вид, будто бы ничего не произошло? Как исправить ошибку, которую я чуть не совершил? В голове все заволокло туманом, язык пересох и каждый глоток воздуха давался неимоверно тяжело. Мои ладони жадно стягивают уязвимую кожу на бедрах, ощущение опасности притупляется, я теряю ориентир и осознание, где мы находимся и как скоро нас могут найти. Мне не сносить головы на плечах, если об этом хоть кто-нибудь узнает, хоть одна живая душа. Мускулы под моими пальцами подрагивают, разведенные ноги трясутся, уже из страха свалиться на пол. София со страхом поднимает на меня недоверчивый взгляд, облизывая губы, будто видит впервые. Ухватившись за мои плечи, прижимается ко мне всем телом, сотрясаясь от беззвучной истерики, умоляя остановиться. И, клянусь, если бы я смог, то так и сделал в первую очередь, ведь сам осознаю, на какой тонкой грани мы находимся. Пора начать контролировать свои гормоны. Это же нелепо. Мои предохранители чуть не взорвались, когда она посмотрела мне в глаза. — Ответь мне, — взываю, пока сокращаю расстояние между нашими лицами. — Ответь, ответь мне. Я вижу, как она теряет ко всему остальному, кроме меня, интерес, как тухнут воспламенившиеся зрачки, и не могу скрыть удовлетворенной улыбки. София, будто чувствуя этот жест кожей, медленно переводит глаза на меня, едва заметно сузив взгляд на моем подбородке. Кошачий прищур посылает нечитаемые сигналы в мозг, из-за которых изгиб плавно сползает с моих губ, сменяя выражение лица с саркастичного на задумчивое. Лимонже не выглядит расстроеной, злой или взвинченной, спокойно следует на цыпочках по моим скулам к горлу, склоняет голову набок и с любопытством подкрадывается к плечам, пока чужие голоса в коридоре закручивают нити мирных дискуссий. Я вижу: все, на чем она концентрирует внимание сейчас — мои пальцы и губы. Вижу, что хочет обнять, подвинуться ближе. И не может. Ввиду этого отводит взгляд и глубоко вздыхает. Становится грустно и одиноко. Но я больше не прячу за глазами пламя. Я хочу её, она это чувствует физически и ментально. — София, ответь мне, — приглушенно выдыхаю, сталкиваясь с приоткрытыми губами, моментально реагируя захватом территории. Благодаря выгодной позиции, склоняю голову, подстраиваясь под ровный изгиб подбородка, плавно оттягиваю нижнюю губу к себе, обхватывая её своими. Мокрый язык тычется в мои зубы, вынуждая их распахнуться, овладевая новым пространством. Я почти не чувствую сопротивления, поэтому снижаю давление, выцеловывая трепетную мягкость, так откровенно доверившуюся мне. Приспускаю резинку боксеров, оголяя багровую головку, сочащуюся перенапряжением, приставляю её ко входу в промежность, одновременно атакуя рот языком, зубами, губами, подчиняя своему напору, приучая к существованию своего желания. Жар в крови и влага, появляющаяся между её бедер безостановочно, приказывали осмелеть. Я скользнул внутрь, а она невольно приподняла бедра, больно укусив меня за губу, но из-за мычащего полустона я этого не разобрал, тело окатила волна теплоты, в которую я погрузился целиком. Лимонже сжалась вокруг меня, пока я просунул руку ей под спину и прижал бедра к себе, а второй рукой удерживал на месте. Запрокинув голову назад и ударившись затылком о дверцу шкафа, она закрыла лицо ладонями, быстро дыша, замотала головой. Я помрачнел от такой реакции, совершенно не понимая, что с ней происходит. Когда послышался грудной стон, я расслабился, осознавая, что наслаждение медленно заполняет каждую частичку её тела. Приподнял упрямые бедра и насадил на себя, основанием члена проезжая по узким стенкам влагалища. Двигался непрекращаюмися толчками, растягивая тесное пространство, охватывающее всего меня каждый раз, когда я поддавался вперёд. Чувствовалось потрясающе. София тихо пискнула, прижимаясь спиной к шкафчику, обхватила ладонями виски, словно любое движение взрывало все внутри неё на атомы. Дикий опиат пробуждает во мне так много чувств, что я безрассудно стискиваю согнутые ноги, осваивая все тело, не задумываясь о последствиях. Сжимаю ягодицы ладонями до синяков, царапаю нежную кожу персикового оттенка кольцами на пальцах, шлепаю обе половинки так часто, насколько позволяют перерывы между ударами о бедра, приподнимаю и оттягиваю в требовательных ладонях, направляю к себе. Я тону и не ищу спасения из океана, стремительно желающего забить мои лёгкие ледяной водой. Утыкаюсь лицом в бледную шею, с жадностью впитывая стон, рык и мычание, бормотание, молитву и шёпот, я забираю все, что до этого дня не принадлежало мне и о чем я не задумывался. Обцеловываю косточку доступной мне ключицы, исследуя горячую глубину проникновенными толчками. Неожиданно для меня, София собирает мои длинные волосы на затылке в кулак, насильно оттягивая мою голову. Её челюсти белеют от силы, с которой она удерживает моё лицо вдалеке от себя. Кажется, это то, на что она тратит больше всего усердия. Свободную ладонь опускает на мои губы, вжимая её в подбородок, и отворачивает мою голову от своей шеи. Дышит сквозь стиснутые губы через раз, покрасневшие щеки раздуваются, взлохмаченные волосы торчат в разные стороны. Я прижимаю её тело к себе, желая почувствовать наше сокрушающее единение, позволяя опускаться на ствол с новыми оборотами ниже и глубже, радостно встречая повиновение. Звук стука о дверцу шкафчика возбуждает, я целую ладошку Лимонже с той же энергией, какая кипит внутри. Чувствую учащенное дыхание где-то наверху и, не сдерживаясь, щедро кончаю, освобождаясь от зудящего под кожей желания. София сгорбилась, вжав плечи в себя, синхронно высасывая из меня остатки липкой жидкости, впитывая её стенками промежности. Вздохнула, выскальзывая из моих ладоней, спешно отстранилась. Я не знал, куда она так спешит, но сдерживать не стал. Прижался спиной к соседнему шкафчику, переводя дыхание, периферическим зрением наблюдая, как Лимонже достаёт одежду, быстро переодевается, влезает в ботинки и, запутавшись в цепочках, оставляет их незашнурованными. — Тебе помочь? — сочувственно откликаюсь, обратив внимание на трясущиеся поджилки. Вся она была какая-то чересчур нервная и дерганая, отнюдь не так выглядят удовлетворенные девушки. Она молча собирает волосы в хвост, хватает рюкзак и вылетает из раздевалки быстрее, чем я успеваю опомниться и хотя бы попытаться её задержать. Ведёт себя как минимум странно, но ведь я не общался с ней долгое время. Вдруг для неё это нормальное поведение, кто знает? И все равно чувствовал себя неуютно, оставшись в пустом помещении наедине с собой. Заправил ремень джинсов, застегнул ширинку, надел пиджак. Уже собрался выходить в коридор, как меня остановило нацеленное на меня дуло пистолета. — Стой, где стоишь. Не вздумай сдвинуться, Хазз, я не шучу. …Что? Я непонимающе посмотрел на Софию, цепеняя всем телом. Клянусь, она целилась мне в голову.