смертоносный гедонизм

Четыре года, Бри.

— Я отстаиваю права женщин. Но и права мужчин я отстаиваю тоже. У меня есть сын. Он заслуживает тех же прав и свобод. Или ты хочешь, чтобы я позволила оскорблять его, вешать ярлык, когда он вырастет? Женщины, которые борются за права женщин, при этом принижая права мужчин — бесчестные существа, коих я только могу себе представить. Мы же не защищаем только котов или только кошек от живодерства. Мы защищаем вид. И неважно, какого пола животное тащили за хвост по асфальту — оно живое создание и имеет право быть защищенным. Так почему с людьми наши законы действуют иначе? На первый взгляд я справлялась со сдерживанием агрессии продуктивно — голос был холоден, слова расчётливы и конструктивны, отвращение удалось заглушить серьёзными решениями, которые пришлось принимать по ходу разговора. Но на лице отражалась вся тревога, вся печаль, ютившаяся внутри. Рука, державшая телефон, иногда подрагивала, однако же я пыталась совладать с собой, только бы не звучать истерично в разговоре с подчиненным. — Я надеюсь, ты осознаешь, какой урон своими фотографиями и личными домыслами нанес публичному человеку. Вызвал в социальных сетях огромный резонанс, подверг нападкам и преследованиям журналистов. Хорошо бы тебе понимать тот хаос, причиной которого стал. Он теперь имеет законное право подать жалованье в суд на журнал за распространение заведомо ложной информации и, поверь, когда они выиграют дело, твоя карьера будет уничтожена. — Актеришка сам осмелился обниматься и целоваться у всех на виду со взрослым мужчиной, более того, делал это осмысленно, открыто и с явным удовольствием. Журналистам даже не пришлось стараться, чтобы сделать снимки, разошедшиеся по сети с таким резонансом. В моей статье рядом со словосочетанием «латентный гей» стоял знак вопроса, а не восклицания, — оправдывался Брис, быстро лепеча языком. — На кону репутация всего журнала, а не твоя собственная. У тебя есть единственный шанс исправить своё не самое выгодное положение — если в ближайшие сутки на сайте появится опровержение и публичное извинение за клевету, можешь считать, что конфликт улажен. Если нет, тогда в скором времени жди других действий. Как только я закончила свою речь и отключилась, сбросив исходящий вызов, Клементина отвесила помпезный поклон и реверанс. Звучно захлопала, выражая крайнюю степень признанительности за мой высокопарный тон и эмоциональность в голосе. Таков уж был характер жены Ганса — она всегда брала на себя роль придворного шута, не опасаясь выглядеть смешной, низкой, мелочной; не страшилась чувства отвращения или даже презрения, которые неизменно вызывала подленькой, ехидной усмешкой на тонких губах. Некоторые считали ее неприятной, скользкой дамой, общение с которой не способно подарить положительные ощущения. Но мы, те, кто знали женщину лично долгие годы, видели в ней добрую, отзывчивую и неизменно веселую девчушку, чьи неуместные шутки всегда разряжают обстановку, особенно в периоды сильной нервотрепки. — У меня такие же, только красненькие, — дергаю за скрепливающую вагинальные шарики цепочку, пока Лезарк прокручивает их на пальце. — Покажешь, как ими надо пользоваться? — прогудел Ганс и приземлился рядом на шезлонг, принеся нам коктейли. — А тебе зачем? — любопытничаю, вороша бровками в пространстве между парочкой. — Должен же я научиться своей жене угождать. Это выглядит славно. Что скажешь? — парень перевел взгляд на Клементин, а я рассмеялась её румянцу. — Попробуем? — Зачем мне ты, когда есть они? — сквозь волну смущения отбила та. Такие мы девушки, да! Скромны лицом, но под слоями кожи… Мы все трое одновременно рассмеялись и настроение мигом улучшилось. У Клем отлично получается разгонять тоску — её папа стендап-комик и она характером, чувством юмора пошла в него. Мы познакомились около шести лет назад, до этого я обходила её стороной и старалась держаться на расстоянии, потому как неоднозначные татуировки, пирсинг в брови и губе не вызывали ни малейшего одобрения. Она чудилась мне бунтаркой, которая пыталась заявить что-то миру, но сама не могла понять, что, ведь рисунки на коже не несли в себе особого смысла. Она забила рукава просто потому, что ей нравились эскизы, а я считала это глупостью. Нам пришлось прижиться друг к другу благодаря Гансу — он все чаще стал появляться в моей жизни, у меня не было другого выбора, кроме как принять странную женушку друга. Оказалось, Клем сама осуждала каждый свой поступок, в том числе и внешность, кою терпеть не могла. Её мама умерла, когда она была маленькой, на ноги поднимал отец, женского внимания всегда не хватало. Это и стало причиной таких кардинальных экспериментов над своим телом — её просто никто не научил, как необходимо обращаться с собой, чтобы принимать и любить маленькие шрамики, родинки, даже пугающие ожоги, а не забивать их краской, лишь бы скрыть от себя и от посторонних. Из-за резкой и неожиданной вспышки коронавируса весь мир поставили на паузу: закрыли школы, университеты и развлекательные центры. Кроме посещения продуктовых магазинов, аптек и больниц запретили в буквальном смысле выходить из дома без причины. На моей памяти таких масштабов принятых мер в истории ещё не было. Отчасти потому, что раньше не существовало возможностей перекрывать границы. Отчасти потому, что интернет разносит новости за секунды и теперь у нас есть возможность знать, что происходит на другом конце планеты. Первые недели никто не относился к официальным заявлениям властей серьёзно, многие продолжали бродить по улицам, разносить микробы и заражать других. Хитрость случая в том, что большинство людей лишь являлось переносителем бацил, хотя те могли и не подозревать об этом. Весь мир посадили на карантин, приказали самоизолироваться, но и это не особо помогло — некоторые умники продолжали демонстрировать максимальное пренебрежение ко всей ситуации в целом и словам глав государств в частности. Постепенно меры начали ужесточать, доводя до крайности, а тех, кто оказывался вне дома без уважительных объяснений — штрафовать. Города опустели. Беспрецедентный случай, когда все известные достопримечательности ждали своих посетителей, а никто не мог до них добраться. Какие последствия будут у такого рода катастрофы никто предположить не мог, экономическая ситуация в странах достигла критической точки, первым пострадал, конечно, бизнес из-за сокращения сотрудников, падения валюты и собственной ненужности. Все концерты, фестивали, премии отменили и перенесли до стабилизации общего положения в мире. Одни полагали, что это заговоры массонов по истреблению человечества, другие — способ контролирования и разделения на касты, ведь бедные не смогут долго продержаться без заработка, начнут умирать, оставляя в живых высший свет, способный обеспечить для себя комфортные условия, но все единогласно боялись за будущее. Вся планета вынужденно отправилась на перезагрузку. Если отбросить шутки и мемы, ситуация сложилась критическая. Стеб в адрес коронавируса стал неактуальным, когда число заболевших в одном только Нью-Йорке перевалило за сорок тысяч человек. Твиттер, Инстаграм, Фейсбук гудел новостями о смертности населения, блогеры просили людей сидеть дома, не выходить без потребности, правительство стран, как могли, сдерживали агрессию людей и непримиримость с жесткими мерами длительной изоляции. Я наблюдала за этим с нескрываемой боязнью, к чему подобное может привести. В какой-то момент я больше всего опасалась бунта бастующих, потом нищеты, следом повсеместной разрухи. Все же, подобного никогда не случалось с нашей планетой, предсказать последствия было невозможно. Артисты, художники, музыканты, ведущие оказались под запретом — выставки, концерты, презентации были разом отменены. Бизнес сворачивался, школы переходили на дистанционное обучение. Мир «будущего», каким его рисовали нам фантастические фильмы и книги, нагрянул раньше, чем пришёл третий век нашей эры. Зато природа вздохнула с умиротворением — галдящие толпы исчезли и не вредили больше. Я понимала её, потому как чувствовала себя идентично. Я задыхалась. Без преувеличения миллионы людей сковал животный страх за свое настоящее и будущее, я не исключение. Было непонятно, что теперь со всем этим внезапным горем делать, а уж тем более, по какому пути идти, когда карантин закончится. Первую неделю я равнодушно смотрела в потолок, никак не реагируя на происходящее, мне казалось, что это надуманная ерунда, которая быстро закончится. На второй неделе подхватила панику остальных, замечая пустые полки в магазинах, встревоженных людей и опустевшие улицы. В начале третьей старалась не читать новости залпом, выбирала только те радиостанции, которым доверяла сама. Почти не сидела в интернете, не зависала в ленте, чтобы не расстраиваться и не впадать в истерию лишний раз зря. Я старалась не впадать в панику и мыслить рационально, проводить больше времени с детьми, друзьями — Лезарки приехали на пару дней, но им пришлось остаться на неизвестный срок, пока границы не откроют. Странное неприятное жжение в грудной клетке поднималось тошнотой к горлу, застревая где-то на уровне гортани. Осевшее глубоко волнение опять плескалось в желудке, я не могла объяснить причину, я просто… не могла объяснить. Когда я училась в школе, любила вечернее временем суток — уроки сделаны, а ты принадлежишь себе. Взрослея, появилась работа, мне приходилось долго добираться домой, сил хватало только принять душ и упасть на кровать — я полюбила неспешное утро, как возможность посвятить себе чуть больше трепетных моментов. В период карантина больше не было фаворитов: мы просыпались с рассветом, засыпали на закате. Гарольд настоял, чтобы мы уехали из шумного города в тихое место, где он бы смог работать над книгой, а дети — свободно передвигаться по свежему воздуху, не боясь столкнуться с источником вируса. Поразительно, как мал становится многомиллионный мегаполис в период чумы. Мне нравилось, что я могу носить платья на голое тело, сушить волосы под солнечными лучами, сливаться с энергией земли, соприкасаться обнаженной кожей с водой. Природа переливалась всеми известными цветами, свежими фруктами, солнечными лучами на глади воды. Дистанциироваться от мира не так уж сложно, если прятаться там, где не ступает нога человека. Сам же город, где мы выросли, словно бы подчинился нашей внутренней воле — теперь, когда слухи и домыслы не имели для нас никакого веса, когда мы находились в одном доме с друзьями и все дни проводили с улыбками и спокойствием, Амальрик перестал казаться вратами в Ад. Его сатанизм нас больше не касался. Я оставляю парочку загорать, игриво шушукаясь, на заднем дворе, а сама иду в дом, напевая «Maybe Baby» Бадди Холли. Несмотря на то, что успех Чарльза продолжался всего полтора года, критик Брюс Эдер описал его личность как «самую влиятельную созидательную силу в раннем рок-н-ролле». Мне нравится творчество Элвиса, но ритмичные песни Бадди ближе по аранжировке и настроению, они проще и добродушнее, что ли. Такер трется о мои ноги, намекая на свой голод и желание схомячить тонну мяса. Бакстер вольготно растянулся на стуле Бриджит, лениво перекатываясь с боку на бок. Он живёт с нами три месяца, тогда как Такер — четыре года. Я помню каждую границу, которую мы преодолели вместе: приучение ходить в одно место, а не устраивать туалет по всему дому, своенравный характер, лишай, вещи в затяжках и шерсти, словом, скучать не приходится. Два дополнительных члена семейства с каждым годом всё увереннее заявляют свои права и, что вполне объяснимо, становятся нашими боссами, хотя изначально предполагалось иначе. Нужно признать, жизнь с ними куда прекраснее, чем без них. Мы считаем золотистых ретвиверов младшими братьями, которые просто ходят на четырёх лапах, а не на двух. Малышка сидела на полу, раскладывая в ряд сорванные утром в саду травинки. Нежно-голубое платьишко сползло с коленок и сбилось в районе живота, обнажая расцарапанную молочную кожу. Если бы это увидела Патриша или Бернадет, они бы мигом взвизгнули, что ребёнка нужно немедленно усадить на кресло, вымыть руки и все тело, выбросить грязную траву и вообще унести девочку на верхний этаж, подальше от всякой заразы и собачьей шерсти. Но я придерживалась того правила, что дитя на то и дитя, что должно познавать, ощущать мир во всех его красках. Нельзя оберегать так сильно, что не продохнуть. Нельзя постоянно просить мыть руки и сидеть смирно на одном месте. Нельзя помыкать, особенно в таком юном возрасте. Ребёнок должен видеть природу, животных, других людей, взаимодействовать с ними. Иначе как он будет жить, если все время всё запрещать? Как сможет различать хорошее или плохое, если станет сидеть сутками в закрытой комнате? Как научится кататься на велосипеде, если не разу с него не упадёт и не разобьет колени? Женщины пытались повлиять на меня, бабушка не раз называла непутевой матерью, но я строго стояла на своём. В конце концов, это мои дети, мне и решать, как их воспитывать. Стайлс лишь раздражительно цокал языком на эти скандалы. С возрастом его терпение в сторону родственников поизносилось, и если раньше он держал себя в руках и пытался вести себя вежливо, то теперь, стоило моему семейству переступить порог его дома, он моментально занимал защитную позу, точно уверенный, что без ссор не обойдётся. Никогда ещё не обходилось. И Берни, и Жоффруа не умеют вести разговор спокойно, не повышая голос и не упрекая. Мне совестно, что и ему, и детям, и друзьям, и родителям Гарри приходится наблюдать за нашими неутихающими разборками, но мой характер слишком не покладист, даже возобновившееся с новой силой материнство не может его заглушить. Сейчас, когда мы вернулись в Амальрик, моим родственникам легче видеться с нами чаще. Сейчас их языки ещё язвительнее, чем прежде, а насмешки надо мной основательнее. Каждый день я проживаю новый всплеск негативных эмоций, плачу в дальних комнатах, подолгу остаюсь одна, чтобы не являться в таком виде перед близкими людьми. Я всерьёз задумываюсь разругаться с родственниками окончательно, чтобы они больше не имели права заявиться к нам по собственной инициативе. Когда родилась Бри, я посвятила разбору себя на частицы: свои комплексы, свои недостатки, свои достоинства. Копалась внутри своего я, чтобы отыскать собственную ценность, осознать, что меня есть, за что уважать и что я, в целом, неплохой человек, который заслуживает счастья. Её четвёртый день рождения встретил меня жаждой к развитию. Я не строила никаких планов, отдавая себя на попечительство случая, лениво рассуждая о том, как изменилась за это время. Раскладывала по полочкам цели, которые видела перед собой на ближайшие месяцы. Невозможно всегда верить в свои силы, быть на душевном подъеме и в ментальном порядке. Огромное количество трудностей упорно пытается сбить с ног и доказать лишний раз, что ты ничего не стоишь. Это нормально, если такие моменты периодически ранят. Это нормально, если приходится возвращаться назад и начинать с низкого старта. Главное, обустроить фундамент, служащий прочной основой, чтобы даже если падать с высоты, то не на дно, разбиваясь и заново собирая себя по частичкам. Важно всегда сохранять внутри стержень и твердую мысль о собственной ценности и силе перед любым испытанием. Иногда не удаётся любить себя беспрекословно, но уважение обязано стоять на первом месте, несмотря ни на что и ни на кого. Первые недели после родов я была в каком-то неосознанном состоянии, плавая не то в блаженстве, не в то в бездне ужаса. Я радовалась своему материнству, которое возобновилось так вовремя, именно в момент, когда и я, и Гарольд, и тройняшки в этом больше всего нуждались. Рид, Розет и Патрис разнежились от маленького существа, тянувшего к ним руки. Они сильно переживали, что ребёнок заменит нам им троих, что Эйч будет уделять все внимание малышке, а они вновь уйдут на третий план. По правде говоря, я и сама предполагала нечто подобное, но Стайлс удивил своей чуткостью нас всех — он открылся с другой стороны не только для меня, но и для детей тоже. Рождение Бриджит словно бы открыло в нем шлюз и оттуда наружу выбралась забота, мягкость, уступчивость. Мужчина стал осознаннее к тройняшкам, ведь перед его глазами находилась уменьшенная копия каждого из них, он следил за развитием Бри, и словно бы визулизировал в голове развитие Розет, взросление Патрис и Рида. Теперь он знал, через что я прошла, пока растила их. Это-то и сделало его нежным в адрес сына и дочек, он больше не фыркал, а внимательно слушал; не выказывал своего пренебрежения, а старательно надеялся понять позицию; не запрещал, а шёл на компромисс, желая сделать так, чтобы всем было комфортно. И в то же время меня накрывали страхи один за другим. Что, если ему однажды надоест? Что, если однажды он оставит нас? Открыв для себя другую сторону Гарольда, я уже наперед знала, что отпустить его безболезненно не получится. Я беспрекословно ему доверилась. Поэтому, когда мы начали отдаляться, перед моими ногами будто ущелье разверзлось. Пустое, глухое, тёмное и глубокое. Он продолжал работать, а я сидела дома и никуда носа не показывала. Его окружали красивые женщины, фотографы, редакторы модных журналов, меня — детские присыпки и гипоаллергенные порошки. Для меня на первом месте стояли вопросы о том, как малышк реагирует на смеси, какой у нее стул, не пучит ли ее, для него — каких инвесторов стоит привлечь, какие темы поднять в новом выпуске, как обратить внимание на себя среди бесчисленного количества глянца на полках. Он экспериментировал с цветом маникюра, а я срезала ногти под корень, чтобы Бри не поцарапалась. Малышка ползала по пушистому ковру, оставляя на всех поверхностях свои художества, и это единственное, что занимало меня, тогда как Гарольд носился по закрытым показам и званным ужинам со спонсорами. Мы потеряли друг друга и прекратили всякую связь. Я стала неинтересной, он — недосягаемым, как мечта в голове подростка. Впрочем, справедливости ради нужно сказать, боялась я не только одиночества, но и того, что кто-то предпримет попытки отнять у меня детей. Бабушка начала проявлять к правнучке интерес, Жоффруа стал заявляться время от времени и напоминать о себе. Во мне поселился страх, что в них обоих зреет план завладеть журналом вновь, и действовать они решили через тройняшек — втереться в доверие, настроить против меня, накрутить как следует. И хоть я знала, что Эйч не позволит им переступить дозволенную черту, в нем я тоже не могла быть до конца уверена. Что, если он тоже захочет отомстить мне за то, что я сделала много лет назад? На такого красивого мужчину в самом расцвете душевных и физических сил, финансовых возможностей можно было легко накинуть сети, привязать к себе, влюбить. Каждый день в его улыбке и утреннем поцелуе я ждала подвоха, каждый вечер готовилась к его отсутствию, но просыпалась посреди ночи от его тихого дыхания в лопатки, и успокаивалась до утра. А дальше всё по-новой. Мои будни превратились в минное поле без страховки. — Гарри у себя? — окликнула меня Патрис, не замечая, что я мысленно нахожусь не здесь. Я отстраненно кивнула, уставившись в одну точку, туда, где Бриджит раскладывала травинки. Спохватилась и повернула голову к дочери, заинтересованно взглядывая на неё. — Ты что-то хотела? — Поговорить с ним нужно, — уклончиво отмахнулась в ответ та. Меня не тяготило их сближение, я была этому рада, но после возвращения Гарольда из Португалии, где он выяснил, кто надругался над желаниями дочери и воспользовался её доверчивостью, у них появились общие секреты. Первым делом он провел с ней серьёзный разговор на предмет доверия и открытости — пообещал, что сказанное останется между ними двумя, но призвал к максимальной честности в любой ситуации. Он просил говорить, если её что-то волнует или если кто-то пристает, если она сомневается или твёрдо уверена, если кто-то совершает в её адрес то, на что она сама согласна или нет. В общем и целом, делиться всем без исключения. Я подмечаю, как они переглядываются, как ведут беседы за моим плечом, как обсуждают то, что мне неизвестно, и вот это как раз очень неприятно. Я знаю, что Стайлс умышленно не рассказывает мне подробностей встречи с учеником пансиона, не хочет волновать и давить на уязвимые струны, однако чем дольше и усерднее он молчит, тем больнее становится. Мне нужно знать, кто был первым партнёром Патрис, какие цели преследовал, какие выводы из беседы с её отцом сделал, собирается ли извиниться. Гарольд продолжал упорно молчать, а стена между мной и дочерью неумолимо росла. Я видела, что теперь о будущей профессии она говорит с ним, а не со мной. Что советуется, как правильно поступить, с ним в первую очередь, а только потом уж идёт ко мне. Что просит повлиять на решение проблем его, а не меня. Вот и сейчас, видя в её глазах холодную отстраненность в мой адрес, все моё нутро вздрагивало, как во время просмотра триллера. — Ты могла бы поговорить со мной, — робко перенаправляю мысли дочери в другую сторону. — Об этом не могу, мам, нужен мужской взгляд. — Тебе кто-то нравится? — предполагаю, в попытке угадать движение мысли. — Можно и так сказать. Но мне непонятно, что могли бы значить те или иные действия. Он мужчина, он сможет распознать, что на самом деле говорят жесты. Мне нужна правда, понимаешь? Мы с тобой можем долго говорить, но так в итоге и не понять, тогда как Гарри чётко и без промедления скажет, взаимны мои чувства или нет. Я отошла, освобождая проход двери. — Постучи, он хотел сегодня поработать. Подхватила Бриджит на руки, с улыбкой встречая обнявшие меня зелёные ладошки. Девочка задергала ногами, постоянно сползая босыми пяточками с моего живота, и если бы я не держала её крепко, точно шлепнулась бы на пол. Такер завилял хвостом, кружась вокруг моих коленей и подпрыгивая в попытке достать до Бри, на что та заливалась хохотом, сильнее дергая ножками в воздухе. До появления собак в нашем доме, я и подумать не могла, что золотистые ретвиверы — такая дружелюбная порода, а нынче и сама не понимаю, как мы жили без них раньше. Через открытую террасу мы вышли на задний двор, где на солнце нагревалась вода в надувном бассейне, Такер и Бакстер увязались за нами, однако прыгнуть раньше Бриджит я им не позволила. Наперво нужно было вымыть её, а потом уже разрешать устраивать собачьи кульбиты. Сквозь открытые окна в кабинете маячил профиль Гарольда, но мы договорились, что я дам ему время сегодня и не буду тревожить до обеда. Как бы ни хотелось мне подойти к нему сзади, обнять, пошептаться наедине, обещание нарушать не хотелось, так что я полностью сосредоточилась на Бри. К счастью, кроха развивалась, как ей и полагалось, постепенно, но уверенно. На период карантина мы отпустили нашу няню к своей семье, а Эджертон взмолилась, что ей как никогда нужны деньги и взяла на себя ещё больше обязанностей, чем прежде, только бы мы не отправили её домой. Гарольд выслушал обеих женщин и дал им то, чего они хотели: одной свободу, второй нагрузку. Я могла обратиться к домработнице за помощью, когда хотела остаться одна, чтобы она присмотрела за Бри, в остальное же время ею занимались либо Лезарки, либо мы с детьми. Волнения были излишними, самоизоляция сблизила нас всех, потому как весь последний год все разбрелись по своим углам: я вернулась к работе в качестве литературного агента и одновременно следила за порядком в «Бомонде», Гарольд совместил работу в журнале с написанием книги, Рид полностью ушёл в баскетбол и потерялся там, не желая вылезать наружу, Розет занялась медициной, Патрис сконцентрировалась на астрономии. Мы перестали проводить время впятером, все больше как-то стали сами по себе, но карантин вынудил нас пересмотреть жизненные ценности. Сказать, что Гарольд любил Бриджит, значит соврать. Он боготворил её. Это была не слепая отцовская любовь, когда человек не видит разницу между хорошим и плохим поступком, напротив, он относился к каждой провинности, как к личному оскорблению, словно бы он мог что-то объяснить, но не сделал этого, а потому вышла нелицеприятная ситуация. Однако же вместе с тем чувство уважения и преданности к своему ребёнку высилось до тех размеров, когда предательство даже мысленно не оговаривалось у всех, кто видел его общение с кем-то из детей. Хазз подкрадывался каждый вечер к постели Бриджит, баюкая и неизменно приговаривая: «Твоя кровать — это облачко, а ты маленький ангел, который спит на нём». Он мог позвонить мне посреди обеденного перерыва, но не за тем, чтобы поговорить со мной — он просил положить трубку рядом с Бью, чтобы он мог послушать её ритмичное дыхание, беспечное бормотание или несвязное мычание, смотря чем она занималась в тот момент. Он же и стал называть её Бью, обходя данное при рождении имя: когда дочери исполнилось полгода, мы приехали к Патрише на выходные, а во время прогулки по домашней пасеке её ужалила пчела за щеку. Рид сразу начал подтрунивать над сестрой, мол, теперь останется огромный шрам и она вырастет некрасивой, на что малышка откликнулась громким плачем. Гарольд вытащил её из коляски, подул на ранку, и торжественно пообещал, что как минимум один мужчина любит ее прелестные щечки до тех пор, пока дышит. Утверждать, что внутри меня не заскрежетала яростная ревность, невозможно. Тогда я ещё не осознавала, что его любовь к детям и ко мне разная, имеет различительные черты и оттенки. И пока мне это было неизвестно, я металась, как сумасшедшая, обижалась, дулась, выстраивала свое поведение холодным, циничным, язвительным образом. Гарольд иногда подшучивал надо мной, но когда понял причины моей свирепости, разразился обидным для меня смехом и откровенным сарказмом. Это убивало каждую секунду. Не до конца оправившись от послеродовой депрессии, я впала в новую, теперь уже злостно сыча не на целый свет, а на того, кто пытался сделать вид, будто все в порядке. Его нежность с Розет, молчаливая понятливость с Ридом, взаимопомощь с Патрис, бессловестная мягкость с Бриджит убивала все живое внутри. Я плакала днями напролет, масла в огонь подливала Бернадет и Жо, Линда со своим отпрыском… Я возненавидела всех, кто меня окружал. Меня никто никогда не любил из-за моего характера, а после рождения Бриджит ко мне и вовсе было направлено одно равнодушие. От самоуничижения, как и всегда, спасло дело. Я настолько разозлилась, что оградила себя ото всех, кто был тогда рядом. Я — единственное существо, которое всегда и в любой ситуации понимало меня, а не издевалось или иронично насмехалось моим слезам и мыслям. Я не шикала на свою ревность, не закатывала глаза, а наоборот уходила глубже в дебри, чтобы разобраться, что задело меня в том или ином случае. Подолгу копошилась в своей голове, расфасовывала каждый потайной чулан, доставая оттуда ненависть, обиду, разочарование, выкладывала перед собой и тщательно обдумывала, что мне с ними делать. Не стоял в стороне и Ганс, как добрый друг он не оставлял попыток бескорыстно помочь мне, выслушать, размотать клубок и направить мою агрессию в правильное русло. Дальше уж обстоятельства сами собой сложились, нужно было лишь подтолкнуть их в нужный момент: сначала я напомнила о своём владении журналом всем, кто об этом забыл, потом стала встречаться с инвесторами вместе с Гарольдом, а уж после и к литературному делу вернулась. Стайлс вроде как не противился, но глаз на мою работу косил недовольный — очень уж ему хотелось, чтобы я прекратила общаться с привередливыми авторами. Но шли недели, он видел, как ценно для меня то, чем я занимаюсь, и прекратил воротить нос на мой заработок. Я зачитывала ему отрывки из книг молодых писателей, которые сильно меня трогали, в которых я видела потенциал, водила с собой на презентации и элитарные сборища литературоведов, знакомила с талантливыми мира сего, и его уверенность в собственной правоте рухнула перед моей непоколебимостью. Чуть опосля все тот же литератор, обращавшийся не раз к Гарольду с предложением издать его книгу, написал мне, прося как-то повлиять на своего подчиненного, тем более что тот возобновил свои статьи в журнале. Я отнекивалась, дескать, не могу решать за другого человека, но мужчина оказался настойчив. Мы встретились и стали обмозговывать, как бы нам подобраться к Стайлсу — я тоже считала, что он достоин звания Автора, но моего влияния было недостаточно. Хранилась в Хаззе какая-то потайная кладовая, где прятались его амбиции о писательском мире. Главное, я сама видела в глазах желание, но голос озвучивал другую фигуру речи. Возможно, он опасался провала, кто ж его разберет. Может быть, не считал себя достаточно образованным и эрудированным, чтобы позволить замахнуться на такое. Может, не хотел давать надежд и вертеть хвостом перед детьми, выбирая синицу в редакторском кресле, отпустив журавля парить в небе, недоступном для него. Может, хотел выглядеть стойким кремнем и уверенной опорой, а не тем, кто сидит на облаке и мечтает о невозможном в свои-то сорок лет. Но было ли оно столь невозможным? Я давно уверилась в обратно, не раз поднимала эту тему за ужином, и когда это происходило, весь вечер и ночь после он дулся и ночевал в комнате Бри. Ему думалось, я нарочно ворошу бесенят, таким образом выставляя его перед детьми дураком. Дело было серьёзное. Однажды я не выдержала и в одну из таких ночей пошла к нему. Села рядом и честно сказала, что вижу в нем потенциал, что хочу помочь найти свою дорогу, что для меня важно видеть его счастливым, а не дерганным оттого, что очередной номер не успевают сдать в печать, что готова лично заняться его творением и приложить максимум усилий и связей, только бы его труд попал в нужные руки. Он долго сопротивлялся. Честно, искренне, без утайки открывая мне свои опасения. А во время изоляции всё выровнялось — по естественным причинам журнал приостановил свое существование до тех пор, пока все не образуется, у нас обоих появилось свободное время. Тогда-то я и напомнила: не пора ли взяться за реализацию давнего плана? Эйч юлил, изворачивался, да в итоге все равно сдался, ведь сам сильно хотел опробовать свои силы. Я пообещала не мешать — и держу свое слово. Не лезу сама и детей стараюсь чем-то занять, даю ему время сосредоточиться на важных мыслях, которые он мог бы превратить в нечто стоящее. Гарольд может, я это точно знаю — прочитав дневник, который он вёл для Розет в Индии, лишь сильнее убедилась в своих догадках. Теперь главное, чтобы он сам в себя поверил и позволил событиями развиваться естественно и непринужденно. — Ну все, все, отводи уже взгляд, — смеётся Клементин, помогая мне усадить Бриджит в тёплый бассейн. — Будем купаться? — Что? — захваченная врасплох, я недоумевающе нахмурилась, слишком резко поворачивая к ней голову. — Дорогая, все видят, как ты на него смотришь, — крамольно произнесла девушка, а её муж на заднем фоне с умиленной улыбкой мне подмигнул. — И если он это сейчас заметит, уж совсем неловко окажется. Дождитесь ночи, голубчики. Я перевела глаза обратно на Стайлса, подмечая, что тот пытается сконцентрироваться на словах Патрис, но один раз поймав мой взгляд, больше не может его отпустить. И вовсе не сексуальный подтекст был в моих мыслях. Я задумалась совсем о другом, только что толку оправдываться — все равно не поверят. Словно воришка я вновь кошусь на Гарольда, рассматривая чернильные татуировки на его руке, уплывающие ровной и гладкой волной под короткие рукава белой футболки. Говорят, после тридцати в женщинах расцветает сексуальность. Так вот, в некоторых мужчинах она не спит и на пороге куда более серьёзного возраста. На Хазза до сих пор взглядывают молоденькие девочки и мальчики, его кудрями по-прежнему восхищаются фотографы, его лицо привлекает стилистов, фигура — модельеров. Я и сама считаю его столь же красивым, харизматичным и очаровательным, одни ямочки выглядят ожившей поэмой, о его ключицах и шее в пору писать стихи. Бернард передал сыну хорошие гены, он и в пятьдесят будет воровать сердца. Моё все никак не отпускает. -…я тебе покажу сейчас, к отцу он идти не собирается, видите ли! Взрослый он уже, видите ли! Сам принимает решения, видите ли! Дверь личного кабинета Гарольда отворилась, и в неё с шумом вбежал Рид, подгоняемый сзади ремнем Бернадет. Не знаю, где она такой выискала: с огромной пряжкой, с крепким кожаным плетением, длинный и хлесткий. Все внутри меня сжалось от дурного предчувствия. Бабушка никогда не появляется с хорошими новостями, никогда не вызывает положительные эмоции своим приходом. Я постаралась отвлечься и повернулась к Бриджит, омывая её плечики тёплой водой, ладошки вспенивая душистым мылом, тщательно оттирая от них въевшуюся грязь, но в затылок то и дело доносились звуки напряженной перепалки. Я так усердно делала вид, будто не замечаю её, что до боли стискивала пальчики дочери. Она промычала недовольно, стараясь выдернуть их из крепкого захвата, постепенно увеличивая громкость своих просьб отпустить. Я словно в транс впала от морального давления. Теперь оно проецировалось не только на меня, но и на моих детей. — Бернадет, неужели это не может подождать десять минут? Я занят, — сдержанно произнёс Стайлс, плотно сцепив зубы. Звук вышел глухим и кротким. — Тебе категорически наплевать на детей? Хорóш отец, всем бы таких! — В приличном обществе люди дают друг другу высказаться. И сейчас это необходимо Патрис. А Рид не горит желанием разговаривать. Приходите оба позже, когда созреете. — Хотя о чем я толкую… Ты их прорву лет не видел, и ещё столько же не видел бы с удовольствием. — Рид, иди в свою комнату. Мы обязательно поговорим, но позднее, — твердым тоном приказывает Гарольд. — Извини, Патрис. Ты можешь продолжать. Дверь вновь звучно хлопнула и меня отпустило. Внутренний нерв разжался, разгладился, ослаб. Я спокойно выдохнула, наконец замечая краски вокруг себя: тёплое солнце, пение птиц, шум леса в нескольких метрах от дома, приятные ароматы цветущих деревьев в саду. Бриджит весело хлюпала ладошками по прозрачной глади воды, смеясь от разлетающихся в разные стороны брызг. Они попадали мне на кожу, на шерсть собак, на волосы Ганса, присоединившегося к нам. Лезарк издавал забавные звуки ртом, кривляя ретвиверов и саму девочку, отчего та заливалась соловьем. Мне радостно отвлекаться на них — в их мире все было так просто и понятно. Очередной окрик сына вогнал шпору мне в хребет. — Да убери ты от меня руки, старая карга! — взвопил Рид уже в коридоре. — Чего пристала? — Ещё раз увижу сигарету в твоих руках и я тебя ими накормлю! — Берни решила управлять многотонным ледоколом. Возомнила, что именно у нее это получится. — Да пошла ты. Он потихоньку становится страшным кошмаром под стать своему отцу. Циничный, холодный, неприкасаемый. Слова метят прямо между лопаток, застревают в позвоночнике, припечатывают к земле, не давая скрыться из виду и незаметно уйти. Сердце не выдерживает гонки, сбиваясь с ритма. Я прекрасно осознаю масштабы надвигающейся катастрофы — тайфун всегда начинается с невинных дуновений ветра. Заправляю за ухо прядь волос, позволяя прерваться на глоток яблочного сидра. Сладкая алкогольная жидкость смачивает губы, оставаясь едва уловимым ароматом в трещинках, медленно проскальзывает вдоль языка, а оттуда разносится по организму, взбадривая сонное тело. — Софи, повлияй как-то на сына, он совершенно невменяем, — жалуется женщина, подбираясь ко мне с ремнем сзади. Меня она тоже будет бить? Так не впервой уже, мне знакомы эти ощущения с детства. — Хорошо, — не желая являться камнем преткновения, сухо соглашаюсь, лишний раз не вступая в скандалы. — Прямо сейчас! — Я занята. — Пока вы оба заняты, Рид делает, что пожелает! Хоть один может заняться им? — Мы с этим разберёмся. Это не срочно, — настаиваю, вымывая локотки Бриджит от зелёных разводов. Малышка исподлобья глядит на прабабушку, будто чувствуя, что меня хотят у неё отнять. Подвигается ближе, пока Ганс обдает водой её спину, касаясь моего плеча своим, в немом жесте выказывая поддержку. Он буквально заклинает держать себя в руках, что мне всегда даётся с трудом, особенно в моменты, когда меня начинают нечестным образом в чем-то упрекать. И вдруг до меня добирается мысль, что я всегда жила по такому принципу. Я всегда хотела добиться расположения своих родственников, совершала добрые поступки, заступалась за них, потому что очень хотела, чтобы они увидели, какая я на самом деле и как отношусь к ним. Только это никогда не работало — они никогда не замечали. Этот сокрушающий результат моих действий едва ли не сбил меня с ног подобно поезду. Я всю свою жизнь тратила на то, чтобы доказать — я достойна любви, полюбите меня, пожалуйста. Почему вы только кричите и злитесь на меня постоянно? Что я вам плохого сделала? Я едва не расплакалась прямо на глазах у Лезарков, которые по лицу понять не могли, что за война происходит у меня внутри сейчас. Каждый мой шаг в заступничестве был спровоцирован желанием добиться расположения. И мамы, и бабушки, и брата, и детей, и Гарольда… Даже если мои помыслы чисты, я трачу все свои силы, пытаясь им всем доказать, что я хорошая. — Какая же ты безответственная мать! Родить — родила, а воспитывать кому? Не раздражай меня, не то и тебе всыплю хорошенько, не посмотрю, что тридцать пять скоро. Ты же утром мыла её, прошло часа три, а она опять запачкалась? — Ей четыре года, она не может, как ты, сесть в кресло и сидеть. Ей хочется изучать мир — глазами, руками, ногами, носом. То, что она пачкается — совершенно естественно. Сейчас мы её помоем и станет чистенькая, — ворковала Клементин, целуя Бриджит в щечки. — Да как же мыть можно, когда эта псина в воде по пояс с грязными лапищами! Вы соображаете вообще, сколько микробов Бриджит подхватит? Я уже ничего не слышала, безмолвно поглаживая кудрявые волосики дочери. Их мягкость убеждала меня, что все в порядке и под контролем. Я нужна и мной дорожат. Было неприятно, что Лезаркам приходится выслушивать подобные семейные склоки, но я знаю, — они давно не обращают на это внимания. Они находятся в доме на законных основаниях, с Гарольдом в хороших отношениях, уже познакомились с его семьей и наладили дружеские связи. В отличие от меня, Клем сумела понравиться Констанции и найти общие темы для разговоров с Бернардом. Меня они по-прежнему презирают, в этом нет ничего нового или удивительного, я не могу заставить людей относиться к себе иначе, когда они упорно не замечают мои стремления и лучшие побуждения. Мне больно, но любая боль в итоге утихает. Ничто не вечно, кроме всеобъемлющего одиночества. Так что я буду бунтовать до конца. — Ты находишься в моем доме, ешь мою еду, сидишь на моем стуле. И пока ты это делаешь, рта не имеешь права открыть против. Закончив мыть Бриджит, до моего уха вновь донесся грубый голос Стайлса, но теперь он звучал слишком близко. Я подняла голову, найдя глазами мужчину в нескольких метрах от себя. Аккуратно поднялась, закутав девочку в полотенце, и крепко стиснула её пальцами, опасаясь, как бы в самом деле кто-то не посмел протянуть к ней руки и забрать у меня. — Куском хлеба вздумал попрекать? У тебя все это есть исключительно благодаря моему журналу. Какое у тебя было право возвращаться в него? — Какие подарки мне делает моя будущая жена, тебя не касается, — расчетливо брызнул ядом Эйч, точно зная, насколько это возмутит Бернадет. Та побелела от негодования. — Долго же ты зрел для женитьбы! Решил узаконить победу над нашей семьёй? Окрутил идиотку, опузатил, а она и уши развесила. Только не забывай, что я ещё жива, и пока я здесь, не прекращу бороться за редакцию! Понял? Запомни, ты на посту временно, я все сделаю, чтобы тебя там и близко не было. — Между сотрудников опрос не забудь провести, с кем им лучше работается, а потом уж пытайся напугать. Уйду я — уйдут все, это я тебе скажу без поисков доказательств. — Да и к черту тех, кто на твоей стороне. Они слепые и неразумные существа. — Пожалуйста, перестаньте, — взмолилась Розет, выходя из дома вместе с Ридом. — Бри почти уснула, а от ваших криков она постоянно открывает глаза. — Вот и отлично, пусть с малых лет видит, каков папаша. Заделать смог, а вот воспитать!.. — женщина пригрозила ремнем в мою сторону, делая шаг навстречу. — Ты мне рот не закрывай, я говорю то, что считаю нужным, я говорю правду! Или ты опять мой дом подожжешь? — Только на этот раз ты будешь заперта внутри и не выберешься живой, — осевшим от эмоций голосом прохрипел Гарри. Я крепко обхватила Бриджит, прижала её к себе, отвернулась от конфликтующих, от ужаса захлопнув ресницы. Успела заметить, как перекосилось лицо Ганса, как приоткрыла рот в изумлении Клементин, как испугалась Розет. Все внутри меня задребезжало, затарабанило, заходило ходуном. В желудке все вертелось и кружилось от волнения. Бегло провожу пальцами по животу, даже сквозь ткань домашней пижамы чувствуя гудящий свист между ребрами. Я озябла, перенервничала, затряслась, зажмурилась, лбом втискиваясь в лоб Бриджит. Стиснутые челюсти прорисовали объемные желваки на мужских скулах, косточки заострились, демонстрируя твердый подбородок. Мне стало страшно. — Ты слышала это? Будешь свидетелем. — Не буду. Папа ничего плохого тебе не сделал, ты на него постоянно первая нападаешь, — открестилась Розет, все так же стоя на веранде. — Да тебе откуда знать, мелюзга? Твоё дело в уголке сидеть и ждать, пока твоего мнения спросят. Пряжка ремня шлепнула по воздуху, раздался живой, саднящий нервы крик. Я вздрогнула, мотнув головой назад, чтобы посмотреть, что произошло. Розет держалась за предплечье, сморщившись от болезненных ощущений, без единого писка роняя непримиримые с жестокостью слезы. Рид находился рядом, надежно заслоняя её собой от очередного удара, Гарольд до хруста сжимал запястье замахнувшейся бабушкиной руки. — Я не знаю, в каком обществе тебя воспитывали, но бить своих детей я не позволю. Возможно, в твоём окружении считается нормой поднимать руку, оттого и внук делает это постоянно безнаказанно, но в этом доме скорее ты получишь по загривку, чем кто-то из них. — Пару раз по заднице дать можно, ничего смертельного не произойдёт! Нам всем давали, и ничего, адекватными выросли! Как же иначе? — Ты собираешься зашугать ребёнка, чтобы он потом своей тени боялся. Она заикой из-за тебя станет, а когда повзрослеет, превратиться в то, что из себя сейчас являет твоя внучка: злая, мстительная, неуравновешенная истеричка. Ты и только ты в этом виновата, твоё воспитание, моральные устои в твоём доме. Ты не смогла уберечь дочь и окружить её заботой, из-за чего она стала в точности твоей копией. Ты не сумела защитить внучку, которая с детства наблюдала за вот таким решением всех проблем — ор, избиение, унижение, упреки. А теперь ты предъявляешь претензии, что она не такая, как тебе бы хотелось! Нужно было раньше думать, когда ты позволяла себе бросаться такими словами в её адрес, что вздернуть петлю на шее охота. И ты до сих пор так поступаешь! О какой адекватности, блять, идёт речь? Я тебя саму в бараний рог сверну, если ты ещё раз протянешь к кому-нибудь из них руки и попытаешься научить уму-разуму. Распаляясь от возмущения, он отпихнул женщину от себя, вырвав из её рук ремень. С нечеловеческой силой стегнул по спине Бернадет пряжкой, вынуждая выгнуться в истошном крике. Я содрогнулась от этого звука, пряча лицо расплакавшейся Бриджит в своих волосах, не давая смотреть на отца. Она уцепилась маленькими ручками в мою шею, рыдая от незнакомых ноток в голосе мужчины — с ней он всегда был ласковым и тихим, говорил вполголоса, шептал, улыбался, игриво сердился, но никогда не повышал тональность, а тем более не кричал и не ругал её. Теперь же она, как и я, была напугана силой его свирепого раздражения, жалась ко мне и всхлипывала, ловя ухом непривычные звуковые волны. Страшно. Нам всем было страшно. Только Лезарк и Рид, сомневаясь, не знали, как им лучше поступить в сложившейся ситуации: влезть или промолчать. — Пусти сейчас же, — запричитала незнакомая мне женщина, что лишь смутно напоминала своим обликом мою бабушку. — Пусти, сволочь, пусти! И хорошо, если станет бояться — хоть какая-то управа. Что же в этом плохого? Дети должны уважать старших! — Уважение завоевывается другими поступками, — рявкнул Стайлс, уже со всем усердием опуская ремень на спину Бернадет. — Протяни к ней ещё раз руку, давай! Я отдала Бри Клементин, тревожно торопясь к Гарольду. Это не закончится ничем хорошим, он её сейчас убьёт и дело с концом. Нельзя этого позволить. Пересекая быстрыми шагами расстояние между нами, надвигаюсь в эпицентр смерча. Под гневливый лай собак обхватываю плечи Хазза руками, разве что не прыгая сверху, оттаскивая его к себе всеми силами. Он сопротивляется, не видит моего лица и размашисто отпихивает лопатками назад, на что я теснее вталкиваю себя в его тело, не сдаваясь. Он должен остановиться, иначе у Бернадет будет возможность привлечь его к ответственности за совершенные действия, особенно, если останутся следы. Он не такой, как я. Я редко выражаю свою любовь стандартными методами, все как-то легче внутри это носить, чем проецировать на других. Мне привычнее говорить в лаконичной форме свои претензии и пожелания, молча выслушивать и давать свой ответ, тихо обижаться и громко это демонстрировать в периоды накопления злости. Я злопамятна и никогда ничего не забываю, даже если мирюсь с человеком; если он пытается меня задеть, сразу становлюсь в защитную позу и выпускаю шипы. Предлагаемые жизнью обстоятельства отточили во мне циничность и прагматичность. Я все больше становлюсь похожа на мать. — Любимый, отпусти её, я прошу тебя, — сбивчиво шепчу на ухо, останавливая звериные движения его рук. — Прекрати, пожалуйста, пусти. Пусть уходит, пусть заберет все, за чем пришла, только перестань. — Папочка, — предприняла попытку привлечь внимание отца Бри, потянув к нему ладошки. — Убери ремень, пап, пусть она уйдёт, — процедил Рид, хотя по выражению лица было видно, что он не против присоединиться. Но кулак Эйча как будто заклинило, все его тело замерло, он не двигался, но и не отстранялся. Пока мужчина тяжело дышал, я опустила ладони на крепкое запястье, по одному разжимая длинные пальцы — от усердия внутренняя сторона ладони покраснела, переплеты ремня протерли в некоторых местах кожу, на её месте появились впадинки. Ганс подсуетился и увел хромающую Бернадет в дом — зализывать раны и возвращать себе надменный вид. Клем занялась качанием Бриджит, Рид обнял дрожащую Розет, стараясь утешительным бормотанием усыпить её боль в плече. Гарри не слышит никого, кроме себя, когда его психическое состояние близко к срыву: чёрные глаза, зловещей тьмой буравившие пустое пространство перед собой, где недавно стояла бабушка. Угрожающий нефритовый взгляд все ещё не остыл, полыхая решительным желанием отплатить за причиненный его семье хаос. — Позволь мне убить её, — наконец отвечает тихо, гортанно, уверенно. — Она не оставит нас в покое. Не прощай хотя бы в этот раз. Такое нельзя прощать. Я осторожно откинула ремень в сторону, обходя грузную фигуру Стайлса. Обняла побелевшее лицо, провела пальцем вдоль посиневших губ, коснувшись их коротким поцелуем. Пригладила пряди волос назад, обнажая знакомые очертания подбородка и скул, лба и щек. — У тебя есть семья, ради которой ты должен контролировать себя. Понимаешь? — Семья, говоришь? — как-то неразборчиво и надменно хмыкнул Стайлс. — Семья, — злобно буркнул Рид, подтверждая мои слова. — Тебя посадят из-за этой твари, а ей, как обычно, ничего не будет. Она — жертва, а все вокруг нападающие. И никому неважно, что она своим языком разъятрит самые чувственные тайные углы внутри, по факту она невинная овца. Гарри настороженно повернул голову к сыну, тяжело дыша сквозь стиснутые губы — признак внутреннего волнения. — Ты охеренно зол на людей, которые лезут к нам, пытаешься всеми силами защитить, и это ценно. Но если ты продолжишь так же, она победит, ты сядешь, а мы опять останемся одни. Неужели ты сам не видишь, что это очередная провокация? Бернадет хотела получить реакцию либо от тебя, либо от мамы, и если она сдержалась, то ты взорвался. Не успев остановиться, однажды ты перейдёшь черту. Это будет последняя точка в миллионе запятых. — Что ты предлагаешь? — Не пускать на порог, — сосредоточенно ответил Рид, растирая предплечья сестры ладонями. — У нас же есть охранники. Зачем они нам, если не для таких ситуаций? Бриджит подала знак, что присутствует в разговоре, громко всхлипнув. Гарольд отшатнулся от меня, оставляя в одиночестве, быстро и резко двигаясь в направлении дочери. Забрал её из чужих рук, притянул к себе, обхватывая сильно маленькое тельце, желая успокоить и оградить от всего негатива, за которым ей пришлось наблюдать последние мгновения. Та тоже крепко обняла отцовскую шею, лишь немного успокоившись; продолжала дрожать, вздрагивать, плакать, однако уже тише и не навзрыд. Эйч коротко взглянул в мою с детьми сторону, но стоило лишь краем глаза заприметить меня, как его разглаженный лоб вновь наморщился. Казалось, он бы убил любого, кто бы посмел сейчас приблизиться к ним с «его Бью». Сквозь лавину внутреннего сопротивления я отвела взгляд, понимая, что уступаю тем самым. Мне пора привыкать, что теперь у Стайлса появился новый смысл жизни. И это уже не я. Он отец и дорожит своим сокровищем, не собираясь никому его отдавать. — Мам, они больше не посмеют тебя тронуть. Никогда. Я опустила плечи, закрыв ладонями лицо, расплакалась от досады, как вдруг Гарольд развернулся и целенаправленно пошёл на меня с дочкой на руках. Все внутри меня вытянулось по струнке, не зная, чего ожидать. Поравнявшись со мной, мужчина приник глазами к моему лицу, сосредоточенно исследуя глазами черты. Я не могла понять, благодарит он меня за сдержанность в ссоре с бабушкой или осуждает. Зелёный малахит опустился к губам, а потом обратно поднялся к глазам, не отпуская мой взгляд, не позволяя отвернуться, словно проверяя на прочность, испытывая тяжёлым экзаменом. С другой стороны точно такими же взглядами одаривали меня наши дети. Я разрывалась, теряясь в эмоциях. Они не хотят меня больше видеть? Считают, что я испортила им всю жизнь? Надеются, что я найду выход из ситуации, что стану защищать нашу семью ценой своей жизни? Мне придётся встретиться с бабушкой ещё раз? Я даже не знаю, смогу ли я. — Ты выйдешь за меня? — Что? Задаю вопрос с каменным выражением, потому что почти на девяносто процентов уверена — ветер на верхушках деревьев играет с моим воображением и доносит другой смысл слов. — Я не хочу, чтобы тебя связывало с этими людьми хоть что-то. Ты не такая, как они, а значит не должна носить их фамилию. Они испоганили всё хорошее и светлое в тебе, что я видел в первый день нашего знакомства. Они сделали тебя опасливой, тревожной, а теперь ты постоянно грустишь, осознавая, что они даже спустя много лет имеют над тобой власть. Это не так. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива. Позволь мне делать тебя счастливой каждый день, делать что-то для, а не против тебя. Я не хочу, чтобы они врывались в наш дом и подрывали внутри все, что мы с таким трудом строим. Дай нам шанс полностью отделиться от них. Бриджит следила за отцом, пока он говорил, а потом потянулась ко мне, сидя у него на руках. Окольцевала мою шею крошечными ладошками, вжимаясь мягкой щечкой в мою щеку. Ничего не значущий жест вызвал новый вихрь эмоций в грудной клетке, будоража мои воспоминания и ощущения. Я снова заплакала, ведь никогда раньше подобного не испытывала. Когда мой отец сидел с нами за столом, я должна была понимать, что это семейный ужин, но не понимала — родители бросали друг на друга сердитые взгляды и молчали, чтобы мои уши не слышали их скандалов, а по-другому беседовать они не умели. Когда мой папа катал меня на санках, мама всегда стояла в стороне, боясь испачкаться или замерзнуть в снегу, а потому ждала, пока мы нагуляемся. Когда мы с Николь ходили по магазинам, папа запирался в машине, потому что их взгляды на семейный бюджет сильно отличались, а значит, скандалов было не миновать. Я никогда не чувствовала, будто нахожусь в семье, будто меня окружает любящая ячейка общества, где люди уважают друг друга. Сейчас, стоя на заднем дворе и смотря на Гарольда, крепко державшего нашу дочь, чтобы она не упала на землю, а та, зная, что может доверять отцовским рукам, обнимала меня, только бы её мама не плакала, я знала, что окружена семьёй, где мной дорожат. Это тоскливое чувство застряло посреди горла и в мыслях, спутывая нитями последние двадцать пять лет. Рид приобнял одной рукой плечи Розет, тогда как вторая не сводила с меня глаз, самозабвенно ожидая моего ответа. Для неё моё решение действительно являлось важным — она единственная целиком и полностью на стороне Гарольда. Патрис до сих относится к Стайлсу настороженно, Рид учится находить с ним общий язык, Бриджит слепо обожает, но Розет… Она любит его осознанно, искренне, честно всем своим сердцем, которое уже давно открыто для мира и для него в частности. — А уже достаточно времени прошло? — с лёгкой улыбкой полушепчу, пальцами вытирая слезы в уголках глаз. — Или нужно немножко подождать ещё? — Если мои слова обидели тебя тогда, прости. Мне казалось, я достойно аргументировал, давая понять, чт… — Я согласна, — обрываю его раньше, чем он успеет наговорить много лишнего и уже давно не имеющего значения. — Конечно, я согласна, мой достойный мужчина. Я хочу любить тебя официально, не скрываясь и не таясь. Поворачиваю голову к сыну, вопросительно взглянув в его суровое лицо: — Можно? — Бриджит нужно переодеть в тёплые вещи, ветер поднимается. Мы отнесем её в дом, — предосудительно зыркнув на отца, он наконец-то ослабил твердый разворот плеч. Я могу считать это положительным ответом? Скорее всего, да. Я сглотнула сухость в горле, оставшись наедине с Гарольдом. Все как-то незаметно ретировались из виду и несмотря на то, что я хотела этого, когда получила пространство для нас двоих, стушевалась, вжав голову в плечи. Он выглядел таким огромным и значительным на фоне своего дома, высоким и уверенным в своих действиях и решениях, в нашем будущем. Я мечтала прикоснуться к нему, но… почему-то держалась на расстоянии. Полагаю, в крови гудел страх, что мне все лишь кажется, что мы не говорили всерьёз, что мы не получим эту возможность на общие счета, совместное жилье и одну фамилию на двоих. Мне не знакомы подобные чувства, они вызывают опасения. Неужели он станет тем самым мужчиной, который нашел в себе достаточно уверенности, чтобы повести меня к алтарю? Чтобы встать на мою сторону? Чтобы соединить свою жизнь со мной? — Я люблю тебя, — озвучиваю вслух раньше, чем успеваю разубедить себя мысленно. — Очень люблю тебя. Уже давно. — Меня вчера Бью спросила, почему на детских фотографиях с тройняшками меня нет, — проведя пальцами по моему подбородку, Гарри сделал шаг вперёд, приблизившись ко мне. — Я в двух словах объяснил, что мы с тобой давно любим друг друга, но не всегда были вместе. Я действительно в это верю. Уголки моих губ дружелюбно подскочили вверх, стоило ему поцеловать их. Руки сами направились к волосам, откидывая пряди назад, на макушку, открывая маленькие морщинки на лбу и впадинку между бровями. Губы самозабвенно ответили, утягивая за собой в чувственный поцелуй, тогда как ладони переметнулись на ключицы, шествуя вдоль контуров знакомых татуировок и родинок. Иногда накрывает волной любви так сильно, что, мерещится, умереть за них могу. Однако правда в том, что ради них нужно жить, отдавать себя, заботиться, нужно быть честной и верить, что все получится. Такой нежностью укутывает, что держаться невозможно, хочется целовать, обнимать, быть рядом. Мой, мой, мой. Мы всегда любили друг друга, просто не всегда были вместе. Он и я против всех, кто не согласен. Его свирепо рычащий желудок нарушил несостоявшуюся неловкую паузу между нами. Патриша научила меня первым делом кормить, а потом уже вести беседы. Опираясь на её опыт, я так и делала — сначала кормила, следом выдвигала свои мысли и предложения, серьёзные или не очень. Стайлс, как и любой другой мужчина, тратит огромное количество физических сил каждый день, чтобы их восстановить нужен плотный завтрак, обед и ужин. Обычно я готовлю сытный завтрак и обед, а ужин — легкий, но питательный, не нагружающий организм перед сном. Однако по сегодняшнему звуку организма ясно, что его не кормили долго. Стайлс лишь на словах заботится о себе, а на деле опять всю прошлую ночь сидел над изучением деталей для своей книги. Вся соль в том, что он в восторге от своей работы, и как бы ни пытался это скрыть за безразличием, ни на какую другую профессию это уже не выменяет. Когда мы поднялись в дом, он уже утих: Ганс и Клем уединились с сынишкой на чердаке, Патрис говорила с подругой по видеосвязи, Рид и Розет смотрели фильм в гостиной, Эджертон нарезала овощи для экспериментального блюда, о котором рассказывала нам уже несколько дней кряду. Бриджит ползала по кровати в нашей спальне, но нужно отдать Риду должное, они и правда её переодели в комбинезон и свитер. Моё эмоциональное состояние было на нуле из-за сильных переживаний, по лицу Гарри тоже стало понятно — он не настроен говорить обо всем, что произошло внизу с Бернадет, более того, видно, что он ничуть не раскаивается. В ожидании ланча мы залезли под плед, решив переждать дождливые тучи в теплоте и тишине, которые не смогли бы нам обеспечить в обществе других людей. Иногда нужно просто остаться в одиночестве и настроение вмиг улучшится. Мне довольно сложно отдыхать в присутствии даже близких друзей, только когда нам никто не мешает. Стайлс уложил голову на моё плечо, пока дочурка уселась на него сверху и с увлечением рассказывала, где они с Такером провели утро, бегая наперегонки. Холодная ладошка под пледом поползла вверх вместе с легким платьем, оголяя моё бедро, хотя сам мужчина с невозмутимым видом слушал Бью, сосредоточенно кивая головой, когда того требовал рассказ девочки. Я не смогла сдержать радостной улыбки, ощущая, как большой палец умиротворенно поглаживает кожу на внутренней стороне моего бедра. В маленьком жесте хранится столько домашнего спокойствия, которое я могу испытывать только с ним. Наверное, это и называют долгосрочной любовью — когда один человек снова и снова возрождает в тебе эти чувства каждый день. Я приложила губы к его лбу, сгибая руку в локте и прокручивая на пальчиках маленькие завитки родных кудряшек. Свободной рукой поймала ладошку Бриджит, переплетая её со своей. Почему я столько времени требовала больше? Вот же оно, моё счастье, его не нужно добиваться или «позволять дарить», оно уже есть у меня. Я никому на свете не нужна, кроме этих людей. Они любят меня перманентно без причины в любом состоянии и настроении. Я имею для них ценность, мне не нужно добиваться этого каким-то образом, не нужно демонстрировать свои умения, продумывать план мести и отвоевывать внимания нечестным способом. Они любят и мне большего не нужно, под их взглядами я и сама люблю сильнее, ярче, отчётливее. Моё сердце открывается благодаря теплоте, направленной в мой адрес. Я бы хотела изменить все, что натворила много лет назад, хотела бы никогда не войти в ту комнату, не знакомиться с Гарри и не рушить его отношения с мамой. Возможно, именно из-за моего самоуправства все сложилось так, как сложилось. Но положа руку на сердце, я клянусь её памятью, я сделаю над собой усилия, чтобы он больше никогда не пожалел, что он со мной, а не с ней. -…а ты не боишься, что мама на это скажет? Вдруг она против? — игриво хихикает Эйч, щипая Бри за щечку под звучный детский смех. — Клянусь, — киваю сама себе, подтверждая результат долгих размышлений в голове. — Не рановато ты свадебные клятвы репетируешь? — Стайлс саркастично изогнул бровь, но это чувствовалось, как доброе подтрунивание, а не серьёзный упрек. Я притянула его голову ближе к своей шее, щедро запуская ладонь в медовые волосы. Зажмурилась, ощущая, как пульсирует горячая венка на виске. Мои друзья. Мой мужчина. Мои дети. Мой дом. Моя семья. Мне, как оказалось, так мало нужно. Покидать пределы нашей спальни и то нет потребности. Все уже здесь, только бери. Озорные ямочки показались наружу и я с восхищением вздохнула, ткнув пальчиком в одну из них. Харри Бо до сих пор рядом со мной и это возвращает меня в детство.